Шагая следом за ним, Лина двигалась как хвостик, повторяя каждый его шаг, по-детски наступая на его же следы, словно тень, боящаяся оторваться от своего хозяина.
— Как далеко нам идти? — поинтересовалась она полушёпотом, потому что не дай бог, их увидит МакТавиш. Саймон ему тогда точно оторвёт ноги. И не только ноги.
Саймон — это человек-скала. Недвижимый, крепкий, стойкий и внешне спокойный. Но на самом деле эта скала является дремлющим вулканом. В один миг он может быть абсолютно невозмутимым, а в другую секунду — тихим собственником, который подаёт невербальные знаки, почти неразличимые для посторонних. Но всякий раз, когда она рядом с ним, Лина чувствует, что он всегда смотрит на неё. Даже когда он совершенно этого не делает.
— Скоро, — отвечает он ей, поднимая большие листья папоротника, за которыми на небольшом расстоянии показались те самые скалы, о которых он говорил.
И, о черт… Из-за них отлично был виден их бунгало и тот злосчастный мангал с мужчинами, и то, как Джонни над ним «колдовал», жаря свои креветки.
— Довольно интересное начало нашего свидания. Отсюда открывается наш домик, — Лина приставила прямую ладонь ко лбу, сужая кругозор, и посмотрела вперёд, оценивая открывшийся пейзаж.
Она стояла на краю скалы, чувствуя под босыми ногами шершавый, нагретый за день камень, и ветер играл с её ещё влажными волосами, разбрасывая их по плечам. Отсюда, с этой высоты, весь пляж был как на ладони: их бунгало с тёплым светом в окнах, мангал, вокруг которого суетились трое мужчин, и лагуна, переливающаяся всеми оттенками заката — от густого янтаря до глубокого фиолетового у горизонта.
Джонни, стоя у мангала, что-то активно жестикулировал, размахивая щипцами для креветок, и даже отсюда было слышно его звонкий смех, смешивающийся с ритмичной музыкой, которую включил Кайлл. Прайс сидел в складном кресле, попыхивая трубкой, и его фигура казалась такой же неподвижной и вечной, как сама скала, на которой они стояли.
Лина тихо усмехнулась, опуская ладонь и оборачиваясь к Саймону.
— Знаешь, я думала, ты приведёшь меня в какое-нибудь романтическое место с видом на закат, а ты привёл меня на точку наблюдения. — В её голосе звучала лёгкая насмешка, но глаза смеялись. — Это так по-твоему.
Саймон стоял в паре шагов от неё, прислонившись плечом к шершавому камню, и его карие глаза были устремлены не на пляж, а на неё. Он молчал несколько секунд, и в этом молчании было больше, чем могли сказать слова.
— Я привёл тебя туда, где нас никто не видит, — ответил он наконец, и голос его был низким, чуть хриплым после долгого молчания. — Это и есть самое романтичное место на этом острове. Потому что здесь я могу смотреть на тебя без необходимости делать вид, что ты мне безразлична.
Лина почувствовала, как что-то тёплое разливается у неё в груди, и, сделав шаг к нему, она коснулась его руки, пальцами скользнув по его запястью, где бился ровный пульс.
— Саймон… — тихо начала она, но он перебил её, притягивая к себе и разворачивая лицом к пляжу, так, чтобы она стояла спиной к нему, а его руки легли на её плечи.
— Смотри, — сказал он, кивая вниз, туда, где у мангала Джонни в этот момент чуть не уронил поднос с креветками и теперь отчаянно ловил их руками, а Кайлл заливался хохотом, наблюдая за его попытками. — Видишь его? Он думает, что он главный герой этого вечера. Что он завоевал пляж, завоевал внимание, завоевал вечер. Он и представить не может, что мы сейчас стоим здесь, смотрим на него сверху и просто… смеёмся.
Лина улыбнулась, чувствуя, как его дыхание касается её виска.
— Ты жесток, Саймон.
— Я практичен, — поправил он, и в голосе его проскользнула усмешка. — Он должен был провести вечер в своём бунгало, читать книгу и не мешать нам. Он сам выбрал эту роль.
Она тихо рассмеялась, откидывая голову назад, касаясь затылком его плеча.
— А Прайс? Он ведь всё знает, да?
Саймон задумался на мгновение, и его пальцы чуть сжались на её плечах.
— Прайс знает, что я не приехал бы в отпуск один. Он знает, что я не стал бы выбирать пляж без пафоса, потому что я не люблю море. Он знает всё. Но он молчит. Потому что он уважает меня. И потому что ему нравится смотреть, как Джонни мучается в догадках.
Лина повернулась в его руках, оказываясь с ним лицом к лицу, и её ладони легли на его грудь, поверх льняной рубашки, которая так и осталась расстёгнутой.
— А ты? — спросила она тихо, заглядывая в его карие глаза. — Ты мучаешься в догадках?
Он посмотрел на неё — долго, пристально, так, что воздух между ними стал плотным и горячим. Его руки скользнули с её плеч на талию, притягивая её ближе, пока между ними не осталось ни сантиметра.
— Единственное, в чём я мучаюсь, — сказал он, и голос его был таким низким, что она почувствовала его вибрацию у себя в груди, — это в том, как я дожил до тридцати четырёх лет, не зная, что такое чувствовать себя живым. А теперь я знаю. И каждый раз, когда ты улыбаешься или смеёшься, я понимаю, что без тебя, наверное, так и остался бы этой чёртовой скалой.
Лина замерла, чувствуя, как где-то внутри неё всё сжимается и одновременно распускается, как цветок под первыми лучами солнца.
Она не нашла слов. Она просто поднялась на цыпочки и поцеловала его — мягко, медленно, с той нежностью, которую они оба скрывали весь день за игрой и масками.
Саймон ответил. Его руки сжались на её талии крепче, приподнимая её так, что она буквально повисла на нём, чувствуя, как его губы — такие же требовательные, как и нежные — отвечают на её поцелуй, углубляя его.
Где-то внизу, у мангала, Джонни что-то крикнул Прайсу, а Кайлл засмеялся громче прежнего. Музыка играла всё так же ритмично, волны шуршали о берег, и закат окрашивал небо в алый и золотой.
Но здесь, на скалах, звуков не было. Только их дыхание, смешанное с одним общим ритмом.
Саймон оторвался от её губ первым, прижимаясь лбом к её лбу, и его голос, когда он заговорил, был прерывистым, сбившимся — то, что никогда бы не услышал никто из его команды.
— Лина, — выдохнул он, и впервые за весь день он произнёс её имя вслух, без масок, без игр, — если я не скажу тебе это сейчас, я не скажу никогда.
— Что? — прошептала она, всё ещё не в силах открыть глаза, чувствуя его дыхание на своих губах.
Он замолчал на мгновение, и она почувствовала, как его пальцы дрогнули на её пояснице.
— Ты — лучшее, что случилось со мной. — Слова прозвучали просто, без пафоса, без подготовки, как будто он выдохнул их вместе с воздухом. — И я не хочу, чтобы это когда-нибудь заканчивалось.
Лина открыла глаза и посмотрела на него — на этого сурового, молчаливого человека, который стоял перед ней на фоне заката, с горящими глазами и сбитым дыханием, и в его взгляде не было ни капли той стали, которую он носил на себе весь день.
— Саймон… — начала она, но он снова поцеловал её, не давая закончить, и в этом поцелуе было всё — и обещание, и тишина, и тот самый покой, который они оба искали в этом мире.
Внизу, у мангала, Джонни наконец-то поймал свои креветки и победно поднял поднос над головой.
Они этого не видели.
Им было достаточно друг друга.
Поцелуй медленно, с лёгким нетерпением и нарастающей напористостью превращался в нечто большее — в поцелуй, полный голодного желания, выплеснувшихся чувств и того тихого, собственнического инстинкта, который был присущ Саймону до мозга костей. Каждое движение его губ было продуманным, выверенным, словно он ждал этого момента весь день — каждую минуту, каждую секунду, пока сидел на пляже, делая вид, что она для него никто.
Его язык проскользнул между её губ, с небрежной уверенностью раздвинув их, находя её язык и сплетаясь с ним в одном голодном, дразнящем танце. Он вбирал её дыхание, её вкус — сладкий, с лёгкой ноткой дыни и морской соли, — и в этом вкусе было столько жизни, что у него внутри всё сжималось и одновременно разрывалось от желания взять больше, глубже, сильнее.
Его руки, сильные и твёрдые, держали Лину за талию, легко приподнимая её в воздухе, словно она не весила ничего. Её ноги мгновенно обвились вокруг его поясницы, прижимаясь к нём бедрами, чувствуя через ткань его шорт ту самую твёрдость, которая уже давала о себе знать. Её руки сомкнулись на его шее, пальцы зарылись в короткие волосы на затылке, и она выдохнула ему прямо в губы — горячо, прерывисто, с тихим стоном, который сорвался с её губ раньше, чем она успела его сдержать.
Ладони Саймона скользнули ниже, по контуру изгиба её бёдер, обхватывая своими большими, шершавыми ладонями её ягодицы с дразнящим сжатием, которое заставило её тело выгнуться в дуге, прижимая пышную грудь к его твёрдой, мускулистой, атлетической груди. Из его груди вырвался низкий, бархатный стон, отдалённо похожий на рык хищника, который наконец-то дорвался до своей добычи.
Каждая клетка его тела кричала о том, как он ждал этого. Как он планировал этот вечер ещё тогда, когда сидел на лежаке и смотрел, как она выходит из воды. Как он просчитывал каждый шаг, каждый поворот, каждую секунду, чтобы оказаться здесь, на этих скалах, с ней в руках — без масок, без команды, без притворства. Он знал, что не выпустит её из своих рук сегодня вечером. И не только сегодня. Каждый вечер этого проклятого отпуска он хотел проводить именно так — прижимая её к себе, чувствуя её тепло, её дыхание, её желание, которое отзывалось в нём таким же голодным, животным огнём.
С женских губ слетел ещё один стон — глубже, протяжнее, когда она почувствовала, как его пальцы сжимают её ягодицы, притягивая к себе так плотно, что между ними не осталось ни миллиметра. Её поясница выгнулась в дуге, и она прижалась к нему всем телом, чувствуя, как его возбуждение упирается в неё через ткань, горячее и твёрдое, обещающее и пугающее одновременно.
— Саймон… — выдохнула она, отрываясь от его губ на мгновение, чтобы перевести дыхание, и её голос дрожал от той смеси страха и желания, которая всегда вспыхивала между ними, когда они оставались наедине.
Он посмотрел на неё — и в его карих глазах полыхал тот самый огонь, который она видела только в такие моменты. В них не было ни капли той ледяной стали, которую он носил на публике. Только жар, только голод, только собственническая, почти опасная нежность.
— Ты представляешь, как я ждал этого? — спросил он, и голос его был низким, хриплым, с той бархатной хрипотцой, которая заставляла её кожу покрываться мурашками. Он говорил негромко, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько силы, что воздух вокруг них, казалось, нагрелся ещё на несколько градусов. — Я сидел там, на пляже, смотрел на тебя, притворялся, что ты для меня никто, и думал только о том, как я хочу снять с тебя этот чертов бикини и почувствовать твою кожу под своими пальцами.
Лина прикусила губу, чувствуя, как её тело отвечает на каждое его слово — напряжением, жаром, влажностью, которая разливается где-то глубоко внутри.
— Ты опасен, Саймон, — прошептала она, и в её голосе была улыбка, но дрожь выдавала её истинные чувства. — Ты знаешь, как сильно ты меня заводишь, когда говоришь такие вещи?
Он усмехнулся — той самой, тёмной усмешкой, от которой у неё подкашивались ноги, и его руки сжались на её ягодицах ещё крепче, приподнимая её так, чтобы она почувствовала его возбуждение ещё отчётливее.
— Я опасен, Лина, — сказал он, наклоняясь к её уху и касаясь губами мочки, почти прикусывая её, — потому что я хочу тебя так, что готов сжечь этот чёртов остров дотла, лишь бы никто не мешал нам. Потому что я планировал этот вечер с той же тщательностью, с какой планирую свои операции. И я знал, что, как только мы останемся вдвоём, я не смогу остановиться.
Его губы скользнули по её шее, и она почувствовала, как его язык касается её пульсирующей жилки, чувствуя, как часто бьётся её сердце. Он втянул кожу в лёгкий поцелуй, оставляя на ней влажный след, и она вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя, как её тело плавится от его прикосновений.
— Ты тоже опасна для меня, — прошептал он ей в шею, и его голос был прерывистым, сбившимся. — Потому что ты делаешь меня слабым. Ты — единственная, кто может заставить меня забыть обо всём, кроме тебя.
Лина чувствовала каждое его слово, каждое прикосновение, каждое движение его рук, которые уже скользнули выше, под лёгкую ткань её сарафана, касаясь её обнажённой кожи — такой горячей, такой чувствительной, что от одного его прикосновения по её телу пробегала дрожь.
Её пальцы скользнули по его груди, по твёрдым мышцам, скрытым под расстёгнутой льняной рубашкой, и она чувствовала, как его сердце бьётся так же быстро, как и её, — сильное, ровное, но такое же сбитое с ритма, как и её дыхание.
— Саймон, — снова прошептала она, уже более настойчиво, и её руки потянули его рубашку с плеч, спуская её вниз, чтобы чувствовать его кожу, его тепло, его запах — солёный, с лёгкой ноткой леса и моря.
Он позволил ей. Он хотел этого. Он хотел, чтобы её руки касались его, чтобы её пальцы оставляли следы на его коже, чтобы она знала — она единственная, кому он позволяет быть такой близкой.
Его руки тем временем скользнули по её бёдрам выше, нащупывая край её белья, и он замер на мгновение, глядя в её глаза, проверяя, позволяет ли она ему зайти дальше.
Она ответила ему взглядом — тёмным, влажным, полным обещания. Её губы раскрылись в медленном выдохе, и она кивнула, едва заметно, но этого было достаточно.
Саймон не заставил себя ждать.
Его губы снова нашли её, уже более требовательные, более голодные, и его руки начали медленно, дразняще стягивать ткань с её тела, обнажая её кожу под вечерним солнцем.
А где-то внизу, у мангала, всё так же играла музыка, смеялся Джонни, и шипели креветки на решётке.
Но они не слышали ничего, кроме собственного дыхания, собственных сердец и того, как их тела, наконец, перестали ждать.
Ноги Лины коснулись шершавого, нагретого за день камня, когда с её бёдер соскользнули трусики, оставляя её полностью обнажённой под лёгкой тканью сарафана, который теперь был единственной преградой между ней и его жадными глазами. Лифчик ей сегодня вечером был не нужен — да и в принципе было достаточно жарко, чтобы надевать на себя ещё одну лишнюю деталь гардероба. Но сейчас, стоя перед ним, почти раздетой, с влажными после моря волосами и горящей от его взгляда кожей, она понимала, что это была не просто экономия на белье. Это была игра. Провокация. И она знала, что он это оценит.
Саймон оторвался от её губ, снова изучая её лицо, впитывая, как губка, всю информацию, которую мог увидеть в её глазах и на её лице. Каждая чёрточка, каждый оттенок румянца на её щеках, каждое движение её зрачков — он читал её, как открытую книгу, и эта книга горела в его руках.
— Ты намеренно не надела лифчик? — поинтересовался он, и голос его был низким, хриплым, с той бархатистой опасной ноткой, которая заставляла её внутренности сжиматься. Его взгляд скользнул вниз, туда, где уже затвердевшие соски отчётливо проступали сквозь тонкую ткань сарафана, и он почувствовал, как его собственное дыхание стало глубже, тяжелее.
— Возможно… — протянула она с лёгкой усмешкой, наклонив голову в бок, — или я хотела подразнить Джонни.
Она произнесла это с той дразнящей небрежностью, которая обычно выводила его из себя, но сейчас она не осознавала, как эта игра сыграет против неё. Как сильно это заденет его собственническую, хищную натуру.
Глаза Саймона потемнели, становясь почти чёрными из-под его ресниц. Зрачки расширились, поглощая цветную радужку, и в них вспыхнул тот самый огонь, который она видела только в моменты, когда он терял контроль. Он смотрел на неё в упор, обхватив её подбородок двумя пальцами, сжимая их с лёгкой, но ощутимой силой, заставляя её смотреть только на него.
— Если я услышу что-то подобное из этих прелестных губок, — прорычал он прямо в её губы, прикусывая её нижнюю губу, достаточно сильно, чтобы она почувствовала лёгкую боль, смешанную с удовольствием, — то я найду им хорошее применение. И поверь, солнышко, ты будешь умолять меня остановиться, когда я закончу.
Он закрепил своё высказывание — не как предупреждение, а как обещание, — и его губы, горячие и требовательные, скользнули вниз, по её шее, оставляя за собой влажную дорожку из поцелуев, которые уже завтра превратятся в тёмные следы на её коже. Он знал, что делает. Он хотел, чтобы она носила их. Чтобы каждый раз, глядя в зеркало, она вспоминала, чьими губами они были оставлены.
Его губы двигались всё ниже, пока его пальцы одновременно спускали с её плеч тонкие бретельки сарафана, обнажая её грудь. Ткань соскользнула вниз, открывая его взгляду то, что он так долго ждал — её полную, тёплую грудь, соски уже твёрдые, напряжённые, жаждущие его прикосновений. Он замер на мгновение, просто глядя на неё, вдыхая её запах — смесь морской соли, солнца и той самой, только ей присущей сладости, которая сводила его с ума.
— Ты даже не представляешь, — прошептал он, и голос его был прерывистым, сбившимся, — как я хочу тебя. Как я хочу слышать, как ты стонешь, пока я буду делать с тобой всё, что захочу.
Он наклонился и прижался губами к её груди, беря сосок в рот, вбирая его с той жадностью, которая граничила с одержимостью. Его язык скользнул по твёрдому бугорку, описывая круги, дразня, облизывая, посасывая с такой интенсивностью, что Лина вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя, как её ноги подкашиваются. Он втягивал её в себя, как голодный зверь, не оставляя ни миллиметра её кожи без внимания, и его зубы слегка прикусывали сосок, заставляя её тихо вскрикнуть, а затем его язык тут же смягчал боль, лаская, успокаивая, сводя с ума этим контрастом.
Каждая клетка её тела горела. Она чувствовала, как его рот, его язык, его зубы играют с ней, как он сжимает её грудь рукой, массируя, сжимая, приподнимая её, чтобы получить лучший доступ к её соскам. Его пальцы играли с вторым соском, сжимая его, слегка выкручивая, заставляя её выгибаться в дуге, прижимаясь к нему ещё плотнее. Она чувствовала себя полностью в его власти — и это пугало её так же сильно, как и возбуждало.
— Саймон… — выдохнула она, и голос её дрожал, срываясь на стон, когда его язык снова скользнул по её чувствительной коже.
Он оторвался от её груди только на мгновение, чтобы посмотреть ей в глаза — тёмные, влажные, полные желания и покорности.
— Ты знаешь, как сильно я хочу тебя прямо здесь? — спросил он, и его голос был низким, хриплым, с теми грязными нотками, которые она так любила, особенно когда вокруг был риск быть замеченными. — Прямо здесь, на этих скалах, где любой может нас увидеть. Ты ведь знаешь это?
Она почувствовала, как его слова проникают в неё глубже, чем любые прикосновения. Она слышала, как внизу, у мангала, всё ещё играет музыка, смеётся Джонни, и этот фон — их веселье, их неведение — делал происходящее ещё более острым, ещё более опасным, ещё более запретным.
— Да, — прошептала она, и голос её был едва слышен из-за сбитого дыхания. — Я хочу этого.
Его руки сжались на её талии, разворачивая её спиной к себе, прижимая к своей груди так, что она почувствовала его возбуждение через ткань его шорт. Он прижался к ней сзади, и его губы скользнули к её уху, горячо шепча:
— Тогда не двигайся. И будь тихой, солнышко.
Его рука скользнула вниз по её животу, пальцы нашли то самое место, которое уже горело от желания, и он начал медленно, дразняще водить по нему, собирая её влагу, играя с ней, заставляя её тело выгибаться в его руках.
— Ты уже мокрая, — прошептал он ей в ухо, и в его голосе звучало самодовольство, смешанное с жадностью. — Только от моих слов. Только от того, что я говорю тебе, как я хочу тебя. Ты думаешь, Джонни может дать тебе это? Ты думаешь, кто-то может заставить тебя чувствовать себя так же, как я?
Она мотнула головой, не в силах говорить, потому что его пальцы уже начали своё движение, скользя по её влажным складкам, дразня, но не проникая внутрь, заставляя её тело дрожать от напряжения.
— Скажи это, — прорычал он, сжимая рукой её подбородок, заставляя её повернуть голову и посмотреть на него. — Скажи, что ты моя. Что только я могу делать с тобой такие вещи.
Лина, чувствуя, как его пальцы всё ближе подбираются к точке, где она уже готова взорваться, выдохнула прерывисто:
— Только ты, Саймон. Я твоя.
Эти слова были последней каплей. Он с рычанием прижался к ней всем телом, и его пальцы наконец проникли внутрь, медленно, глубоко, заставляя её тело содрогаться от ощущения полноты. Она сжала губы, пытаясь сдержать стон, который рвался наружу, и её пальцы вцепились в его руки, держащие её, как единственную опору в этом мире, который начал вращаться слишком быстро.
Он двигал пальцами внутри неё, чувствуя, как она сжимается вокруг них, как её тело реагирует на каждое его движение, как она пытается прижаться к нему ещё плотнее, чтобы получить ещё, больше, глубже. Его другая рука сжимала её грудь, играя с соском, покусывая её шею, оставляя новые следы, и она чувствовала, как внутри неё всё нарастает, пульсирует, приближается к той грани, которую он так искусно удерживал.
— Не смей кончать, — прорычал он ей в ухо, и его голос был твёрдым, властным, не терпящим возражений. — Не раньше, чем я скажу. Ты кончишь, когда я буду внутри тебя. Когда я буду трахать тебя.
Лина застонала, прикусывая губу до боли, чувствуя, как он отнимает у неё контроль, полностью подчиняя её себе.
И она хотела этого. Она хотела, чтобы он доминировал, чтобы он брал её, чтобы он говорил ей эти грязные вещи, которые заставляли её тело гореть так, как не могло ни одно прикосновение.
Её тело уже дрожало, пульсировало, готовое взорваться в его руках. Каждое движение его пальцев внутри неё было выверенным, точным, доводящим её до той самой грани, за которой оставался только слепящий взрыв. Она чувствовала, как напряжение скручивается в тугой узел где-то глубоко внизу живота, как мышцы сжимаются вокруг его пальцев, умоляя о разрядке. Её дыхание сбивалось, стоны уже не сдерживались, срываясь с губ тихими, прерывистыми всхлипами, которые она пыталась заглушить, прикусывая губу до солёного привкуса крови.
— Саймон, я… я сейчас… — выдохнула она, и голос её дрожал, ломался, умоляя.
Но Саймон, чувствуя каждое её движение, каждое сокращение мышц вокруг его пальцев, резко остановился.
Он выскользнул из неё — медленно, дразняще, оставляя её пустой, дрожащей, на грани безумия, — и она издала тихий, жалобный стон, который больше походил на всхлип разочарования. Её тело выгнулось назад, прижимаясь к нему, пытаясь вернуть то ощущение полноты, которого её так жестоко лишили.
— Нет, — прорычал он ей в ухо, и голос его был низким, властным, с той хрипотцой, которая заставляла её внутренности сжиматься от одного только звука. — Ты не кончишь так быстро, солнышко. Я ещё не закончил с тобой.
Она почувствовала, как его руки, всё ещё сильные и твёрдые, развернули её, мягко надавливая на плечи, заставляя её опуститься на шершавый камень. Но вместо того чтобы лечь, она осталась сидеть на выступающем камне, дрожа, чувствуя, как ветер касается её обнажённой кожи, как её соски, всё ещё твёрдые и чувствительные, горят от его прикосновений.
А затем Саймон опустился перед ней на колени.
Лина смотрела на него сверху вниз, всё ещё дрожащая после прерванного оргазма, и чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле. Он был прекрасен в этот момент — на коленях перед ней, с этим голодным, хищным выражением лица, с волосами, растрёпанными её пальцами, с расстёгнутой рубашкой, открывающей его твёрдую грудь. Он выглядел как грех. Как наказание. Как то, от чего невозможно отказаться.
— Раздвинь ноги, — приказал он, и в его голосе не было просьбы. Только приказ. Только власть. Только обещание того, что он сделает с ней сейчас. — Шире. Я хочу видеть, как ты мокрая для меня.
Она подчинилась. Её ноги раздвинулись шире, открывая его взгляду всё, что он хотел увидеть. Она чувствовала, как вечерний воздух касается её влажной, горячей плоти, и это ощущение было одновременно стыдным и возбуждающим до дрожи.
Он наклонился, и его дыхание коснулось её влажной плоти — горячее, прерывистое, и она вздрогнула всем телом, чувствуя, как его близость заставляет её сердце биться быстрее.
— Блять, — прорычал он, наклоняясь ближе, его дыхание опалило её самое чувствительное место, заставляя её вздрогнуть, — как я хочу тебя попробовать.
Его язык коснулся её — медленно, дразняще, сначала просто пробуя, как дегустатор, который смакует дорогое вино. Он скользнул по её влажным складочкам, собирая её сок, и она услышала тихий, довольный звук, который вырвался из его груди, когда он ощутил её вкус на своём языке. Он двигался медленно, лениво, наслаждаясь каждым движением, каждым её вздохом, каждой дрожью, пробегающей по её телу.
— Ты такая сладкая, — прорычал он прямо в неё, и вибрация его голоса отозвалась внутри неё, заставляя её бёдра дрожать.
Лина вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя, как её ноги подкашиваются, как всё её тело горит от его прикосновений. Она чувствовала, как его язык проникает в неё, двигаясь внутри, находя те самые точки, о которых она сама не знала. Он ласкал её изнутри, одновременно касаясь губами её клитора, посасывая его, вбирая в рот, и она теряла связь с реальностью. Всё, что существовало в этом мире, — это его язык, его губы, его дыхание, его неистовая, почти безумная жадность.
— Саймон… — простонала она, и её голос был высоким, срывающимся на крик, который она пыталась сдержать, потому что где-то далеко внизу всё ещё играла музыка и смеялся Джонни.
Его руки сжались на её бёдрах, притягивая её ближе к своему лицу, удерживая её на месте, не давая ей отстраниться или закрыть ноги. Он продолжал ласкать её, его язык двигался быстрее, более напористо, и она чувствовала, как внутри неё всё сжимается, пульсирует, как близость к разряду становится невыносимой. Её спина выгнулась в дуге, голова откинулась назад, и она почувствовала, как греховно и чертовски возбуждающе было заниматься сексом прямо на открытом воздухе через какие-то несколько метров от его команды.
— Тише… Ещё один звук — и мы попались. Ты ведь не хочешь, чтобы они увидели, какой грязной, мокрой и бесстыдной шлюшкой ты можешь быть на самом деле, когда никто не смотрит? — прорычал он, отрываясь от неё на мгновение, чтобы посмотреть на неё снизу вверх, и его губы и подбородок блестели от её влаги.
— Нет, — прошептала она, и голос её дрожал. — Не хочу...
Он усмехнулся — тёмно, порочно, удовлетворённо — и снова припал к ней губами, на этот раз более агрессивно, более голодно. Его язык кружил вокруг её клитора, описывая круги, то ускоряясь, то замедляясь, доводя её до исступления, а затем снова отступая, когда она была уже на грани.
Она чувствовала себя полностью в его власти. Каждая клетка её тела принадлежала ему в этот момент. Она была его игрушкой, его добычей, его жертвой — и она хотела этого. Хотела, чтобы он делал с ней всё, что захочет, чтобы он брал её, пока она не потеряет способность думать, пока не останется только ощущение его языка, его губ, его жадности.
— Пожалуйста, — прошептала она, и в её голосе звучала мольба, которую она сама не узнавала. — Саймон, пожалуйста…
Он на мгновение замер, подняв на неё взгляд, и в его глазах было торжество — тихое, собственническое, опасное.
— Пожалуйста что, солнышко? — спросил он, и его голос был низким, хриплым, с той грязной усмешкой, которая заставляла её тело гореть. — Скажи мне, чего ты хочешь. Скажи это вслух.
Она застонала, чувствуя, как его язык снова касается её, но не давая ей того, чего она так отчаянно хотела.
— Я хочу кончить, — выдохнула она прерывисто. — Пожалуйста, Саймон. Дай мне кончить. Твоим языком. Я хочу чувствовать, как ты лижешь меня, пока я кончаю.
Он довольно хмыкнул и его язык снова вернулся к ней, более интенсивно, более глубоко, облизывая, посасывая, проникая внутрь, заставляя её тело сгибаться от удовольствия. Он доводил её до предела, играя с клитором, круговыми движениями, дразня точку, где она была наиболее чувствительной, и она чувствовала, как внутри неё всё нарастает, пульсирует, приближаясь к разрядке с каждой секундой.
Но когда она уже была готова сорваться, он снова отстранился, оставляя её дрожащей, пустой, на грани безумия.
— Нет, — сказал он, и голос его был твёрдым, властным, не терпящим возражений. — Я сказал, что ты кончишь, когда я буду внутри тебя. Когда я буду чувствовать, как ты сжимаешься вокруг моего члена, а не просто моего языка. Терпи, солнышко. Терпи, пока я не буду готов.
Она хотела закричать от разочарования. Всё её тело горело, пульсировало, каждая клетка кричала о том, что ей нужно это, что она не может ждать больше. Но она знала, что он прав. Что он контролирует всё. И что, когда он наконец позволит ей кончить, это будет лучше, чем что-либо, что она когда-либо испытывала.
Его язык снова коснулся её, но на этот раз он двигался медленнее, более ласково, успокаивая её, собирая её влагу, вылизывая её дочиста, пока она дрожала под его прикосновениями, сжимая его голову бёдрами, пытаясь удержать себя от того, чтобы потерять контроль.
А внизу, у мангала, доносился смех Джонни, который что-то увлечённо рассказывал Кайллу, размахивая щипцами для креветок так, что Прайс с укоризной качал головой.
— Вы видели, как она смотрела на меня сегодня? — хвастался Джонни, подбрасывая креветку в воздух и ловя её ртом. — Я уверен, она запала на меня. Этот угрюмый тип в чёрной футболке её вообще не интересует. Она всё время поглядывала в мою сторону.
Кайлл усмехнулся, поправляя решётку.
— Она смотрела на твой ирокез, Джонни. Уверен, она просто пыталась понять, как ты умудряешься с ним не прокалывать подушку по ночам.
— Ты просто завидуешь, что я пользуюсь спросом, — парировал МакТавиш, запихивая в рот ещё одну креветку. — Вот увидите, я её ещё завоюю. А Лейтенант пусть дальше пялится на закат, раз ему больше заняться нечем.
Прайс медленно вынул трубку изо рта и пробасил, не повышая голоса:
— Джонни, если ты не перестанешь говорить о женщине, которую видел всего один раз, я отправлю тебя на неделю в казармы. Остывать там, где ты будешь видеть женщин только в журнале.
Но в его голосе слышалась лёгкая усмешка, и он бросил короткий взгляд в сторону скал, туда, где не было видно никого. Старый капитан знал больше, чем говорил.
А на скалах, в это же время, Саймон встал с колен, поднимаясь во весь рост, и его глаза встретились с глазами Лины — тёмными, влажными, полными желания и мольбы.
Лина улыбнулась сквозь слёзы, чувствуя, как смех и боль смешиваются в ней в один странный, почти абсурдный коктейль.
— Они смеются там, — прошептала она, кивая в сторону пляжа. — А ты здесь издеваешься надо мной.
Саймон усмехнулся, прижимаясь губами к её лбу, и его голос, когда он заговорил, был мягче, но всё ещё полон той же власти:
— Я не издеваюсь, солнышко. Я просто даю тебе понять, что ты моя. И я буду брать тебя тогда, когда захочу. И так, как захочу.
Он наклонился к её уху и добавил шёпотом, от которого её тело покрылось новой волной мурашек:
— А сейчас я хочу войти в тебя. Медленно. Глубоко. И я хочу, чтобы ты смотрела мне в глаза, когда кончишь.
Лина застонала, прижимаясь к нему, чувствуя, как его руки уже стягивают его шорты вниз, и её тело, всё ещё дрожащее от его языковых ласк, готовилось принять его.
И где-то внизу, у мангала, Джонни, ни о чём не подозревая, поднял бокал с пивом и крикнул:
— За лучший отпуск в нашей жизни, парни!
Под звон пивных бокалов, доносящийся снизу, с пляжа, где Джонни уже вовсю разливал пенистое пиво по пластиковым стаканчикам, Саймон скользнул внутрь Лины. Легко, с влажным звуком, который на мгновение заглушил даже шум прибоя. Он вошёл в неё медленно, глубоко, позволяя каждому миллиметру своего тела ощутить её тепло, её влажность, то, как она принимает его в себя, сжимаясь вокруг него с такой жадностью, будто боялась, что он исчезнет.
Оба замерли на блаженные секунды, прикрывая глаза от того ошеломляющего чувства полноценности и присутствия друг друга. Она чувствовала, как он наполняет её, растягивает, заполняет ту пустоту, которую он сам же и создал минутами ранее. Саймон ощущал, как её стены обхватывают его, горячие, влажные, пульсирующие, и на мгновение его дыхание сбилось, а пальцы, сжимающие её бёдра, впились в кожу с такой силой, что наверняка оставили синяки.
Он открыл глаза и посмотрел на неё — сверху вниз, изучая каждую чёрточку её лица, каждое движение её ресниц, каждый вздох, который срывался с её губ. Она была прекрасна — раскрасневшаяся, влажная, с прикушенной губой и тёмными от желания глазами, которые смотрели на него с такой смесью любви и покорности, что у него внутри всё сжималось.
Его дыхание было глубоким, сбившимся, и из его груди вырвался низкий, бархатный стон, отдалённо похожий на рык. Он уткнулся лицом в её шею, вдыхая её запах, смесь моря, солнца и той сладкой, только ей присущей ноты, которая сводила его с ума.
— Чёрт, Лина, — прошептал он, и голос его был хриплым, срывающимся, с той бархатной опасностью, которая заставляла её тело дрожать от одного только звука. — Ты такая тугая.
Она сжалась вокруг него в ответ, и он застонал громче, сжимая её бёдра с такой силой, что наверняка останутся синяки наутро. Ей было всё равно.
Он начал двигаться — медленно, глубоко, с полной, контролируемой напористостью, которая была присуща ему во всём. Каждое движение было продуманным, выверенным, предназначенным для того, чтобы довести её до грани, но не позволить сорваться. Его бёдра прижимались к её, и влажные, чавкающие звуки их тел смешивались с шумом волн, что накатывали на берег далеко внизу.
— Саймон, — выдохнула она, и голос её дрожал, когда она почувствовала, как его член скользит внутри неё, касаясь каждой чувствительной точки, заставляя её тело выгибаться навстречу ему. Её ногти впились в его спину, оставляя красные полосы на загорелой коже, и он прикусил губу, чувствуя эту лёгкую боль, которая смешивалась с удовольствием. Она царапала его снова и снова, оставляя следы своей страсти на его теле, и каждый раз он отвечал на это более глубоким, более сильным толчком.
Он наклонился к её груди, вбирая сосок в рот, посасывая его с той жадностью, которая граничила с одержимостью, а его зубы слегка прикусывали чувствительную кожу, оставляя влажные, тёмные следы. Он переходил с одной груди на другую, покусывая, облизывая, посасывая, оставляя засосы, которые будут напоминать ей о нём завтра, и послезавтра, и, возможно, всю её жизнь.
— Ты знаешь, как это выглядит со стороны? — прошептал он ей в ухо, продолжая двигаться внутри неё с той же ритмичной, глубокой интенсивностью. — Как ты лежишь на этих скалах, голая, раскинутая передо мной, и я беру тебя, а внизу мои люди пьют пиво и не догадываются, что их суровый командир сейчас трахает девушку, которую они пытались угадать за ужином.
Лина застонала, чувствуя, как его слова проникают в неё глубже, чем его член. Она знала, что он говорит это специально — чтобы завести её, чтобы сделать происходящее ещё более острым и запретным. И это работало. Она сжималась вокруг него каждый раз, когда он произносил очередное грязное слово, и он чувствовал это, ускоряя темп, заставляя её тело вибрировать в такт его движениям.
Его дыхание становилось всё более прерывистым, и она слышала, как из его груди вырываются низкие, гортанные звуки — тихие стоны, сдавленные рыки, которые он не мог и не хотел сдерживать. Он никогда не был громким в постели, но то, что она слышала сейчас — эти низкие, вибрирующие звуки, которые вырывались из его горла, — заставляли её тело гореть сильнее, чем любой крик.
Он ускорил темп, его бёдра двигались быстрее, и влажные шлепки их тел стали громче, более ритмичными. Каждый раз, когда он входил в неё, она чувствовала, как внутри неё всё сжимается, как приближается к той самой грани, которую он так жестоко удерживал.
— Я хочу слышать тебя, — прорычал он, наклоняясь к её уху, и его голос был низким, хриплым, почти нечеловеческим. — Хочу слышать, как ты стонешь.
Она выдохнула стон, не в силах говорить, потому что каждое его движение посылало волны удовольствия по всему её телу. Её руки скользнули по его спине, пальцы вцепились в его кожу, оставляя на ней красные полосы от ногтей, которые горели на его спине, смешивая боль с наслаждением.
— Да, — выдохнула она наконец, и голос её был прерывистым, сбившимся.
Он довольно хмыкнул, и его движения стали быстрее, более уверенными, более требовательными. Он входил в неё с той идеальной ритмичностью, которую он приберегал только для таких моментов — глубоко, сильно, каждый толчок заставлял её тело содрогаться, прижимаясь к его груди, чувствуя, как её соски трутся о его твёрдую мускулистую грудь.
Его руки сжались на её ягодицах, приподнимая её так, чтобы он мог входить ещё глубже, и она почувствовала, как его член касается той самой точки внутри неё, от которой у неё темнело в глазах. Она вскрикнула — тихо, сдавленно, прикусывая губу, потому что помнила его приказ, — но звук всё равно сорвался с её губ, смешиваясь с влажными шлепками их тел, которые эхом разносились по скалам.
Влажный, ритмичный звук их соединения — шлепки кожи о кожу, смешанные с их сбитым дыханием и тихими стонами, — создавал ту самую атмосферу, которая была только у них. Этот звук был интимным, грязным, порочным, и он наполнял воздух вокруг них, смешиваясь с шумом волн и отдалёнными голосами команды, которые всё так же веселились у мангала.
Саймон наклонился и припал губами к её груди, вбирая сосок в рот, посасывая его, покусывая с той же жадностью, с которой он делал всё, что касалось её. Его зубы слегка сжались на чувствительной коже, оставляя на ней тёмный след, который она увидит завтра в зеркале, и это осознание — что он оставляет свои метки на ней, — заставило её сжаться вокруг него ещё сильнее.
— Ты моя, — прорычал он, отрываясь от её груди только для того, чтобы посмотреть ей в глаза. Его голос был низким, хриплым, с той опасной ноткой, которая заставляла её внутренности сжиматься. — Ты слышишь меня? Ты — моя.
Она застонала, чувствуя, как его слова проникают в неё глубже, чем его член, как его доминирование окутывает её, заставляя её тело дрожать от каждого его движения.
— Да, — выдохнула она, и её пальцы снова впились в его спину, оставляя новые царапины на его коже. — Я твоя, Саймон. Только твоя.
Он ускорился, его толчки стали более жёсткими, более глубокими, и каждый раз, когда он входил в неё, она чувствовала, как мир вокруг неё рассыпается на миллион осколков. Её ноги обвились вокруг его поясницы, притягивая его ближе, впуская его ещё глубже, и она чувствовала, как его член пульсирует внутри неё, как он горит, твёрдый и горячий, наполняя её до краёв.
Влажный звук их тел стал более отчётливым, более громким, и она знала, что если бы кто-то поднялся на скалы, он бы услышал всё — её стоны, его рычание, ритмичные шлепки их тел. Но это осознание — что они могут быть замечены, что кто-то может увидеть их в этом порочном, интимном танце, — только подстёгивало её желание, заставляло её тело гореть ещё сильнее.
Саймон чувствовал, как её ногти впиваются в его спину, оставляя на ней красные полосы, которые будут гореть до утра, и этот контраст — боль и удовольствие, — заставлял его двигаться быстрее, более жёстко, более требовательно. Он знал, что она любит это — чувствовать его силу, его контроль, его доминирование. И он давал ей это.
Его рука скользнула между их телами, и его пальцы нашли её клитор, начав массировать его в такт своим движениям, дразня, надавливая, заставляя её тело выгибаться в дуге, прижимаясь к нему всем телом.
Из его груди вырвался низкий, бархатный стон, отдалённо похожий на рык хищника, который наконец-то дорвался до своей добычи. Этот звук — глубокий, вибрирующий, почти звериный — прокатился по скалам, смешиваясь с шумом прибоя, и Лина почувствовала, как он отзывается в каждой клетке её тела.
Она хотела закричать. Она чувствовала, как внутри неё всё нарастает, пульсирует, приближается к той грани, которую он так искусно контролировал. Её пальцы сжались на его плечах, её ногти оставили новые следы на его коже, и она почувствовала, как её тело начинает дрожать, как она уже почти готова сорваться.
— Саймон… — выдохнула она, и голос её дрожал, срываясь на стон. — Пожалуйста. Я больше не могу. Пожалуйста, позволь мне кончить.
Он посмотрел на неё — на её раскрасневшееся лицо, на её прикушенную губу, на её глаза, полные слёз и желания, — и почувствовал, как внутри него самого всё сжимается, как его собственное тело приближается к разрядке.
— Сейчас, — прорычал он, и его голос был низким, хриплым, с той бархатной опасностью, которая заставляла её сжиматься вокруг него. — Кончи для меня, Лина.
Его пальцы нажали на её клитор чуть сильнее, и он сделал последний, глубокий толчок, входя в неё до самого основания, и она взорвалась. Её тело содрогнулось, выгибаясь в дуге, и она почувствовала, как волна удовольствия накрывает её с головой, разливаясь по всему телу, заставляя её сжиматься вокруг него в бесконечных пульсирующих сокращениях.
— Саймон! — выкрикнула она, забыв о том, что они должны быть тихими, забыв обо всём, кроме ощущения его внутри себя, его языка на своей груди, его пальцев на своём клиторе.
Он с рычанием последовал за ней, чувствуя, как её стены сжимаются вокруг него, как она пульсирует, и это было слишком — он почувствовал, как внутри него всё взрывается, как он изливается в неё, наполняя её до краёв, чувствуя, как его тело содрогается в последнем, мощном толчке.
Из его груди вырвался низкий, протяжный стон, который он не мог сдержать, и он прижался к ней всем телом, уткнувшись лицом в её шею, чувствуя, как его дыхание сбивается, как его сердце бьётся так быстро, что он слышит его в ушах.
Внизу, у мангала, смех Джонни прервался на мгновение, и он поднял голову, оглядывая скалы.
— Слышали? — спросил он, прислушиваясь. — Мне показалось, или кто-то крикнул?
Кайлл пожал плечами.
— Наверное, чайки, Джонни. Или твоя совесть.
Прайс медленно выдохнул облачко дыма и покачал головой, не проронив ни слова.
А на скалах, Саймон всё ещё держал Лину в своих объятиях, чувствуя, как её дыхание постепенно выравнивается, как её пальцы гладят его спину, нежно, почти ласково, залечивая царапины, которые она оставила.
— Ты невыносим, — прошептала она, и в её голосе слышалась улыбка.
Он усмехнулся, утыкаясь носом в её волосы.
— Знаю. Но ты бы не хотела меня другого.
Она тихо рассмеялась, прижимаясь к нему, чувствуя, как его руки сжимаются на её талии, не желая отпускать.
Утро. Бунгало.
Солнце уже вовсю светило сквозь щели в ставнях, заливая комнату тёплым золотистым светом, когда Лина наконец открыла глаза. Она лежала на простынях, переплетённая с Саймоном, чувствуя его дыхание у себя на затылке, тяжесть его руки, которая всё ещё лежала на её талии, сжимая её во сне с той же собственнической уверенностью, что и прошлым вечером.
Она улыбнулась, прислушиваясь к его ровному дыханию, и аккуратно, чтобы не разбудить, выбралась из его объятий. Её тело всё ещё помнило каждое его прикосновение — лёгкая боль между ног, чувствительные соски, которые горели от его поцелуев и укусов, и кожа на бёдрах, где его пальцы оставили тёмные следы.
Лина подошла к зеркалу, стоящему у стены, и остановилась перед ним, рассматривая своё отражение. Её волосы были растрёпаны, спутаны после сна, но это было неважно. Её взгляд скользнул по собственному телу, и она замерла, осознавая масштаб того, что Саймон сделал с ней за прошедший вечер.
И замерла.
Её отражение смотрело на неё с той же лёгкой, расслабленной улыбкой, но внимание было приковано к тому, что оставил на ней Саймон. Её кожа, ещё хранившая ровный загар, была испещрена тёмными, пурпурными следами — на шее, на ключицах, на груди. Особенно много их было там, где его губы касались её чаще всего. Тёмные, насыщенные следы от поцелуев, которые он оставлял с той собственнической жадностью, которая была присуща ему одному. Они были повсюду — от основания шеи до груди, где его зубы особенно старались, оставляя отчётливые, почти симметричные следы вокруг сосков.
Она провела пальцами по одному из них, чувствуя лёгкую болезненность, которая смешивалась с приятным воспоминанием о том, как он прижимался к ней, как его язык и зубы играли с её кожей, как он рычал ей в ухо, что она принадлежит ему.
Затем она опустила взгляд ниже. На её бёдрах, там, где его руки сжимали её с особой силой, остались фиолетовые пятна от пальцев — отпечатки его ладоней, которые были видны даже через ткань белья. Она повернулась боком и увидела на ягодицах следы от его сжатий — тёмные, размытые, которые, без сомнения, будут видны даже в бикини.
Лина тихо усмехнулась, чувствуя, как внутри неё разливается тепло. Он знал, что делал. Он хотел, чтобы она видела это. Чтобы она помнила каждое его прикосновение, каждое слово, каждый момент, когда он брал её на этих скалах под звон пивных бокалов и смех его команды.
Она улыбнулась своему отражению. Она выглядела не как девушка, которая просто провела ночь с мужчиной. Она выглядела как женщина, которую любили, которую хотели, которую брали с той жадностью, которая оставляет следы на долгие дни.
Но вместе с этим теплом пришло и лёгкое беспокойство. Джонни — со своим ирокезом, наглыми голубыми глазами и неуёмным любопытством — наверняка заметит. Он не пропускал ничего, что касалось красивых девушек. И если он увидит эти следы на её шее, он начнёт задавать вопросы. Очень много вопросов.
— Ты выглядишь так, будто тебя драли всю ночь, — раздался сзади хриплый, сонный голос Саймона.
Она обернулась и увидела его — он сидел на кровати, опираясь спиной о стену, с растрёпанными волосами и лёгкой улыбкой на губах. Простыня едва прикрывала его бёдра, и он смотрел на неё с тем же огнём в серых глазах, что и прошлым вечером.
— У тебя явно проблемы с самоконтролем, Райли. — ответила она, проводя пальцем по особенно тёмному пятну на ключице, которое больше походило на укус, чем на засос.
Он встал с кровати, бесшумно подошёл к ней сзади и остановился за спиной, обхватывая её за талию руками. Его лицо отразилось в зеркале рядом с её, и он посмотрел на её отражение.
— Никаких проблем. Всё под контролем. — сказал он, и в голосе его звучало удовлетворение. — Тебе идёт.
— Ты должен был спать, — сказала она, чувствуя, как её тело начинает реагировать на его присутствие.
— Ты встала. Я проснулся, — его пальцы скользнули по одному из засосов на её шее.
Она почувствовала, как её дыхание участилось, когда его пальцы коснулись её шеи, поглаживая засос, словно он гордился своей работой.
— Саймон, — выдохнула она, — там твои друзья. Мы должны спуститься к пляжу.
— Знаю, — ответил он, наклоняясь к её шее и целуя её в то самое место, где уже алел его вчерашний след. — Поэтому я буду быстрым. Просто хочу убедиться, что ты не забыла, кому принадлежишь.
Его губы прошлись по её шее, и она почувствовала, как его руки сжимаются на её талии, притягивая её к себе. Она прикрыла глаза, позволяя себе насладиться его присутствием хотя бы на эти несколько секунд.
Но потом она отстранилась, игриво толкнув его в грудь.
— Саймон, если ты оставишь на мне ещё следы, мне придётся целый день ходить в водолазке на этом чёртовом пляже. А я хочу загорать.
Он усмехнулся — той редкой, тёплой усмешкой, которую он позволял себе только в минуты абсолютного покоя.
— Хорошо. Но не говори потом, что я не предупреждал.
Она покачала головой, чувствуя, как её щёки заливает румянец, и снова посмотрела в зеркало, прослеживая своими глазами за метками на её коже.
Но она знала: через пару часов, когда она снова будет лежать на песке, кто-нибудь обязательно заметит то, что она пытается спрятать.
Полдень. Пляж.
Лина разложила полотенце на тёплом песке, недалеко от лежака, где уже устроился Саймон. Он был в своих неизменных чёрных шортах и футболке, которую так и не снял, несмотря на жару. Его глаза были скрыты за тёмными солнцезащитными очками, и он казался абсолютно невозмутимым — каменная скала, которая просто наблюдает за происходящим вокруг.
Лина растянулась на полотенце, подставив лицо солнцу, и прикрыла глаза, наслаждаясь теплом, которое разливалось по её коже. Она чувствовала себя расслабленной, наполненной, счастливой — даже несмотря на то, что от каждого движения её тела ныли мышцы, а на коже горели его следы.
Она загорала на спине, раскинув руки в стороны, её волосы были влажными после быстрого купания, и капли воды всё ещё стекали по её коже, поблёскивая на солнце. Тёмные следы на её шее были хорошо видны — яркие, контрастные, они привлекали внимание каждого, кто проходил мимо.
Джонни, как и обещал, не заставил себя ждать.
Она слышала, как вдалеке снова начал шуметь Джонни. Он уже успел надеть плавки, намазаться кремом для загара и теперь с важным видом прохаживался по пляжу, делая вид, что ищет лучшее место для очередной порции креветок.
Но его взгляд то и дело падал на неё.
Лина знала это. Она чувствовала его взгляд на своей коже, когда он проходил мимо, и даже не открывая глаз, могла представить его самоуверенную улыбку и сияющие голубые глаза.
Она перевернулась на живот, подставляя солнцу спину, и зачесала волосы на одну сторону, открывая шею и часть плеча.
Именно в этот момент Джонни остановился прямо рядом с ней, уперев руки в бока, и его голос разнёсся по пляжу с той самой певучей, шотландской насмешкой:
— Ну и ну, русалочка, ты что, переспала с акулой? А то я смотрю, у тебя на шее какие-то подозрительные пятна.
Лина почувствовала, как её сердце пропустило удар. Она медленно открыла глаза и подняла голову, встречаясь взглядом с Джонни, который стоял над ней с той самой, знакомой наглой улыбкой, но в его голубых глазах промелькнула тень — не то удивления, не то разочарования.
— Просто комары, — сказала она ровно, стараясь, чтобы её голос звучал спокойно и беззаботно. — Здесь их много.
Джонни приподнял бровь, и его улыбка стала шире, но более напряжённой.
— Комары, значит. — Он наклонился чуть ближе, разглядывая фиолетовый след у неё на шее, который сарафан не мог скрыть полностью. — Чёрт, у вас там что, тигры водятся? Потому что я смотрю, следы похожи на чьи-то зубы. Нечеловеческие, если честно.
Она почувствовала, как её щёки начинают гореть под его внимательным взглядом, и внутренне выругалась. Она знала, что рано или поздно он заметит, но не думала, что это произойдёт так быстро и так откровенно.
— Джонни, — раздался голос Саймона, тихий, ровный, но в нём явственно звучала та самая сталь, которая была ему присуща, — оставь её в покое. Она отдыхает.
Джонни медленно выпрямился и обернулся к Саймону, который по-прежнему сидел на лежаке неподвижно, как скала, но за тёмными стёклами очков чувствовался его пристальный, внимательный взгляд.
— Ой, да ладно, Саймон, я просто поинтересовался. — Он поднял руки в примирительном жесте, но в его голосе всё ещё слышалась та самая искра, которая всегда появлялась, когда он чувствовал, что задел что-то важное. — Просто у нашей русалочки странные аллергии. На комаров.
Он снова перевёл взгляд на Лину, и его глаза на мгновение задержались на её ключицах, где уже начинал проступать тёмный след, который она не успела спрятать.
— И кстати, милая, — добавил он, наклоняясь к ней почти с заговорщицким видом, — если тебя так кусают здешние комары, может, тебе стоит перебраться в моё бунгало? Там у меня есть специальные спреи. Действуют безотказно. Проверено.
Он подмигнул ей с той же наглой улыбкой, которая не сходила с его лица, и развернулся, направляясь обратно к мангалу.
Лина проводила его взглядом, чувствуя, как её сердце колотится в груди, и медленно повернула голову к Саймону.
Он не смотрел на неё — его взгляд был устремлён в сторону моря, но его пальцы сжались на колене с той же силой, которую она видела вчера, когда Джонни подошёл к ней на пляже.
— Он знает, — прошептала она, так тихо, чтобы никто не услышал.
Саймон едва заметно качнул головой.
— Он догадывается. Это разные вещи. — Его голос был ровным, спокойным, но в нём чувствовалось напряжение. — Пока он не видит меня рядом с тобой, он не может быть уверен. Просто делай вид, что ничего не произошло.
Лина прикусила губу, снова ложась на полотенце и подставляя спину солнцу. Она чувствовала, как следы на её шее горят от смущения, и знала, что Джонни уже строит свои догадки.
Но она также знала, что Саймон не позволит никому разрушить то, что у них есть.
Даже Джонни. Особенно Джонни.
А в это время у мангала, Кайлл, поправляющий решётку, тихо спросил у Прайса:
— Капитан, вы заметили следы на шее той девушки?
Прайс медленно вынул трубку изо рта, и его взгляд стал тяжёлым, понимающим.
— Я заметил, Гаррик. И Райли тоже это заметил. Мы просто будем делать вид, что мы глухие и слепые. По крайней мере, пока отпуск не закончится.
Кайлл усмехнулся, покачивая головой.
— Чёрт, а Райли умеет удивлять. Никогда бы не подумал, что он может быть настолько… страстным.
Прайс снова засунул трубку в рот и пробормотал, скорее для себя, чем для Кайлла:
— Этот человек всегда умеет удивлять. Мы просто не обращали внимания.
А где-то на пляже, в тени пальм, Джонни всё ещё стоял и смотрел на Лину, на её загорелую спину, на её шею, где темнели следы, которые он уже успел рассмотреть.
Его голубые глаза потемнели, и в них появилось что-то новое — не просто наглое любопытство, а что-то более сложное, более ревнивое.
— Чёрт, — прошептал он себе под нос, проводя рукой по своему ирокезу. — Похоже, я проиграл, даже не начав игру.
Он бросил короткий взгляд на Саймона, который по-прежнему сидел неподвижно, как каменное изваяние, и усмехнулся — уже не так нагло, как раньше, а скорее с грустным пониманием.
— Ладно, Лейтенант, — сказал он, обращаясь к пустоте, — ты победил. Но я всё равно буду её дразнить. Просто чтобы посмотреть, как ты будешь реагировать.
Он развернулся и направился к мангалу, где его уже ждали креветки и пиво.
А Лина, всё ещё лёжа на песке, чувствовала спиной два взгляда: один — тёплый, собственнический, принадлежащий Саймону, и другой — горячий, любопытный, принадлежащий Джонни.
Комментарии