Черти в мундирах

Сашка Меншиков, уязвленный тем, что Пётр его не послушал, решил взять дело в свои руки. Он дождался, пока царь отойдет к дальнему эллингу, и вальяжной походкой, помахивая надушенным платком, направился к Марии. Та как раз заканчивала обтесывать сложный изгиб форштевня.

— Ишь, замахнулась, горе-плотница, — процедил Сашка, брезгливо оглядывая её запыленную рубаху и капли пота на лбу. — Ты, красавица, смотри, топорик-то не урони, ножки-то у тебя небось не железные. Тебе бы не дуб строгать, а иголку с ниткой держать. А то глядишь — занозу в пальчик загонишь, вою на весь Воронеж будет! Или ты думаешь, раз мундир надела, так и мужской ум в голове завелся? Баба на верфи — это как дыра в днище: и шумно, и толку ноль.

Мария даже не подняла головы. Лезвие её топора с мерным, хищным стуком снимало стружку толщиной с папиросную бумагу. Она лишь на секунду замерла, усмехнулась какому-то своему внутреннему голосу, а потом резко выпрямилась, воткнула топор в бревно и, приложив ладони рупором к губам, звонко крикнула на всю реку:

— ДЕВЧАТА-А-А-А-А! А ну, покажите засранцу, где его место!

Работа на верфи встала как по команде. Из-за штабелей леса, из-под навесов и из опилок, словно тени из тумана, выскользнули «фурии». Десять крепких, загорелых девчонок с топорами и пилами в руках окружили Сашку плотным кольцом.

И тут началось такое, чего Воронежская земля еще не слыхивала.

— Эй, павлин размалёванный! — первой начала Алёна, упирая руки в бока. — Ты чего тут своим платком машешь? На верфи потом пахнет, а от тебя — как от мадам из Немецкой слободы в жаркий полдень!
— Глядите-ка, — подхватила Катька, — у него панталоны такие узкие, видать, боится, что душа в пятки уйдет, когда щепка отлетит! Ты, Сашенька, лучше б помалкивал, а то мы тебя живо дегтем выкрасим, будешь у нас вместо носовой фигуры на корабле висеть — хоть чаек пугать станешь своим «светлейшим» видом!

Брань полилась такая густая, заковыристая и сочная, что у бывалых мастеров-корабелов, которые могли ругаться на пяти языках, брови вылетели вверх со скоростью пушечного ядра и скрылись где-то под шапками. Девчонки припомнили Меншикову и его пирожки, и его страсть к чужим сундукам, и даже его шелковые чулки — да так складно, что каждое слово било больнее кнута.

Пётр, услышав этот невообразимый гвалт, выбежал из чертежной. Увидев Сашку, который буквально вжался в штабель леса, окруженный разъяренными девами, царь сначала опешил, а потом... рухнул на кучу стружек.

Он сложился пополам, хлопая себя по бедрам, и его раскатистый хохот заглушал стук топоров. Через минуту Пётр уже лежал на земле, задыхаясь и икая от смеха.
— Ой, не могу! — хрипел государь, вытирая слезы. — «Забили барина»! Сашка, беги! Они тебя сейчас на шканцы распилят!

А Мария? Мария даже не обернулась на этот шикарный концерт. Она снова взяла топор и с невозмутимым видом, под аккомпанемент девичьей брани и царского икания, продолжала оттачивать дерево, словно ничего не произошло.

План Петра и Сашки был прост: увидеть, чем на самом деле занимаются «черти в юбках» в лесной глуши, пока их никто не видит. Лефорт шел следом, обреченно поправляя парик и чувствуя, что эта прогулка добром не кончится.