Мертвые гримуары туманных гор

Ступени были неровными, скользкими от плесени, и Элайджа нащупывал каждую подошвой, прежде чем перенести вес. Лом в правой руке казался единственной точкой опоры в мире, который расползался под ногами. Фонарь раскачивался, бросая тени, что прыгали по стенам, как испуганные звери. 

Шёпот становился громче. 

Не слова — обрывки, осколки, звуки, что складывались в ритм, похожий на молитву, но вывернутую наизнанку. Элайджа чувствовал вибрацию в зубах, в костях черепа, как будто воздух пел на частоте, не предназначенной для человеческого уха. 

Он насчитал тридцать ступеней. Сорок. Пятьдесят. 

Стены сузились. Сначала он мог идти, не касаясь их плечами. Теперь приходилось поворачиваться боком, протискиваясь в щель, такую узкую, что камень скреб по рюкзаку, по куртке, по лицу. Плесень светилась зелёным, и её свет ложился на кожу мертвенным налётом. 

Шёпот стих. 

Тишина упала внезапно, как обрушившийся потолок. Элайджа остановился, замер, прислушиваясь к собственному дыханию — оно было слишком громким, слишком живым для этого места. Он поднял фонарь. Свет выхватил из темноты последнюю ступень, а за ней — пол. Не земляной, не каменный. Деревянный. Доски, тёмные от времени, уложенные плотно, без щелей. 

Он шагнул вниз. 

Нога ступила на доски, и звук был глухим, мягким, как по ковру. Элайджа повёл фонарём влево, вправо. Комната — если это можно было назвать комнатой — оказалась небольшой, шагов десять в длину и столько же в ширину. Потолок низкий, давящий, с балками, прогнувшимися под тяжестью веков. Стены из тёсаного камня, покрытого той же светящейся плесенью, что и лестница. Но здесь её свет был тусклее, приглушённый, как будто кто-то накинул на лампу тряпку. 

И в центре — алтарь. 

Не католический. Не православный. Каменная плита, грубо вытесанная, без всяких украшений, без креста, без символов, которые Элайджа мог бы узнать. Она стояла на низком постаменте, и на ней, вытянутые в ряд, лежали три книги. 

Гримуары. 

Элайджа шагнул ближе. Фонарь дрогнул в руке. Книги были большими, в переплётах из тёмной кожи — не дублёной, а грубой, как будто содранной с животного и высушенной на солнце. Углы окованы железом, тусклым, покрытым рябью ржавчины, но железо не ржавело так — оно было будто травленым, изъеденным кислотой, оставившей узоры, похожие на письмена. Каждая книга была перетянута железными цепями, намотанными крест-накрест, с замками — массивными, чёрными, без замочных скважин. 

Он опустился на колени перед алтарём. Поставил фонарь на пол. Протянул руку к первой книге — и остановился в дюйме от цепи. 

Кожа переплёта дышала. 

Он видел это. Она поднималась и опускалась — медленно, едва заметно, как грудь спящего зверя. Элайджа отдёрнул руку, но глаза не отрывались от книги. Он ждал, что она откроется сама, заговорит, взорвётся пламенем. Ничего не произошло. Она просто дышала, и это было хуже любого крика. 

— Что ты такое? — прошептал он. 

Вторая книга, та, что лежала в центре, дёрнулась. 

Элайджа отшатнулся, ударившись спиной о край алтаря. Лом выпал из руки, звякнул о камень, и звук разлетелся по склепу, отразился от стен, вернулся эхом — но не его эхом, чужим, искажённым, как будто кто-то повторил удар в другой комнате, глубже, дальше. 

Он замер. Прислушался. 

Из-за стен — не из-за этой стены, а откуда-то снизу, из-под пола, из земли под склепом — донёсся звук. Скрежет. Когти по камню. Медленный, методичный, как будто кто-то огромный точил когти, готовясь подняться. 

Элайджа стиснул зубы. Посмотрел на книги. Три. В железных оковах. Он нашёл их. Он спустился в ад, и он нашёл их. 

Первая книга — та, что дышала. Он снова протянул руку, на этот раз коснувшись железной цепи. Металл был горячим. Не тёплым — горячим, как камень, на котором весь день жарилось солнце. Элайджа отдёрнул пальцы, подул на них. На цепи остались красные следы — не от ожога, а от чего-то, что проступило на поверхности железа, как пот. 

Кровь. 

Железо плакало кровью. 

Он отполз назад, встал на ноги. Фонарь качнулся, свет заметался по стенам, и Элайджа увидел — впервые увидел, что на стенах склепа, под слоем плесени, есть рисунки. Фрески. Сотканные из линий, что вились, переплетались, складывались в фигуры — нечеловеческие, с руками, слишком длинными, с лицами, слишком гладкими, с глазами, нарисованными так, что они, казалось, смотрели на него, куда бы он ни отошёл. 

Три фигуры. Три книги. Три железных окова. 

Элайджа поднял лом. Лом был холодным, и это его успокоило — холод означал, что он ещё жив, что он ещё в мире, где металл может быть просто металлом. Он шагнул к алтарю. Протянул руку, взялся за цепь первой книги — через рукав, чтобы не обжечься. Цепь была тугой, но замок поддался — не от ключа, а от его пальцев, как будто железо узнало его, расступилось, уступая дорогу. 

Он не заметил, что шепчет вслух. Не заметил, что слова — не его. Язык, которого он не знал, лился с губ, заполняя склеп, заполняя тишину, и цепи на первой книге разомкнулись с лязгом, от которого кровь застыла в жилах. 

Цепи ударились о каменный пол, и звук прокатился по склепу, угасая где-то в трещинах стен. Элайджа смотрел на свою руку — пальцы всё ещё были вытянуты, как будто он держал что-то невидимое. Губы шевелились, но слова уже стихли, оставив только привкус металла на языке. 

Первая книга лежала перед ним, свободная от оков. 

Переплёт дышал. Медленно, глубоко, как грудь спящего, и Элайджа видел, как кожа на корешке натягивается и опадает, натягивается и опадает. Он протянул руку — на этот раз не через рукав, голыми пальцами. Коснулся переплёта. Кожа была тёплой, влажной, как лоб в лихорадке, и под пальцами он почувствовал — нет, не пульс, что-то другое, движение, как будто под кожей переплетались тонкие нити, живые, мышечные. 

Он открыл книгу. 

Страницы были не бумажными. Пергамент, старый, желтоватый, с неровными краями, но не тот сухой, ломкий пергамент, что он видел в архивах и библиотеках. Этот был влажным. Маслянистым на ощупь, как будто его вымочили в чём-то, что не высыхало веками. Элайджа провёл пальцем по странице, и след остался — не вдавленный, а тёмный, как от пота, выступившего на коже. 

Строки шевелились. 

Он моргнул. Протёр глаза. Наклонился ближе, поднёс фонарь к самому пергаменту, и свет выхватил письмена — острые, угловатые, с засечками, похожими на когти. Они не стояли на месте. Они ползли. Медленно, как муравьи, перестраиваясь в новые слова, новые фразы, расползаясь по странице, как трещины по льду. Элайджа следил за одной буквой — она изогнулась, вытянулась, превратилась в другую, и смысл строки изменился у него на глазах. 

Он отдернул руку, но взгляд не отрывался от страницы. 

Язык был чужим, но знакомым. Он почти понимал его — слова висели на грани осознания, как имя, которое вертится на языке, но не срывается с губ. Элайджа чувствовал, как они вползают в него, не через глаза, не через уши, а через кожу, через поры, оседая где-то в костях. 

Вторая страница перевернулась сама. 

Он не коснулся её. Она перевернулась, с тихим шорохом, как от ветра, хотя в склепе не было ни сквозняка, ни движения воздуха. Элайджа замер. Смотрел, как новая страница расправляется, как письмена на ней закручиваются в спирали, распадаются на точки, сливаются в линии, и линии эти складываются в рисунок. 

Рисунок был ему знаком. 

Монастырь. Колокольня. Он видел её сверху, с птичьего полёта, но не было птицы, которая летала над этими горами, — рисунок был точным, до каждой трещины в камне, до каждого выбитого окна. Элайджа провёл пальцем по контуру колокольни, и пергамент под пальцем вздрогнул, как живая кожа. 

Книга знала, где он стоит. 

Он перелистнул ещё несколько страниц — пальцы сами потянулись, и каждая страница переворачивалась с влажным чмокающим звуком, оставляя на подушечках маслянистый след. Письмена мелькали, складывались в диаграммы, в чертежи, в символы, которых он никогда не видел, но которые вызывали в голове образы — лица, комнаты, звёзды, сложенные в невозможные узоры. 

На середине книги страница была пуста. 

Совсем пуста. Без единой буквы, без линии, без рисунка, только гладкий, бледный пергамент, чуть светящийся в зелёном свете плесени. Элайджа нахмурился. Повернул книгу, поднёс фонарь ближе, наклонился — и страница вздохнула. 

Он услышал это. Тихий, долгий выдох, как из лёгких, которые не дышали столетиями, и пустота на пергаменте начала заполняться. Буквы проступали из ничего, прорастали, как плесень, складываясь в строку — на языке, который он вдруг понял. 

«Ты пришёл. Мы ждали.» 

Элайджа захлопнул книгу. 

Звук был сухим, резким, и эхо разлетелось по склепу, ударившись о стены, о потолок, о каменный пол. Он держал книгу обеими руками, чувствуя, как переплёт пульсирует под ладонями, как бьётся в такт его сердцу, и сердце колотилось где-то в горле, не в груди. 

Вторая книга на алтаре дёрнулась. 

Он посмотрел на неё — цепи на ней были целы, замок не тронут, но она дёрнулась, как живая, как пойманная птица, бьющаяся в силках. И из-под обложки, из щели между переплётом и страницами, сочился свет — тусклый, серебристый, как лунный, хотя луны не было, не могло быть под землёй. 

Элайджа отступил на шаг. Прижал первую книгу к груди. Лом остался на полу, фонарь качался, тени прыгали, и на стенах фрески — те, с длинными руками и гладкими лицами — казалось, смотрели на него пустыми глазницами, и в них тоже был свет, тот же серебристый, тот же лунный, живой. 

Он посмотрел на книгу в своих руках. 

Пальцы дрожали, но он не выпускал её. Она была тёплой, живой, и подушечки пальцев всё ещё чувствовали движение письмен, их ползучую, настойчивую жизнь. Язык, что он почти понял, ворочался в голове, оставляя следы, как черви в земле. 

— Мы ждали, — прошептал он, и голос был не его. Слова пришли сами, чужие, горькие, как желчь, и книга в руках вздохнула, удовлетворённо, глубоко, как насытившийся зверь. 

Шаги ударили по каменным ступеням сверху — торопливые, неровные, сбивающиеся на бег. Элайджа поднял голову, и свет фонаря метнулся в сторону лестницы, выхватив из темноты фигуру, согнутую пополам, тяжело дышащую. 

Камари. 

Он стоял на нижней ступени, вцепившись пальцами в косяк, лицо белое, как пергамент, глаза широкие, влажные. Куртка на нём была расстёгнута, рубашка выбилась из-под пояса, на лбу блестел пот, и он смотрел не на Элайджу — на книгу. На первую книгу, которую Элайджа прижимал к груди, живую, пульсирующую, дышащую. 

— Нет, — сказал Камари. Голос был хриплый, сорванный, как будто он бежал всю дорогу от подножия горы и не останавливался ни разу. — Нет. Положи её. 

Элайджа не опустил рук. Он смотрел на Камари, и пальцы сами сжимались крепче, впиваясь в тёплый, влажный переплёт. 

— Ты ушёл, — сказал Элайджа. — Ты оставил меня здесь. 

— Я вернулся, — выдохнул Камари. — Я услышал. Снаружи. Горы услышали, как ты читал, и я услышал, и я бежал, и я опоздал, но, может быть, ещё не всё потеряно. Положи книгу, Элайджа. Не читай больше. 

— Я уже прочитал. 

— Нет. Ты не понимаешь, что ты прочитал. Ты не знаешь, что ты открыл. Моя семья... — Камари запнулся, провёл рукой по лицу, смахивая пот, но пальцы дрожали, и дрожь осталась в голосе. — Мой прадед. Тот самый, что слышал скрежет из-за ворот. Он знал. Он знал, что это не монахи скреблись. Это были книги. Книги, запертые в склепе, книги, которые ждали, чтобы их открыли, и они скреблись изнутри, царапали железо, царапали камень, пока он стоял там, снаружи, и слушал. Всю ночь. До рассвета. 

Элайджа молчал. Под пальцами переплёт вздрагивал, как сердце, бьющееся слишком часто, слишком близко к коже. 

— Он знал, что их нельзя открывать, — продолжал Камари. Голос падал, срывался в шёпот. — Ему сказали. Монахи сказали, перед тем как исчезнуть. Не открывай. Не читай. Не смотри. И он не открыл. Он замуровал этот ход, заложил камнями, залил известью, и книги скреблись под землёй ещё три дня, а потом затихли. И он думал, что всё кончено. 

— Но ты здесь, — сказал Элайджа. — Ты привёл меня сюда. 

Камари дёрнулся, как от удара. 

— Я думал... я думал, что смогу. Что я достаточно сильный. Что если я сам приду, сам увижу, сам закрою, то проклятие закончится. Но я не могу войти. Я не могу коснуться их. Ты — можешь. Ты уже коснулся. Ты уже открыл. И книги знают тебя. Они тебя позвали, и ты пришёл, и теперь они не отпустят, если ты не... 

Он замолчал, сглотнул, и на шее, под кадыком, пульсировала жилка, быстрая, неровная. 

— Если я не что? — спросил Элайджа. 

— Если ты не запрёшь их снова, — прошептал Камари. — Кровью. Своей кровью. Как сделал мой прадед. Он не открывал книги, но он их слышал. И горы запомнили его, и проклятие легло на наш род, и каждый, кто носит эту кровь, слышит шёпот, когда подходит слишком близко. Я слышу его сейчас. Я слышу, как они говорят тебе, что ты умный, что ты избранный, что ты поймёшь то, что никто не понял. Не слушай. Это ложь. 

Элайджа посмотрел на книгу. Письмена на страницах шевелились, перестраивались, и ему казалось, что он видит слова — не буквы, а слова, целые фразы, складывающиеся в голове, как мозаика, которую он собирал всю жизнь. «Ты пришёл. Мы ждали.» 

— Ты не понимаешь, — тихо сказал Элайджа. — Я не могу её закрыть. Я только начал читать. 

Камари сделал шаг вперёд. Рука его потянулась к книге, но замерла в воздухе, не коснувшись, — пальцы дрожали, вены на запястье вздулись, и он отдёрнул руку, как от огня. 

— Ты должен, — сказал он. — Пока не поздно. Пока не открылась вторая. Пока они не заговорили все три. Положи её на алтарь. Захлопни. И уходи. Уходи со мной, и мы завалим этот ход, и книги останутся здесь навсегда, и горы... горы замолчат. 

Вторая книга на алтаре качнулась. Цели звякнули, и из-под обложки, из щели между страницами, вытек серебристый свет, как вода, как ртуть, растёкшись по камню тонкой, пульсирующей лужицей. 

— Слишком поздно, — прошептал Камари. — Ты уже прочитал. Ты уже открыл дверь. 

Элайджа смотрел на серебристый свет, на пульсирующую лужу, на книгу в своих руках, и голос внутри, не его голос, но уже привычный, горький, настойчивый, шептал: «Не слушай его. Он боится. Он не знает. А ты узнаешь.» 

— Я не уйду, — сказал Элайджа. — Я не затем шёл сюда, чтобы уйти с пустыми руками. 

Серебристый свет натёк на камень, собрался в лужицу и замер, пульсируя в такт второму гримуару. Цепи звякнули, и книга приоткрылась на ладонь — страницы шелестели, перелистываясь сами собой, как будто невидимая рука искала нужную строку. 

— Не смотри, — сказал Камари. Голос его сорвался, перешёл в шёпот, почти молитву. — Закрой глаза. Закрой книгу. Уходи. 

Элайджа не слушал. Он смотрел на серебристый свет, и свет струился по камню, поднимался тонкими нитями, обвивал ножки алтаря, тянулся к его ногам. Пальцы сами разжались, первая книга скользнула на алтарь, и он шагнул вперёд — к свету, к второй книге, к шёпоту, который становился громче, отчётливее, почти голосом. 

— «Изыди,» — прочитал он. Слова сами пришли на язык, чужие, но знакомые, как будто он знал их всегда — древний язык, гортанный, шипящий, с долгими гласными, которые вибрировали в горле. — «Изыди из тьмы, ибо я призываю тебя.» 

Камари вскрикнул. Элайджа не обернулся. Он видел только книгу, только свет, только буквы, которые складывались в слова, а слова — в смысл, и смысл был чёрен, как бездна, но сладок, как запретный плод. 

Серебристый свет дёрнулся, взметнулся вверх столбом, ударил в потолок, рассыпался искрами. Вторая книга распахнулась, страницы затрепетали, и из неё, из самой сердцевины переплёта, вырвался вздох — долгий, глубокий, как будто кто-то очень старый и очень уставший наконец выдохнул после долгого сна. 

— Нет, — прошептал Камари. — Нет, нет, нет... 

Элайджа продолжал читать. Слова лились из него, как вода из прорванной плотины, и он не мог остановиться, не хотел останавливаться, потому что каждое слово открывало новую дверь в его сознании, и за каждой дверью был свет, знание, истина, которую он искал всю жизнь. 

«Изыди из тьмы, ибо я призываю тебя. Покажи мне лицо своё. Открой мне имя своё. Ибо я — тот, кто ищет, и я — тот, кто найдёт.» 

Стены дрогнули. С потолка посыпалась каменная крошка, известковая пыль осела на плечи, на книгу, на серебристый свет, который теперь кружился вихрем вокруг алтаря. Вихрь рос, набирал силу, завывал, и в этом вое Элайджа слышал голоса — не один, а сотни, тысячи, все вместе, все сразу, переплетённые в один сплошной, невыносимый звук. 

Камари бросился вперёд. Он схватил Элайджу за плечо, дёрнул, пытаясь оттащить от алтаря, но Элайджа стоял как вкопанный, ноги приросли к камню, пальцы вцепились в край второй книги, и он читал, читал, читал, не в силах остановиться. 

— Прекрати! — закричал Камари. — Ты не знаешь, что ты делаешь! Ты открываешь дверь, которую нельзя закрыть! 

— Я знаю, — выдохнул Элайджа. Глаза его горели, отражая серебристый свет. — Я знаю, что я делаю. Я открываю то, что было скрыто. Я возвращаю то, что было потеряно. 

— Ты возвращаешь их! — Камари тряс его, но Элайджа не чувствовал тряски, не чувствовал рук на плечах, не чувствовал ничего, кроме слов, которые текли через него, как река. — Ты возвращаешь тех, кто исчез! Ты возвращаешь монахов! Ты возвращаешь то, что их забрало! 

Элайджа замер. Слова застряли в горле. Он поднял голову и посмотрел на вихрь, и в вихре, в серебристом свете, он увидел лица. Много лиц. Бледные, искажённые, с пустыми глазницами, с открытыми ртами, застывшими в беззвучном крике. Они кружились, плыли, таяли и возникали снова, и все они смотрели на него. 

— Это они, — прошептал Камари. — Сорок семь. Все сорок семь. Они здесь. Они были здесь всё это время. Запертые между мирами. И ты только что открыл дверь. 

Вихрь взорвался. Серебристый свет погас, и на мгновение наступила тьма — полная, абсолютная, давящая. А потом тьма зашевелилась. Из неё, из самого центра, из пустоты, начало проявляться нечто — огромное, бесформенное, с тысячей глаз и ни одного, с тысячей ртов и ни одного, и все глаза смотрели на Элайджу, и все рты шептали его имя. 

— «Элайджа,» — прошелестели голоса. — «Элайджа, ты призвал нас. Элайджа, ты открыл дверь. Элайджа, мы пришли.» 

Элайджа отшатнулся. Пальцы соскользнули с книги, и он упал на колени, глядя в эту тьму, чувствуя, как она поднимается, растёт, заполняет склеп, заполняет лёгкие, заполняет мысли. 

— Закрой! — закричал Камари. — Закрой книгу! Закрой её, пока не поздно! 

Элайджа потянулся к книге, но пальцы прошли сквозь страницы, сквозь свет, сквозь тьму. Книга была везде и нигде, она стала частью вихря, частью тьмы, частью того, что поднималось из бездны. И он понял, что Камари прав. Слишком поздно. Дверь открыта. И то, что за ней, уже здесь. 

Воздух стал густым, как смола. Элайджа втянул его — и лёгкие наполнились чем-то влажным, холодным, с привкусом старой кости и ржавого железа. Камари закашлялся, отступил на шаг, и его лицо в серебристом сумраке стало серым, как пепел. 

— Слышишь? — спросил Камари. Глаза его метались по стенам, по потолку, по нишам, вырубленным в камне. — Слышишь? 

Элайджа слышал. Треск. Мелкий, частый, как будто кто-то очень осторожно разламывал сухие ветки. Треск шёл от стены слева — от низкой, тёмной ниши, которую он раньше не заметил. Ниша была заложена грубым камнем, но камень теперь шёл трещинами, и из трещин сочился тот же серебристый свет, только тусклый, больной, как гнилая вода. 

— Это не книга, — прошептал Элайджа. — Это не книга читает. Это стена. 

Камень выгнулся наружу. Кладка вздохнула, охнула, и один блок выпал — глухо ударился о пол, покатился, остановился у ног Элайджи. За ним — второй. Третий. Пыль взметнулась, горькая, известковая, и в пыли, в серебристом свете, Элайджа увидел руку. 

Рука была чёрной. Не от грязи — от времени, от тления, от чего-то, что высушило кожу, обтянуло кости, превратило пальцы в когти. Она шевелилась. Медленно, с трудом, как будто каждый сустав застыл и ломался с хрустом, она шарила по краю пролома, ища опору. 

Камари попятился. Спиной он упёрся в алтарь, и гримуары звякнули цепями. 

— Не смотри, — сказал он. Голос сел, сорвался в хрип. — Не смотри на него. Не смотри в глаза. Если увидишь глаза — ты пропал. 

Элайджа смотрел. Он не мог отвести взгляд. Пролом расширялся, камни сыпались градом, и из ниши, из тьмы, из векового заточения, вывалилось тело. 

Монах упал на колени. Серая ряса истлела, висела лохмотьями, обнажая рёбра, обтянутые пергаментной кожей. Голова была опущена, подбородок уткнулся в грудь, и из-под капюшона не было видно лица — только тень. Но рука, чёрная рука, уже не шарила по камню. Она тянулась к Элайдже. Медленно. Неумолимо. Пальцы разгибались, сгибались, как лапки паука. 

Воздух стал ещё гуще. Элайджа пытался дышать, но лёгкие не слушались, горло сжалось, и каждый вдох был как глоток воды — холодной, мёртвой, с привкусом глины и тления. 

Монах поднял голову. 

Капюшон упал назад. Лица не было. Только тьма — чёрная, бездонная, и в этой тьме, глубоко-глубоко, горели две серебристые точки. Они смотрели на Элайджу. Смотрели сквозь него. 

— Он видит, — прошептал Камари. — Он видит тебя. Теперь ты его. 

Из пустого рта монаха вырвался звук. Не голос — скрежет, шорох, шелест сухих листьев по камню. Но в этом шорохе Элайджа разобрал слова. Древние. Гортанные. Те же, что он только что читал. 

«Изыди из тьмы, ибо я призываю тебя.» 

Монах повторил. И за спиной Элайджи, в глубине склепа, вторая ниша — та, что справа, — ответила треском.