Тёплый песок послушно принимал отпечатки крепких мужских ступней, но на этот раз земля словно дышала в такт их сбитому ритму, храня опасную тайну их встречи. Влажные шлепки разгорячённой кожи тонули в шуме прибоя, а глухие, сорванные стоны — единственное, что могло выдать их, — были искусно приглушены жарким, почти хищным поцелуем. Тёмные плавки, предательски спущенные на бёдра, висели на волоске от разоблачения, и это осознание — что в любую секунду можно натянуть их обратно, сделав вид, что ничего не было, — лишь подстёгивало кровь быстрее бежать по венам.
Мужские губы оторвались от её припухших, покусанных губ с неохотой, будто расставание с ними длилось целую вечность. Скользнув обжигающими поцелуями вниз, к изгибу шеи, он добрался до маленького женского уха и с чувством собственника прикусил мочку, заставив её вздрогнуть. Его дыхание, горячее и сбивчивое, опалило кожу, а голос — низкий, бархатный, с хрипотцой, которую сигареты въелись в связки глубже, чем море в песок, — прошептал прямо в самое ухо, заставляя мурашки взбежать по загорелой спине:
— Тише… Ещё один звук — и мы попались. Ты ведь не хочешь, чтобы они увидели, какой грязной, мокрой и бесстыдной шлюшкой ты можешь быть на самом деле, когда никто не смотрит?
Несколькими часами ранее
Это место не значилось на туристических картах. Узкая полоса песка, стиснутая с одной стороны бирюзовой лагуной, а с другой — стеной джунглей, где пальмы с вытянутыми, как копья, листьями гнулись к воде под тяжестью кокосов, а лианы свисали с ветвей, словно змеи, застывшие в вечной неге. Мангровые корни, похожие на спутанные пальцы древних великанов, уходили прямо в солёную воду, а воздух был настолько плотным от влажности и цветочного аромата, что казался осязаемым — густым, липким, пьянящим. Волны накатывали медленно, лениво, с шелестом перебирая ракушки и мелкий коралловый щебень, и нигде — ни лодки, ни следа человеческой ноги, кроме их собственных.
Саймон сидел на лежаке, ссутулившись, положив локти на колени и опустив голову. Он был в чёрных шортах, когда уже песок нагрелся до состояния раскалённой сковороды.Одной рукой он крутил между пальцами свою неизменную зажигалку, а взгляд был устремлён куда-то в линию прибоя — будто сканировал горизонт на предмет угроз.
Лина проснулась оттого, что солнце уже вовсю пекло через полог зонта, а где-то слева мерно, с ленивой периодичностью, цокала зажигалка.
— Ты когда вообще пришёл? — хрипло спросила Лина, садясь и потянувшись за водой на столике у её лежака.
Саймон повернул голову. Маска отсутствовала — он был без неё здесь, в этом странном мире солнечных очков и непрошеных гостей, — но глаза оставались теми же: карие, тяжёлые, ничего не пропускающие мимо.
— Два часа назад, — ответил он ровно, без интонаций. — Потом Питерс из соседнего номера начал сверлить стену. Думал, убью.
— Ты не убил, — улыбнулась Лина.
— Повезло ему, — сухо отрезал Саймон и снова отвернулся к морю.
Она знала это его состояние — когда он «на посту», когда его тело здесь, а голова ещё там, в оперативной памяти, где каждый звук обрабатывается как потенциальная угроза. Она протянула руку и коснулась его запястья — там, где бился ровный, слишком спокойный для человека, который не спал, пульс.
— Саймон. Выдохни. Мы в отпуске.
Он коротко, почти незаметно сжал её пальцы в ответ, но не улыбнулся. Он вообще редко улыбался. Но она видела, как чуть дрогнул уголок его губ — его версия усмешки.
— В отпуске, значит, — повторил он. Голос — бархатный, низкий, с той самой сигаретной хрипотцой, которая сидела в нём глубже, чем он сам это признавал. — Ты это проверь ещё раз. Особенно когда увидишь, что за горизонтом.
Лина перевела взгляд на дорогу — точнее, на ту узкую песчаную колею, что вела от их бунгало к основной тропе, теряющейся в зарослях бугенвиллеи и папоротников.
Сначала она не поняла, что её так насторожило. Просто четыре фигуры, вынырнувшие из-за поворота, где ветвистые кроны баобабов сплетались с кокосовыми пальмами в непроходимый шатёр. Но потом она узнала эту походку. Широкий шаг, слегка вразвалочку, с привычной приземлённостью человека, который провёл полжизни в бронежилете.
— Саймон… — начала она тихо, медленно поворачиваясь к нему. — Это ведь не они.
Он молчал. Смотрел вперёд.
— Скажи мне, что это не твоя команда.
— Скажу, — ответил он без эмоций, — только это будет ложь.
Она уставилась на него.
— Ты серьёзно? Ты сказал, что они остались в Уэльсе. Ты сказал, что мы едем одни.
— Я знаю, что я сказал, — его голос стал чуть жёстче, но не раздражённым — усталым. — Прайс прислал сообщение вчера в полночь. Я удалил его. Потом Кайлл написал ещё. Джонни позвонил.
— И?
— И я перестал отвечать.
Он наконец повернулся к ней. В его взгляде не было извинения. Саймон Райли не извинялся — он просто констатировал факты.
— У них сгорел отпуск, — продолжил он безжизненно. — Какая-то бюрократическая петрушка. Прайс решил, что четыре мужика на одном пляже — это идеальный вариант для восстановления морального духа. Я сказал ему, что моральный дух меня устраивает. Он ответил: «Райли, ты стал слишком мягким».
Лина моргнула.
— И ты просто… согласился?
— Я сказал: «Капитан, я не возьму трубку, если вы появитесь на горизонте». Он сказал: «Я и не позвоню. Я приду.». И вот они здесь.
Он сухо кивнул в сторону пляжа, где тройка его людей уже выбралась на песок. Прайс в старых бермудах и с неизменной трубкой, зажатой в зубах, остановился и уставился на Саймона с выражением человека, который выиграл партию в шахматы ещё до первого хода. Кайлл Гаррик — с контейнером с едой в руках, уже оглядывающий места для мангала с дотошностью снайпера. И Джонни МакТавиш.
Он шёл чуть позади остальных, но его невозможно было не заметить даже в этой буйной зелени. Короткий, чётко очерченный ирокез тёмных, почти чёрных волос стоял на голове, как боевой гребень, и контрастировал с яркой, неестественно голубой синевой глаз, которые уже с расстояния сканировали пляж с той же лёгкой, нахальной насмешкой, что и вся его улыбка. Он был без футболки — загорелый, поджарый, с плавными линиями мышц, которые не кричали о силе, но обещали скорость и выносливость. Полотенце висело на плече, а в руке он крутил какую-то ветку, которую явно сорвал по пути, и теперь размахивал ею, будто дирижёрской палочкой.
Прайс и Кайлл отошли в сторону — Кайлл уже начал выкладывать продукты на камни, Прайс с важным видом осматривал горизонт с трубкой, — а Джонни, прищурившись, направился прямо к Саймону, но на полпути его взгляд зацепился за Лину.
Она сидела на лежаке, подвернув под себя ноги, в лёгком светлом парео огибающий её округлые бедра, а под ним – яркое синее бикини, которые лишь подчеркивали её пышные округлые формы и тени от пальмовых листьев играли на её плечах. Влажные после сна волосы рассыпались по спине, а сонное, ещё не до конца проснувшееся лицо выглядело одновременно беззащитным и… очень, очень привлекательным.
МакТавиш остановился как вкопанный.
Его глаза медленно, с почти профессиональной дотошностью, прошлись по ней — от босых ступней, касающихся песка, до расслабленно лежащих на коленях рук, и выше, до лица, задержавшись на изгибе шеи, где билась тонкая голубая жилка. Он не скрывал своего интереса — наоборот, в его взгляде читалась та самая нахальная, чуть самоуверенная оценка, которую мужчины бросают, когда видят женщину и думают: «А она ничего».
Он даже присвистнул — едва слышно, сквозь зубы, но достаточно, чтобы Саймон, сидящий спиной, всё услышал.
— Ну ни хрена себе, — протянул Джонни, переводя взгляд с Лины на Саймона и обратно. — Лейтенант, а ты, оказывается, умеешь отдыхать. Не поделишься, где тут такие… — он снова скользнул глазами по Лине, уже без стеснения, — виды?
Саймон медленно, очень медленно повернул голову. Его карие глаза встретились с глазами МакТавиша. И в этом взгляде не было ни капли тепла — только ледяная, предупреждающая тишина, которую Саймон умел создавать лучше, чем любой приказ.
— Джонни, — сказал он ровно, так, что воздух вокруг, казалось, слегка охладел, а пальмы на миг перестали шелестеть. — Я тебя предупредил. Один раз. Насчёт «лейтенанта».
МакТавиш невинно поднял руки, но улыбка с его лица не сползла.
— Прости, босс, сорвалось. Просто ты сидишь тут с видом Наполеона на ссылке, и вдруг рядом с тобой такая… — он снова покосился на Лину, чуть наклонив голову, словно рассматривая дорогую картину, — живописная деталь пейзажа. И я подумал: неужели ты, Саймон Райли, обзавёлся гражданской подружкой? Да ещё и такой, что пальчики оближешь?
Голубые глаза Джонни снова прошлись по Лине, но теперь в них мелькнуло что-то большее, чем простое любопытство — лёгкий, почти мальчишеский азарт человека, который привык брать то, что видит. Он наклонил голову, и его ирокез качнулся, как тёмное знамя на ветру.
— Привет, — обратился он уже к ней, смягчив голос до игривых, чуть певучих шотландских ноток. — Я Джонни. А ты, значит, местная достопримечательность? Потому что я уже несколько лет в разных горячих точках, но таких пляжей и таких девушек не встречал.
Лина почувствовала, как внутри неё всё сжалось от неловкости — и одновременно от острого, почти щекочущего веселья. Она знала, что Саймон держит их отношения в тайне от команды. Слишком много риска, слишком много вопросов. Она была просто «его гражданским контактом», и никто из них не должен был знать, что на самом деле они больше, чем просто знакомые.
Она подняла глаза на Саймона. Он смотрел на Джонни. И в этом взгляде, обращённом на его же сержанта, было столько холодной, сдерживаемой ярости, сколько Лина редко видела даже во время операций.
— Джонни, — сказал он ровным, лишённым интонаций голосом, — ты ничего не знаешь о ней. И не нужно.
— О, — Джонни поднял брови, и его улыбка стала шире, почти мальчишеской. Он снова скользнул взглядом по Лине — от её расслабленных ног до распущенных волос, — и на мгновение его глаза задержались на её губах. — Тогда я сам всё узнаю.
Лина почувствовала, как воздух вокруг стал плотнее. Саймон не смотрел на неё — он смотрел на Джонни. Не агрессивно, нет. Он вообще не выглядел агрессивным. Но что-то в его неподвижности, в том, как его челюсть чуть сжалась, а рука перестала крутить зажигалку, говорило громче любых слов. МакТавиш перевёл взгляд на Саймона, и в его глазах мелькнуло удивление — он явно не ожидал такой реакции. Но потом нахальная улыбка вернулась.
— Лейтенант, ты её уже охмурил? Или я ещё успеваю?
— Джонни, — голос Саймона стал на полтона ниже, и в нём появилась та самая сталь, которая обычно предшествовала молчанию на несколько часов, — ты собираешься устанавливать мангал или будешь стоять здесь и заниматься тем, за что я тебя потом отправлю на ночную смену в самое жаркое место на планете?
Джонни рассмеялся — громко, открыто, запрокинув голову так, что его ирокез качнулся, как тёмный флаг. Голубые глаза сверкнули озорством.
— Понял, понял, босс. Сразу видно — ты не в духе с утра пораньше. Видимо, плохо спал. — Он снова скользнул быстрым взглядом по Лине, на этот раз более коротким, но всё ещё оценивающим. — Ладно, оставляю вас. Но я ещё вернусь к этой теме. Честно говоря, я думал, что ты вообще не умеешь разговаривать с женщинами, кроме как с целью «лежать» или «не двигаться». А ты, оказывается, прячешь здесь настоящее сокровище.
Он подмигнул Лине — нагло, но с той долей шарма, которую невозможно было воспринять как оскорбление, — и развернулся, направляясь к Прайсу и Кайллу.
Саймон выждал пять секунд, пока шаги Джонни не зашуршали по песку подальше, и только тогда повернулся к Лине. Она выдохнула, не осознавая, что задерживала дыхание.
— Саймон, — тихо сказала она, — он…
— Знаю, — перебил Саймон, и его голос был похож на мелкий гравий — сухой, колючий, с хрипом. — Он всегда такой. И это сейчас было ещё прилично. Если он подойдёт к тебе ещё раз…
— Саймон, — она коснулась его запястья, чувствуя, как напряжены мышцы под кожей, — он не знает. Ты сам так решил…
Он повернулся к ней. Его карие глаза были тёмными, как штормовое небо, и в них плескалась та смесь злости и… странной, собственнической нежности, которую он не позволял себе показывать при других.
— Я знаю, что я решил, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — И я знаю, что это правильно. Но если он ещё раз посмотрит на тебя так, будто ты — экзотическое блюдо, которое можно попробовать, я забуду, что мы в отпуске. И о том, что он мой напарник.
Лина улыбнулась — мягко, понимающе, и сжала его пальцы в ответ.
— Он просто Джонни, Саймон. Он не знает.
— Он узнает, — ответил Саймон, и в его голосе было столько холодной уверенности, что Лина на миг поверила: он собирается подойти к МакТавишу прямо сейчас и сказать ему всё.
Но он не встал. Он только сжал её руку в ответ, слишком сильно, слишком долго, а потом отпустил и снова уставился на горизонт, где Джонни уже бежал к воде, размахивая своей дурацкой веткой, и его ирокез развевался на ветру, как тёмный флаг безнаказанности.
— Джонни, — сказал Саймон, глядя ему в спину, но достаточно громко, чтобы тот услышал сквозь шум прибоя, — ты вчера обещал, что не будешь меня называть «лейтенантом»? Я напоминаю: ты назвал меня два раза. Осталось семь. У тебя ещё есть шанс исправиться.
МакТавиш обернулся на бегу, сверкнув голубой синевой глаз, и крикнул с той же наглой улыбкой:
— Считай, босс! Я буду тренироваться! А если я не справлюсь, ты всегда можешь наказать меня рыбой! У тебя же есть рыба?
— У меня есть зажигалка, — ровно ответил Саймон. — И у меня есть твой лежак.
МакТавиш расхохотался, поднимая фонтан брызг, и нырнул в воду, оставив на поверхности только тёмный гребень своего ирокеза.
Лина, сидя на шезлонге, смотрела, как он плавает в лагуне, и чувствовала, как рядом с ней Саймон — холодный, молчаливый, непроницаемый — сжимает зажигалку в кулаке, словно пытается удержать себя от чего-то, что он не может себе позволить.
— Саймон, — сказала она тихо, — он просто не знает.
Он повернулся к ней. На его лице не было улыбки. Но его глаза — карие, тяжёлые — на мгновение смягчились, и он коротко кивнул.
— Знаю, — сказал он так же тихо. — Но он ещё узнает. Когда мы вернёмся. И тогда он будет извиняться.
Лина улыбнулась и заправила за ухо влажную прядь волос.
— Или не будет, — шепнула она. — Ты же знаешь Джонни.
Саймон не ответил. Только снова повернулся к морю, где его лейтенант уже выныривал из бирюзовой воды с нахальной улыбкой, не подозревая, что только что чуть не пересёк ту черту, за которой у его командира не было слов — только действия.
А пальмы всё так же шумели над ними, море лениво накатывало на песок, и нигде в этом диком раю не было ни души, кроме них. Тех, кто не знал. И того, кто знал слишком много.
— Лучше сходи искупайся, — сухо произнёс Саймон, не поворачивая головы, но его голос — низкий, с той самой сигаретной хрипотцой — прозвучал жёстче, чем требовала ситуация. — Пока этот мыльнорылый ублюдок не решил устроить допрос.
Он кивнул в сторону Джонни, который уже вовсю о чём-то спорил с Кайллом у мангала, размахивая веткой, но то и дело бросал короткие, цепкие взгляды в их сторону. Голубые глаза сверкали на солнце с той же хитрой искрой, что и всегда, когда он что-то замышлял.
Саймон знал, что стоит ему хоть на секунду ослабить контроль, и МакТавиш кинется к Лине с десятком вопросов: кто она, откуда, что здесь делает, есть ли у неё парень, и почему её взгляд слишком часто задерживается на угрюмом типе в чёрной футболке, который сидит как истукан.
Лина знала: Саймон не хотел казаться грубым. Он просто не хотел кидать подозрения на них обоих, будто они не играют в постановке «впервые вижу». Каждое лишнее слово, каждый лишний взгляд — и Джонни, с его шотландской интуицией и неуёмным любопытством, уцепится за ниточку и начнёт распутывать клубок.
Она лишь рассмеялась — тихо, легко, как смеются только на пляже под тёплым солнцем, когда ничто не предвещает опасности.
Медленно, с ненавязчивой грацией, Лина поднялась с шезлонга. Она сделала шаг мимо него, и её пальцы — лёгкие, почти невесомые — скользнули по его линии плеч, проведя по ним самым кончиками, словно зов русалки, что манит за собой сурового пирата в морскую пучину. Прикосновение длилось не дольше секунды, но Саймон напрягся — едва заметно, только она могла почувствовать, как под её пальцами дрогнули мышцы его плеч, скрытые тканью футболки.
Он не обернулся. Не шевельнулся. Только чуть сжал челюсть, и на скуле дёрнулся мускул — всё, что он позволял себе в такие моменты.
Лина направилась к воде, и её походка стала намеренной — мягкой, плавной, от бедра, с той лёгкой покачивающейся грацией, которая делала её похожей на одну из тех девчонок с открыток, что продаются на каждом курорте. Женские ступни касались горячего песка — крупного, кораллового, обжигающего, — но она не ускоряла шаг, позволяя себе наслаждаться каждым мгновением.
Волны лагуны накатывали спокойно, лениво, перебирая ракушки у самого берега, и бирюзовая вода казалась прозрачной до самого дна, где виднелись тёмные пятна водорослей и белые крапинки кораллов. Она зашла по щиколотку, чувствуя, как прохлада обнимает ступни, и бросила короткий взгляд через плечо.
Саймон же провожал её взглядом. Тяжелым. Скользящим. От затылка, где ветер играл с её волосами, до изгиба спины, где солнечный свет подчёркивал каждую линию, и до бёдер, которые двигались с той медленной, обещающей грацией, которая заставляла воздух становиться гуще.
Он не улыбнулся. Он вообще не шевельнулся. Только его пальцы, лежащие на колене, едва заметно дрогнули, сжимая пустоту.
Из-за спины донесся свист — тихий, но отчётливый. Джонни.
— Господи, Лейтенант, — пропел МакТавиш, и в его голосе послышалась та самая смесь восхищения и наглости, которая делала его невыносимым. — Ты правда просто сидишь? Я бы на твоём месте уже давно предложил показать ей лучший вид на лагуну. Говорят, здесь есть скалы — уединённые такие, с тенистыми бухтами, где даже акулы не плавают. Может, я должен пойти и предложить?
Саймон повернул голову. Медленно. Так, что даже воздух вокруг него, казалось, сгустился.
— Джонни, — сказал он тем голосом, от которого у любого нормального человека мурашки по спине пробегают быстрее, чем пуля, — если ты сделаешь шаг в её сторону, я закопаю тебя в этот песок. Прайсу скажу, что ты ушёл искать кокосы.
Джонни примирительно поднял руки, но его глаза сверкнули озорством. — Да брось, я просто дразню. — рассмеялся Джонни, но его голубые глаза уже метнулись к воде, туда, где Лина уже заходила в воду, и бирюзовая гладь расступалась перед ней, принимая её в свою прохладу. Она шла медленно, наслаждаясь каждым шагом, и её отражение дрожало на поверхности, смешиваясь с бликами солнца. — Но ты только глянь на себя — сидишь как статуя, а глаза уже уплыли вслед за той девчонкой в воду. Это забавно, знаешь. Я никогда не видел, чтобы ты на кого-то так смотрел без бинокля.
Лина вошла в воду по пояс, чувствуя, как солёная влага охватывает кожу, и на секунду прикрыла глаза, позволяя лагуне обнять её прохладой. Где-то позади, на лежаке, её пират сидел неподвижно, как скала, и ждал.
Лина нырнула с головой, и бирюзовая толща сомкнулась над ней, поглотив её целиком. Всплеск разбежался по глади концентрическими кругами, нарушив идеальное зеркало лагуны, а через мгновение она вынырнула уже чуть дальше от берега — там, где вода становилась глубже и прохладнее, а дно уходило вниз, теряясь в синей дымке.
Она перевернулась на спину, раскинув руки в стороны, и позволила воде принять её. Солёная влага обняла тело, поддерживая его с той бережной силой, которая бывает только у моря — ничего не требуя, лишь держа на поверхности, как ладонь великана. Лина тихо выдохнула, прикрывая глаза, и солнечные блики заплясали на её веках сквозь полупрозрачную пелену.
Вода была как парное молоко — тёплая, нежная, обволакивающая. Она стекала с кожи, оставляя на ней крошечные капли, что искрились на солнце, словно россыпь мелких бриллиантов. Где-то далеко, за пределами этого мгновения, остались голоса команды, шум мангала, смех Джонни и тяжёлый взгляд Саймона. Но здесь, на этом крошечном участке лагуны, существовала только она — и бескрайнее небо над головой, пронзённое золотыми нитями солнца.
Лина медленно шевелила руками и ногами, едва заметно, лишь чтобы оставаться на плаву. Её тело двигалось в такт лёгким волнам, которые накатывали с открытого моря, докатываясь до её плеч и шеи. Каждое движение было автоматическим, почти медитативным — она не думала о том, как правильно работать ногами, не считала гребки, не контролировала дыхание. Она просто плыла, растворяясь в бирюзовой бесконечности.
На краткий миг, всего на один долгий вдох, она позволила себе отпустить всё. Все мысли о том, кто смотрит на неё с берега, о том, как держать спину ровно, чтобы походка была соблазнительной, о том, сколько ещё продлится эта игра в «незнакомцев» перед его командой. Она отключила внутреннего диктора, который бесконечно прокручивал сценарии: «Не смотри на него слишком долго, не смейся слишком громко, не выдай себя».
Осталось лишь чувство — тёплое, вязкое, уютное. Жаркое солнце целовало её лицо, грудь, живот, поднимаясь выше по скулам и замирая на кончиках мокрых волос. Морской бриз лагуны, солёный и слегка сладковатый от цветущих мангров вдалеке, касался её кожи, высушивая влагу и оставляя после себя тонкую соляную корку. Где-то под ней, в глубине, переливались солнечные зайчики, отражаясь от белого песчаного дна, и этот танец света был настолько завораживающим, что она невольно улыбнулась, не открывая глаз.
Она была здесь. Не в городе, не в квартире, не в той жизни, где всё было серым и предсказуемым. Здесь, в этом потерянном среди джунглей раю, где пальмы склонялись к воде, как уставшие стражи, а волны шептали свои бесконечные истории.
Тишина. Только плеск воды где-то у её ушей и собственное дыхание — ровное, спокойное, глубокое.
Она не видела, как на берегу Саймон замер на своём лежаке, и его взгляд — тяжёлый, серый, непроницаемый — на мгновение сменился чем-то другим. Тем, что он прятал даже от себя. Тем, что появлялось только тогда, когда она не смотрела в его сторону. Он смотрел на неё, лежащую на спине в лагуне, и думал о том, как мало времени им дали. Как быстро сбегут эти дни. И как он будет вспоминать этот момент — когда она была совершенно свободна, когда вода держала её, а её лицо было обращено к солнцу.
Но он не подошёл. Он не мог. Не сейчас.
Прайс что-то сказал ему, но Саймон не услышал. Кайлл засмеялся шутке Джонни, но Саймон не обратил внимания. Он просто сидел и смотрел на неё, позволяя себе эту маленькую слабость, пока никто не видит.
А Лина, всё ещё лежа на спине и прикрыв глаза, сделала ещё один медленный выдох, и её губы прошептали что-то, что никто не услышал — ни море, ни солнце, ни бриз. Спустя несколько минут покоя — минут, которые тянулись как тягучий мёд, — Лина медленно перевернулась на живот и начала грести к берегу. Движения были спокойными, ленивыми, без спешки, словно она не хотела отпускать эту невесомость, эту свободу, которую подарила ей вода. Но песчаное дно уже чувствовалось под пальцами ног — тёплое, мягкое, с мелкой коралловой крошкой, которая приятно щекотала кожу.
Она встала, и вода сбежала с её тела, оставляя за собой тысячи блестящих капель. Солнце, стоящее уже высоко, играло на её загорелых плечах, груди, животе — везде, где солёная влага ещё не успела высохнуть. Капли стекали по её коже, как россыпь бриллиантов, падая на бледно-золотистый песок и оставляя за ней мокрый след — отпечатки её ступней, которые медленно впитывались в горячую поверхность, исчезая, как таяли и сами капли, упавшие с её тёмных, уже насквозь промокших волос.
Она зачесала волосы назад — резким, уверенным движением, откидывая тяжёлые влажные пряди за спину. Вода стекала по её шее, по позвоночнику, собираясь в крошечные ручейки, которые бежали вниз, к пояснице, и исчезали в ткани бикини. Она не спешила. Не оборачивалась. Не проверяла, смотрят ли на неё.
Она знала, что смотрят.
Лина шла расслабленно, покачивая бёдрами с той самой естественной грацией, которую невозможно сыграть — она была либо есть, либо нет. Песок обжигал ступни, но она почти не чувствовала этого — воздух был плотным, влажным, и её тело всё ещё хранило прохладу лагуны. Она направлялась к своему лежку, туда, где неподвижно, как скала, сидел Саймон, но когда её взгляд скользнул по берегу, она заметила движение слева.
Джонни.
Он уже не стоял у мангала — он отошёл на несколько шагов в сторону и теперь замер, уперев руки в бока, и его тёмный ирокез ярко выделялся на фоне ярко-синего неба. Голубые глаза смотрели на неё с той же смесью восхищения и нахальства, что и раньше, а на губах играла широкая улыбка, которая, казалось, не сходила с его лица с момента их прибытия.
Джонни сделал шаг ей навстречу — лёгкий, почти танцующий, — и его голос, певучий, с шотландскими нотками, разнёсся по пляжу:
— Могу я поймать тебя в свои сети, русалочка?
Он остановился в паре метров от неё, слегка наклонив голову набок, и его взгляд скользнул по её лицу, по мокрым волосам, по каплям, всё ещё стекающим по её ключицам. В этом взгляде не было пошлости — только искреннее, почти мальчишеское восхищение и лёгкая, дразнящая наглость человека, который привык говорить то, что думает.
Лина остановилась, приподняв бровь, и её губы тронула лёгкая улыбка — та, которую она репетировала тысячу раз, но сейчас она вышла сама собой, потому что ситуация была действительно забавной.
— Сети? — переспросила она, слегка наклонив голову в ответ, и её голос звучал низко, с лёгкой хрипотцой после солёной воды. — Я думала, здесь только рыбаки с мангалом, а оказывается, тут ещё и пираты завелись.
Джонни рассмеялся — громко, открыто, запрокинув голову так, что его ирокез качнулся.
— Пираты? Нет, мисс, я временный местный спасатель, — он театрально прижал руку к груди. — и я в вашем распоряжении. Моя задача — следить, чтобы красивые девушки не утонули в этой бирюзовой бездне. И, похоже, вы как раз моя цель на сегодня.
Он сделал ещё полшага в её сторону, не угрожающе, а скорее игриво, и его голубые глаза сверкнули в солнечном свете.
— И скажи мне, русалочка, — добавил он, понижая голос до заговорщицкого шёпота, — я просто обязан спросить. Ты действительно живёшь в соседнем бунгало? Или ты каждый день приплываешь сюда с открытого моря, чтобы свести с ума отдыхающих? Потому что, если второе — я готов стать твоим первым уловом.
Сзади, где-то у мангала, послышался сдавленный смех Кайлла и характерный выдох Прайса, больше похожий на укоризненное мычание.
Лина почувствовала, как тепло поднимается к щекам — от солнца, от его слов, от всей этой абсурдной сцены. Она мельком глянула на Саймона. Он сидел на лежаке, не шевелясь, и его лицо было абсолютно непроницаемым. Но его пальцы сжались на колене с такой силой, что побелели костяшки.
Она перевела взгляд обратно на Джонни.
— Я, — медленно сказала она, улыбнувшись той самой улыбкой, от которой у нормальных мужчин подкашиваются ноги, — предпочитаю быть той, кто ловит, а не той, кого ловят, мистер спасатель.
Джонни приподнял брови, и его улыбка стала шире.
— О, это уже интересно. — Он театрально оглянулся на Прайса, потом обратно на неё. — Капитан, вы слышали? Я нашёл ту, от которой у меня будут проблемы.
Прайс медленно вынул трубку изо рта и пробасил:
— МакТавиш, если ты продолжишь в том же духе, твои проблемы начнутся не с неё, а со мной. Ты забыл, зачем мы приехали?
— Отдыхать, капитан, — ответил Джонни, не оборачиваясь, продолжая смотреть на Лину, — я как раз и отдыхаю. И кстати, — он протянул руку в её сторону, открытой ладонью вверх, — если ты всё-таки решишь попробовать свои сети на мне, я сдаюсь без боя. Честно.
Лина засмеялась — коротко, искренне, и этот звук смешался с шумом волн за её спиной. Она не взяла его руку, но шагнула чуть ближе, сокращая расстояние до опасной близости, и сказала тихо, одними губами:
— Сети не нужны, Джонни. Иногда женщине достаточно просто улыбнуться, чтобы мужчина сам запутался в собственных ногах. — Она подмигнула ему, развернулась и направилась к своему лежаку, оставляя его стоять с открытым ртом.
Через пару шагов она почувствовала, как чей-то взгляд прожигает ей спину. Саймона.
Она прошла мимо него, почти вплотную, и, опускаясь на лежак, бросила короткую фразу, слышную только ему одному:
— Твои друзья веселые, Саймон.
Саймон не повернул головы. Но его голос, тихий, хриплый, с той самой сталью, прозвучал ровно на одном дыхании:
— Он веселый пока у него есть зубы. Подойдет к тебе снова и креветки ему придётся обсасывать.
Лина улыбнулась, лёжа на спине и чувствуя, как капли всё ещё медленно сохнут на её коже.
Отдых обещал быть незабываемым.
День плавно перетекал в вечер, и солнце, уже не палящее, а мягкое, золотистое, начало клониться к горизонту, окрашивая лагуну в оттенки меди и розового кварца. Тени от пальм вытянулись, стали длиннее, и воздух наполнился той особенной вечерней прохладой, которая приходит на смену дневному зною.
Но игра продолжалась.
Лина, чтобы попасть в своё бунгало — которое на самом деле было их общим, но для команды числилось как "соседнее", — вынуждена была ходить окольными путями. Саймон проложил для неё маршрут через мангровые заросли, где тропинка вилась между корнями и лианами, скрытая от глаз с пляжа. Она уже знала этот путь наизусть: обогнуть старую пальму с обломанной верхушкой, пройти вдоль зарослей папоротника, перешагнуть через корень, похожий на спину динозавра, и вот она — задняя дверь бунгало, за которой никто никогда не смотрит.
Она уже сидела внутри, на небольшом плетёном диване, перекусывая фруктами, которые персонал отеля доставил в их домик ещё утром, пока команда не успела заметить. Тропическая тарелка ломилась от ярких красок: ломтики сочной дыни, крупные виноградные грозди, кусочки манго и папайи, присыпанные кокосовой стружкой. В комнате пахло свежестью и деревом — ставни были открыты, и вечерний бриз вплывал внутрь, играя с лёгкой занавеской.
Лина отправила в рот кусочек дыни, и сладкий, медовый сок растёкся по языку, оставляя на губах липкую влагу. Она облизала их — медленно, задумчиво, — когда её взгляд упал на Саймона.
Он стоял у входа в спальню, натягивая на себя льняную белую рубашку — свободную, на распах, почти небрежную, но от этого ещё более притягательную. Ткань мягко ложилась на его плечи, контрастируя с тёмной, загорелой кожей, и он не застегнул её, оставляя грудь открытой. Его пальцы ловко поправляли манжеты, а движения были быстрыми, привычными, словно он собирался на вылазку, а не просто выйти из бунгало.
Лина приподняла бровь, отрывая взгляд от его рук.
— Ты куда-то собираешься? — поинтересовалась она, отправляя в рот ещё один кусочек дыни. Её голос был ленивым, расслабленным — тем особым тоном, который появляется только тогда, когда вокруг нет чужих ушей.
Саймон подошёл к столу, где стояла тарелка с фруктами, и его карие глаза на мгновение задержались на ней — на её губах, всё ещё влажных от сока, на том, как она сидела, поджав ноги под себя, расслабленная и домашняя.
— Хочу убедиться, что этот кривозубый ублюдок не ошивается где-нибудь поблизости, — ответил он ровно, сухо, почти буднично, словно говорил о погоде. — Джонни слишком активен. Он уже три раза проходил мимо твоего бунгало. Делает вид, что ищет кокосы.
Он взял с грозди крупную виноградину — тёмно-красную, почти чёрную, — и не спеша отправил её в рот, прожевал, не сводя с неё глаз.
Лина подняла на него взгляд, и в нём заплясали озорные огоньки. Она хлопнула ресницами — медленно, намеренно, с той преувеличенной невинностью, которую могла изобразить только она.
— И оставишь меня одну? — спросила она, и голос её стал мягче, почти жалобным, как у оленёнка, который смотрит на маму, но в глубине её зрачков уже пряталась улыбка.
Саймон замер. На мгновение его лицо осталось каменным, непроницаемым, а потом — впервые за весь вечер — уголок его губ дрогнул. Короткий, редкий, почти незаметный хмык вырвался из его груди.
— Нет, — сказал он, и в этом слове было больше тепла, чем во всех его долгих молчаниях за день.
Он шагнул к ней, бесшумно, как хищник, и наклонился так, что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её. Его карие глаза смотрели прямо в её, тяжёлые, внимательные, но в них больше не было той стали, что днём. Только то, что он прятал ото всех.
Он не глядя снова потянулся к тарелке, сорвал ещё одну виноградину — крупную, тёмную, сочную — и поднёс её к её губам. Кожица винограда блестела в мягком вечернем свете, и он не убрал руку, позволяя ей решать — взять или нет.
— Ты идёшь со мной, — сказал он, и голос его был низким, бархатным, с той особенной хрипотцой, которая появлялась только когда они оставались вдвоём. — У меня есть одна идея, и я хочу её реализовать.
Лина приоткрыла губы, принимая виноградину, и её язык на мгновение коснулся его пальцев — легко, почти случайно. Сладкий сок взорвался на языке, и она медленно прожевала, глядя на него снизу вверх, не отводя взгляда.
— И что за идея? — прошептала она, облизывая губы, и в её голосе звучало любопытство.
Саймон опустился на корточки перед диваном, оказавшись на одном уровне с ней, и его рука легла на её колено — тёплая, уверенная, с той самой тяжестью, которую она так любила чувствовать на своей коже.
— Джонни не успокоится, — сказал он, и в его голосе проскользнула тень усмешки. — Он будет искать тебя до тех пор, пока не найдёт. Или пока не переключится на что-то другое.
Он наклонился ближе, почти касаясь её губ, и его дыхание смешалось с её, тёплое, с лёгким запахом винограда и морской соли.
Лина наклонилась к нему в ответ, игриво улыбаясь, и её глаза — тёмные, с золотистыми искрами в вечернем свете — сверкнули озорством, которое она приберегала только для него. Она почти мурлыкала, когда её губы оказались в сантиметре от его, и её дыхание, тёплое, с лёгким привкусом дыни и винограда, смешалось с его.
— Я тебя внимательно слушаю, Саймон, — прошептала она, и в голосе её звучала та самая кошачья грация, от которой у него внутри всё сжималось в тугой узел.
Он не отстранился. Напротив — его рука поднялась к её подбородку, и он взял его двумя пальцами — уверенно, но не грубо, с той собственнической нежностью, которая появлялась только в такие моменты. Большой палец медленно, почти гипнотически провёл по её нижней губе, проверяя её на мягкость, изучая её реакцию, позволяя себе оценить, как далеко она позволит ему зайти сегодня вечером. Кожа её губ была влажной, тёплой, чуть припухшей после винограда, и он чувствовал биение её пульса под пальцами — быстрое, прерывистое.
Его голос, когда он заговорил, был низким, хриплым, с той бархатистой хрипотцой, которая всегда заставляла её кожу покрываться мурашками. Он рычал, почти мурлыкал в ответ, и его слова падали прямо в её губы, горячие и тягучие, как мёд.
— Ты и я. Мы идём выше от нашего бунгало, выше по пляжу, — произнёс он, и каждое слово было как удар барабана — ритмичный, глубокий, обещающий. — Там есть скалы. Уединённые. Тенистые. Где никого нет.
Он наклонился ещё ближе, и его лоб коснулся её лба, а пальцы под её подбородком слегка сжались, приподнимая её лицо так, чтобы она смотрела только на него.
— Там мы будем одни, — продолжал он, и его голос стал ещё тише, ещё интимнее, почти шёпотом, но в этом шёпоте была такая сила, что воздух вокруг них, казалось, нагрелся на несколько градусов. — Только скалы, море и мы. Никаких кривозубых шотландцев с их ирокезами, никаких мангалов, никаких вопросов. Только ты и я, солнышко.
Её тело ответило раньше, чем она успела подумать. Огонь, который всегда прятался где-то глубоко внутри неё, вспыхнул, разливаясь по венам, оседая где-то в груди и низу живота. Она чувствовала, как её дыхание сбивается, как кожа покрывается лёгкой дрожью, а его пальцы, всё ещё касающиеся её подбородка, кажутся единственной точкой опоры в этом мире.
Лина не отвела взгляда. Её руки легли на его грудь — туда, где льняная рубашка оставалась расстёгнутой, и её пальцы коснулись тёплой, загорелой кожи, чувствуя под ними ровное биение его сердца. Оно было быстрее, чем она ожидала.
— Саймон, — выдохнула она, и голос её дрогнул, но не от страха, а от той сладкой, тягучей тяжести, которая заполнила её изнутри, — ты всегда так планируешь свидания?
Он усмехнулся — коротко, одними уголками губ, и его большой палец снова скользнул по её губе, но на этот раз медленнее, словно он смаковал каждое мгновение.
— Это не свидание, — сказал он, и в голосе его проскользнула тень той самой опасной игривости, которую она так любила. — Это тщательная операция по отвлечению вражеского внимания с целью захвата стратегической точки.
— И какой же? — спросила она, подаваясь вперёд, почти касаясь его губ, и её пальцы скользнули по его груди выше, к шее, зарываясь в тёмные волосы на затылке.
Он прикрыл глаза на мгновение, позволяя себе почувствовать её прикосновение, а когда открыл их, в них была та самая сталь, но сталь, плавящаяся от жара.
— Точка — ты, — сказал он хрипло, почти грубо, и его рука скользнула с её подбородка на затылок, сжимая пальцы в её влажных волосах. — Стратегическая цель — остаться с тобой наедине, пока весь этот чёртов мир не сдохнет в своём шуме и вопросах.
Лина тихо, прерывисто рассмеялась, и её губы наконец коснулись его — легко, едва, обещанием, а не поцелуем.
— Тогда веди меня к своим скалам, капитан, — прошептала она в его губы. — Пока я не передумала и не пошла рассказывать Джонни, что ты на самом деле ревнуешь.
Саймон рыкнул — тихо, низко, предупреждающе, — и его руки сжались на её талии, притягивая её к себе так, что она почувствовала его тепло через тонкую ткань своего сарафана.
— Ты расскажешь ему, — прорычал он, почти касаясь её губ, — и я сделаю так, что он будет до конца отпуска ходить с одним ботинком. И знаешь что? Я сделаю это с удовольствием.
Лина рассмеялась, запрокидывая голову, и солёный бриз, ворвавшийся в открытую дверь, пронёсся между ними, остужая их разгорячённые тела.
Но только на мгновение.
Саймон взял её за руку — крепко, уверенно — и потянул к выходу, в сгущающиеся сумерки, туда, где за пальмами уже начинались скалы, тенистые и уединённые, готовые принять их в свои объятия.
— Идём, — сказал он, бросив на неё короткий взгляд через плечо, и в его глазах полыхнул тот самый огонь, от которого она не могла отвести глаз. — Если мы не поторопимся, я не ручаюсь за свои действия.
Она шагнула за ним в темноту, чувствуя, как его пальцы переплетаются с её, и улыбнулась.
Над ними простиралось вечернее небо, первые звёзды уже зажигались над лагуной, а вдалеке, у мангала, начинался шумный вечер с музыкой, смехом и кривым ирокезом Джонни.
Комментарии