Черти в мундирах

Нарвская сырость пробирала до костей. Мария видела, как её девчата, до этого державшиеся кремнем, начали мелко дрожать. Шинели насквозь пропитались ледяной водой, а спать на голой жиже означало к утру получить десяток трупов от лихорадки.

Мария решительно направилась к интендантским складам. Там, под навесом, желтела гора сухой, ароматной соломы — последний запас для офицерских лошадей.

У склада стоял молодой офицер. Это был Михаил Голицын. Он спокойно отдавал приказы, распределяя фураж. Увидев Марию — в грязном мундире, с саблей на боку и решимостью во взгляде — он невольно выпрямился.

— Господин офицер, — Мария остановилась в двух шагах, её глаза стали цвета холодного свинца. — Мне нужна солома. Мои люди спят в болоте. Если я их не обогрею, завтра воевать будет некому.

Обычно в таких случаях офицеры начинали шутить про «бабьи капризы» или гнать в шею. Сашка Меншиков уж точно закатил бы скандал о «царском фураже». Но Голицын был другим. Он внимательно посмотрел на Марию, оценил её выправку и ту тихую ярость, с которой она защищала свой отряд.

— Я видел, как вы выходили из окружения, — спокойно произнес Михаил. Его голос был ровным, без тени насмешки. — Те, кто спас знамена, не должны спать в грязи. Забирайте половину. Мои кони потерпят, а ваши воины — нет.

Мария даже опешила. Она уже приготовила пару едких фраз и, если надо, кулак, но Голицын не пошел на рожон. В его жесте было столько простого мужского уважения, что Мария впервые за день опустила плечи.

— Спасибо, князь, — ответила она, чуть смягчив тон. — Не ожидала встретить здесь человека, который видит дальше своего носа. Как звать-то тебя?

— Михаил, — он едва заметно улыбнулся. — Но в лагере зовут просто Мишкой.

— Ну, будем знакомы, Миша. Видать, не все в Москве в париках мозги растеряли.