Черти в мундирах

Прошло время. Поход на Азов выдался тяжелым. Жара, лихорадка и бесконечные турецкие вылазки выматывали армию. Однажды вечером, когда солнце кровавым диском опускалось за турецкие валы, Меншиков, поигрывая дорогой саблей, подошел к костру, где Мария точила свой короткий палаш.

— Ну что, Машка, — процедил Сашка, — на верфи ты лаяться мастерица, в лесу — ветки рубить. А как насчет дела настоящего? Видишь вон тот турецкий редут?

Мария подняла на него свои огромные серо-зелёные глаза. В них отражалось пламя костра.
— Вижу, Сашенька. И что?

— А то! Спорим на золотой кубок государя, что завтра в вылазке я больше турок положу, чем ты со своими девками? Коли проиграешь — снимешь мундир и пойдешь к моей жене в горничные. А коли выиграешь... — он замялся.

— А коли выиграю, — отрезала Мария, вставая, — ты при всем полку признаешь, что ум у меня не «бабий», и больше никогда не раскроешь рта в мою сторону без команды. По рукам?

— По рукам! — хохотнул Меншиков.

На рассвете начался ад. Воздух дрожал от криков «Алла!» и русского «Ура!». Сашка дрался как безумный, рубил направо и налево, его кафтан быстро стал багровым. Он краем глаза следил за Марией, надеясь увидеть её страх.

Но Мария не боялась. Она и её «фурии» работали как единый стальной механизм. Они не лезли в гущу, они били точечно, в самые уязвимые места турецкого строя. Мария двигалась экономно: один взмах — один враг. Она не махала саблей ради красоты, она «ковала» победу, как её отец ковал подковы.

Когда бой затих, Меншиков, тяжело дыша и опираясь на саблю, начал было считать:
— Пятнадцать! Пятнадцать янычар я положил, Машка! Ну, где твой фартук горничной?

Мария молча вытерла окровавленный клинок о траву и указала пальцем за его спину. Там, на узком проходе, который удержали «фурии», лежало ровно двадцать пять турецких тел. И каждый удар был нанесен профессионально — точно в сочленение доспехов или под шлем.

— Двадцать пять, Сашенька, — спокойно сказала она. — И это только те, что я лично посчитала. Девчата еще десяток накидают. Каждая.

Сашка побледнел. Пётр, наблюдавший за спором с вала, подошел к ним, ухмыляясь в усы.
— Ну что, Меншиков? Как там с горничными? Видать, придется тебе самому в фартуке ходить, раз считать не умеешь!

Мария посмотрела на Сашку, вложила палаш в ножны и бросила:
— Кубок оставь себе, Сашка. Пей из него за своё поражение. А мне твое признание дороже золота.

Великое посольство стало для Марии настоящим университетом жизни. Пока Пётр инкогнито учился строить корабли, она училась строить политику, попутно шокируя европейских монархов своей северной статью.