Крыло №8

Я незаинтересованно пялилась в окно, выходящее прямо в центр улицы корпуса больницы.

Именно рядом с ней и был построен медицинский колледж — расположение позволяло студентам быстро заскакивать с пар на подработку, и наоборот — успевать со смены на учёбу. Повезло, видимо, всем, кроме меня, Рины и ещё пары-тройки девочек, которые на свою голову поплелись зарабатывать копейки на военной базе. Тем более после того, как я перебралась к подруге, добираться стало ещё труднее: около полутора часа с двумя пересадками.

Сегодня пятница — очередная смена. Ещё это означает, что практически все мои выходные снова пройдут там. Предпоследние. И я распрощаюсь с адским трудом на время, пока ищу место поближе.

Получается, распрощаюсь и с Бэтменом. Мы практически не знакомы, но я благодарна мужчине, который по природе своей профессии и рассказам медсестёр должен был представлять собой зверя пострашнее солдат из ближайших казарм, но на деле оказался очень даже приятным и правильным.

Есть же такие люди, глядя на которых, думаешь лишь о том, насколько их образ вылизанный. Как бы ты ни старался искать хоть один недостаток — не найдёшь. Ллойд воплощал в себе все мои выдуманные пунктики настоящего мужчины, являясь полной противоположностью существ, заслуживших слово «мужчина» только наличием скрюченного полового органа.

Не думаю, что имею право рассуждать о его безукоризненной внешности. Ибо не равная.

Напяль на него чёрную маску с ушками — и попробуй отличи от моего любимого супергероя! А вообще, напоминал он какую-то известную мужскую модель или актёра, заставляя верить, что сейчас тот снимается в социальном эксперименте и пробуется на роль генерала самой главной военной базы Рочестера.

Если не считать «милые» подкаты выродков, по их мнению, то со мной мягко никогда и не обращались. Подумать только: незнакомый мне человек переживал за меня в тот день куда больше, чем родная мать за всю жизнь. Но мне уже и не хотелось её переживаний. Не хотелось уходить с такой приятной темы, как Бэтмен Ллойд, к монстру Лорен.

Недавно я прочитала статью о том, как меньше реагировать на стресс и оставаться в умиротворении. Там говорилось, что человеку стоит создать для себя райское местечко в голове, чтобы, закрывая глаза, он оказывался там. Один или нет — неважно. Главное — ощущать любовь от пребывания, размеренно приходя в себя. И у меня появилось подходящее убежище относительно недавно.

Раздражающий хриплый голос преподавателя становился всё тише. Вместо чёрного цвета вокруг, стоило прикрыть веки, я наконец вновь оказалась с ним.

Тихая мелодия — наверное, всё же скрипка; спокойные оттенки вокруг: милое сочетание шоколадного и белоснежного, голубой отблеск реки, на котором покачивалась яхта с золотыми буквами, отражающая солнечные лучи; приятный запах блюд, которые я ела в первый и, видимо, последний раз в жизни; и глаза. Глаза, которые я тоже скоро не увижу. В присутствии подруги я в основном выступала в роли слушателя, но здесь, с Бэтменом, только и делала, что подтверждала его заинтересованность в отблеске озёрных глаз, в которых хотелось окунуться точно так же, как и ему в мои рассказы. Мне кажется, тогда мой язык, почувствовав возможность высказаться за все девятнадцать лет, развязался сам, треща о каких-то поверхностных глупостях и нейтральных темах. Странно, что при этом генерал не дал мне почувствовать себя полной идиоткой. Странно.

— Тише, граждане, — вырвал из мечт тот же бесячий тембр. — Видимо, я так увлекательно рассказывал, что наша милая студенточка заснула. — Как же я ненавидела этого мистера Гербера. Напущенный старый индюк, уверенный в том, что раз в прошлом служил — не уточняя, к слову, кем! — то являлся высшей точкой общества, лучшим учителем и, конечно, ахренеть каким мужиком. Деду требовалась явная психологическая помощь, жаль, что даже в МЕДИЦИНСКОМ, мать его, колледже оказать её не в силах. — Нойер, что снилось? — резко щёлкнул он меня по лбу, когда я открыла глаза. Чёрт, было достаточно больно. Правда, непонятно, от чего сильнее: от жгучего удара или от смешков на всю аудиторию. — Ну давайте, вперёд. Автомат вас ждёт.

— Извините, я задумалась. — Опустив взгляд на свои вещи, нервно начала их поправлять. Пенал выровняла будто под линеечку, соотнося с длиной тетради. — Простите.

— Бог простит, Нойер. К автомату. — Я пробежалась по выражению лица индюка: выстриженные миллиметр к миллиметру седые усы, мерзкая улыбочка, кричащая: «А как ты хотела, мелкая дрянь? Спать на моих парах нельзя»; смешная попытка укладывания волос, которые всё равно не перекрывали лысину. — Я тихо разговариваю?

— Я поняла, сэр.

Живот неприятно сжался. Автоматы я собирала всегда отвратительно. Таймер над ушами давил примерно так же, как и я в отчаянии на ржавые тяжёлые детали, собирая их воедино. По крайней мере, если Рина была на парах — а у неё выходило отменно, и она не зря была любимицей Гербера, — то я пряталась за её спиной и ждала, пока она поможет мне вставить пенал в дырку, которая вечно засасывала мои пальцы, или присоединить газовую трубку со ствольной накладкой. Но предательница выбрала мне и парам встречу со своим бывшим. Просто заглядение!

Неуверенно встав перед длинным столом, на котором лежал автомат Калашникова, вытерла влажные от пота пальцы о белоснежный, правда довольно мятый халат.

— У тебя ровно двадцать пять секунд, иначе ставлю неуд и пойдёшь на отработку, Нойер, — рассмеялся мудак. Какие нахрен двадцать пять секунд?! Я не профессиональный военный вроде Гербера! Мне бы за минут десять управиться, куда там. Отработку мне получать тем более не хотелось. Я тогда ещё и на работу опоздаю, где получу выговор и, не дай бог, штраф из и без того маленькой выплаты.

— Это шутка? — стараясь звучать как можно спокойнее, спросила я, немного улыбаясь. Вышло настолько тихо, что, мне кажется, мистер индюк даже не расслышал.

— Приступить к полной разборке и сборке АК. — Раздался довольно громкий приказ, от которого дрожь прошлась по телу.

Военную подготовку ввели именно на последнем курсе, в этом году, что в принципе обобщало весь уровень моей фортуны. Вечные занятия на улице в формате физподготовок, пропускаемые мной довольно часто, поездки в разные военные точки, будто на экскурсию в соседний городок на выходные, и прочая катавасия. Ага, конечно, делать мне нечего. Я даже готова с Риной на её свидании в качестве ручной собачки посидеть, чем ехать куда-то с такой дрим-тим.

Мне не нравилось. Абсолютно. У меня не было в целях подписывать контракт и отдавать «долг» родине (к слову, ничего взято и не было). Как бы старательно в уши ни заливали, что наша обязанность заключалась исключительно в текущем, более — разумеется, рождении детей, которым можно оправдать отсутствие рвения на поле боя, — я оставалась верна собственным принципам. Говорю же — он просто больной придурок.

Возможно, не спорю, что мои руки довольно слабые для выполнения задания, однако остальное, а точнее теорию, я знала идеально. Нужно было же чем-то заработать не отработки, а пропуск к экзамену в конце года.

Удерживая автомат левой рукой за шейку приклада, другой я обхватила магазин под пристальным взглядом всей аудитории и, конечно, деда-воителя. Нажимая большим пальцем на защёлку, чуть подала нижнюю часть вперёд и отделила полностью. В голове параллельно прокручивался план следующих действий: после необходимо было проверить, нет ли патрон в патроннике, для чего опустила переводчик вниз, отвела рукоятку затворной рамы назад под углом сорок пять градусов; осмотрев патронник, я отпустила рукоятку и спустила курок с боевого взвода, мечтая на деле лучше попасть в жирный лоб индюка. Теперь наиболее страшное (в моём понимании) — вынуть пенал принадлежности из гнезда приклада. Утопить пальцем крышку гнезда так, чтобы пенал под действием пружины вышел сам. У меня никогда не выходило. Палец болезненно сжимали ржавые тиски, и на помощь бежала Рина, которая наверняка сейчас сидит в кафе со своим «забавным солдатиком», как она сама любила говорить.

— Осталось десять секунд, Нойер.

Чёрт! Я даже половины не успела.

Поспешно пихаю палец, стараясь протолкнуть пенал так, чтобы он вылетел самостоятельно, но мозг всё ещё помнит, как тот чуть не сломал мне ноготь, поэтому барьерно переступить не могу. Голова начинает болезненно гудеть; мало того, ощущаю, что уши горят и явно заливаются краской под тихие смешки однокурсников и позади стоящего преподавателя.

— Ты вообще на мои пары не ходишь, Нойер? — подходит мужчина ближе, практически шепча мне на ухо. Единственное, что я могу пропускать, — активности вроде уроков физкультуры, но не более того. Все конспекты на месте, и на его парах я практически всегда, поэтому не понимаю вопроса.

— Хожу, мистер Гербер. — Господи, мне кажется, я даже саму себя не услышала.

— Я вижу, как ты ходишь. Застряла на втором этапе и топчешься, как вялое существо. Чего ты боишься? Пальчик засосёт? Так не делай маникюр.

— Я не делаю... — в колледже это просто запрещено. Такое ощущение, что пара превращается в объект по типу моего «любимого» цирка, где главным развлекательным актёром снова являюсь я.

— Ну доставай тогда пенал уже!

Из-за резкого крика я вдавливаюсь в пол ещё сильнее, ощущая, как шею схватывает огненным раздражающим покалыванием, которая, предполагаю, теперь совпадает с оттенком ушей.

Стараюсь, несмотря на опасение, протолкнуть палец внутрь, но снова чувствую, как болезненно сжимает гнездо, и трусливо вынимаю.

— Я не могу, простите. — В горле появляется уже порядком надоедливый привкус солёности, больно прикусываю язык зубами, лишь бы не показать слёз. На третьем курсе такое просто смехотворно. В моём шатком положении, где аудитория и так готова взвыть от веселья, тем более.

— А давно ли у нас в учебном заведении на поставленное задание отвечают таким образом? — препод уже смотрит на мне подобных, выискивая одобрение и подтверждение в лицах студентов, которые, в свою очередь, не сводят глаз с него. — Граждане, разве от работы положено отмахиваться, оправдываясь, как пятилетняя девочка?

Моё тело уже пошатывается, когда я вцепляюсь ногтями в мокрые ладони, проводя как можно сильнее, чтобы ощутить укол боли и отпрянуть от погружения в саму себя.

Практически не различаю, кто поддакивает ему и тоже начинает высказывать своё мнение на этот счёт. Сейчас я просто смотрю сквозь стол, задерживая взгляд на плитке, в разъёме которой скопился небольшой слой пыли.

Серая россыпь грязи идеально сложилась в одну щель, пристраиваясь так, будто является частью задуманного узора пола. Здесь давно не убирались? А вообще, как часто проходит уборка в аудитории военной подготовки? Странно, что здесь не вычищено всё до предела. Военные ведь очень чистоплотные, мне кажется, даже в своём роде перфекционисты — некая попытка отвлечься на бытовые мелочи, игнорируя более насущные проблемы на протяжении службы; им важно, чтобы всё было по местам и чтобы...

— Нойер, после пар на отработку. А сейчас — неудовлетворительно. Садись и мечтай дальше.

Сглатываю. Ну, по крайней мере, унижение завершено. Правда, не уверена, что меня не ждёт последующее, когда я приеду на базу с опозданием. Может, вообще забить и не пойти к нему? Сразу поеду на работу. Что за бред — идти на отработку, потому что не успела собрать за время, которое чаще даётся служащим в армии, но никак не медсёстрам колледжа?

— Ты долго стоять здесь будешь? Время вышло. — Голос снова вырывает меня из воронки запутанных мыслей, перетекающих из одной в другую. Киваю и сажусь за парту. Отвратительный день.

♡♡♡

Синдром «правильной девочки» рано или поздно точно уничтожит меня. Я стою перед дверьми аудитории, всё ещё не решаясь даже постучать. Губы, кажется, переживают третье нападение зубов, потому что ощущаю лишь металл во рту и бледные отрывки защитной ткани их самих.

Ладно. Просто быстро соберу автомат — не зря весь обеденный перерыв потратила на просмотр обучающих видео — и побегу на остановку.

Тяжёлая металлическая дверь открывается с протяжным скрипом. На стенах аудитории разные лозунги о защите страны и людей. Портреты военных медиков. В центре — президента. Вдоль стены стеллаж, на котором коробка противогазов, склад оружия для обучения и разные медицинские вещи, которые обычно нужны в полевых условиях. Мистера Гербера нет. Как же круто! Может, старик вообще позабыл обо мне и уже ушёл домой.

Как бы, блядь, не так.

— Думал, что вы сбежите. Славно, славно. — Мистер Гербер появился из ниоткуда и настиг меня в одно мгновение. — Готовы отрабатывать? До тех пор, пока не выйдет идеально.

— Мистер Гербер, при всём уважении к вам, пожалуйста, — я старалась смягчить возможные острые углы нашего общения, — поймите, я всего лишь студентка, не специализирующаяся на подобном... И мне нужно бежать на работу. Мне не хочется получать выговор или лишиться зарплаты за нарушение.

— Где вы работаете, Нойер?

До последнего оттягивала этот момент, зная реакцию седовласого наперёд. На военной базе, по его мнению, я, наверно, и убивать должна метко уметь.

— Объединённая база №8 «Айрон-Дейл», сэр.

— Ничего себе, — протяжная улыбка растекается по идеально выбритому перекошенному лицу. — Работает на Восьмой. Подумать только, главная база, и при этом ты даже автомат не в силах собрать. Тц-тц-тц. — Ругает, а после снова меняется в выражении. — Медсестра Карен ведь тоже работает там, верно? Не знал, что ты увязалась за подругой.

— Верно.

— Она собиралась на выездные учения, запланированные базой. — Как же вы мне надоели с этим выездом. Жужжат и жужжат, как назойливые жирные мухи, а я будто и притягиваю их, что неудивительно. — Едешь с ней?

— Вероятнее всего.

— Похвально. Хоть что-то путное сделаешь за время пребывания в колледже. Нам важно, чтобы студенты выполняли свой долг. Генерал базы — вряд ли ты слышала о нём или видела его, — смеётся индюк, будто говорит о неком божестве и не подозревает, что Бэтмен вообще-то очень даже мне знаком! — является долголетним спонсором. Поддерживает колледж материально, выделяет места для прохождения практики и подработки, а в конце учёбы студенты, желающие продолжить сотрудничество, подписывают соглашение и...

Бла-бла-бла-бла. Зачем вообще позвал меня, старый идиот? Рассказать о генерале, серьёзно? Так понравился?

— А вы? — резко вставляю я, пресекая поток бесконечной речи. — Знакомы с мистером Ллойдом?

Вижу, как седые брови взмывают вверх. Я готова разговаривать о чём угодно, если данное гарантирует мне выход из аудитории.

— Молодец, что знаешь имя важного для нас человека, Нойер. Хорошо, когда студенты интересуются внутренней системой заведения, где обучаются. Само собой разумеющееся, как-никак оба военные. Однако я и сменил профиль на преподавание таким бестолочам, как ты, у которых туман в голове. Мистер Ллойд, может, и слишком молод, но определённо умён и идеально вписывается в устой такой системы. — «Слишком молод»? По каким таким меркам? Может, и ты ещё в расцвете сил в свои шестьдесят восемь, хрыщ старый? — Есть стержень. Есть потенциал. Он успел добиться многих высот.

Чего успел добиться ты, Гербер? Так и остался никому не нужным преподом, не знающим никаких тем, кроме бессмысленных войн и размножения.

— Довольно, Нойер. — Говорит так, будто я сама начала воодушевлённо рассказывать о командире. — Приступай к разборке. — Мужчина достаёт автомат, кладя передо мной. — До тех пор, пока таймер не покажет двадцать пять секунд.

— Можно я вам просто теорию расскажу? Я все детали знаю, и как собирать. Просто спешу и физически не смогу собрать за двадцать пять секунд.

— Ничего себе отмазка. Генералу Ллойду должно быть стыдно, что такие ещё и работают на базе.

Бэтмен здесь причём?! В смысле «стыдно»?

— Разбирай.

Выдыхаю, стараясь снять нервозность тела, и подхожу к проклятому куску железяки.

Слыша, как учитель снова включает свой писклявый таймер, моя голова, видимо, снова отключается от давления, хотя, кроме индюка и собственной тревожности, никого не наблюдается.

На удивление, возможно, всё же обстановка помогла мне разобрать детали быстрее обычного, и даже пугающий пенал вылетел без проблем. Правда, это лишь часть трагедии, ведь теперь необходимо собрать автомат обратно.

— Уже пятьдесят секунд прошло, Нойер.

— Но...

— Считаем, что это тренировка. Собирай назад и будешь делать то же самое до возникновения нужного результата.

Мои губы непроизвольно выстроились уточкой и отвелись в правую сторону. Вечная привычка при попытке сдерживать эмоции.

Дойдя до крышки ствольной коробки, немного замялась. У меня не получалось верно вдеть ту в отверстие, и щелчка не происходило. Сил вдавить полностью просто не хватало. И с каждой моей попыткой исправить, я ощущала, насколько шумным становится дыхание позади меня.

— И долго мы над одной деталью стоять будем?

— Сейчас, секунду. — Я попыталась надавить что было мочи, однако ничем, кроме провала, не вышло: крышка соскальзывала.

— Господь Бог... — громко произнося, мужчина подошёл ко мне и, положив свои руки на мои, попытался проделать то же самое. Я осознавала, что в прикосновениях кроется только необходимая помощь учителя ученику. Но не могла не почувствовать, насколько мне неприятно и больно сейчас. Пальцы под тяжестью его болезненно проникали в самое отверстие, и края железной детали оставляли алые царапины на внешней стороне ладони. Он не прекращал давить и давить на крышку, будто не замечая, что часть моей кожи попало в скважину. Зажмурив глаза, я попыталась самостоятельно изъять руку из его хватки и впивания оружия. Однако индюк расценил мои действия, как маленький протест и начал давить намного сильнее. До такой степени, что я ощутила, как глаза снова защипало от резкой порции слёз. Глотнула несколько раз, чтобы убрать их, — бессмыслица. Часть ладони уже побагровела: белые царапины были хорошо видны, как и содранные участки.

— Вы... давите мне... — тихо попыталась вставить я, скрывая боль в голосе. Шагнуть назад тоже не выходило, ибо тот встал прямо грудью к моей спине.

— Ну вставляй уже, бестолочь! — Мужчина снова надавил посильнее, и тогда кожа окончательно прищемилась под накладкой. Не сдержав стона, я наступила ногой на его ногу и отпрянула, быстро вырывая руку.

— Ты что творишь, неадекватная?! — завопил дед, смотря, как на идеально чистых туфлях остался след моих не самых чистых кроксов.

— Извините.

— Просто безмозглая! Как ты вообще в медицинский колледж попала? Папаня место проплатил? Неудивительно. Таким девкам только две дороги: либо проплачивать, либо своим телом зарабатывать. — Гербер довольно быстро закончил с автоматом, пока я дула на бордовую кожу, которая уже успела распухнуть. Через царапины виднелись небольшие кровянистые выделения. Отвлекись на другое. Кровь... Кровь... Кровь... Просто не думать о его словах. Не думать. Не думать. Не думать. — Думаешь, так легко отделаешься? Никогда в жизни я тебя к экзамену не допущу, будешь вечно ходить на пересдачу, пока не исключат.

Я молча смотрела на него, прикидывая, как странно будет, если обойду и возьму сумку, что оставила на парте позади.

— Оценка так и остаётся неудовлетворительной. Зачёт ты не закрыла, и к отработке я теперь тебя не пущу. Хоть тресни, — с придыханием отвратительной ухмылки произносит он. — Будем, значит, отрабатывать по-другому. — Индюк, видя, что моё лицо выражает озадаченность, достаёт из своего чемоданчика несколько листов. — Пишешь эссе на последнюю тему лекции. Пять страниц. И не дай Господь Бог, я увижу, что ты пользуешься телефоном. Садись за первую парту и пиши до тех пор, пока страницы с двух сторон не будут исписаны до конца.

♡♡♡

Крик. Пронизывающий до такой степени, что кажется, будто тело способно разорваться от звуковой волны. Уши моментально закладывает, дыхание сбивается — приходится подключать и рот, чтобы нормально выдыхать в этот момент.

Я отлучился лишь на девять минут. Чертовых девять минут, которые отслеживал на часах практически всю дорогу. Обычный продуктовый на первом этаже дома. Моя малышка сама сказала, что очень хочет канноли с заварным кремом. За последние дни просьба о них стала её первым желанием, и, разумеется, я был готов купить ей всю кондитерскую, обманывая даже себя, что приятная мелочь поможет забыться на миг. Всего лишь один миг, позволив мне ещё раз посмотреть на её прелестную улыбку и образовавшуюся складочку рядом с губами; на лёгкий румянец после наших шуток, когда она готова была смеяться и смеяться, пока не задыхалась от нехватки кислорода; на голубые глаза, которые всегда пронизывались ко мне безграничным доверием, будто говоря: «Если ты здесь, я не боюсь ничего и никого».

Но я предал их. Предал её улыбку. Предал её смех. Предал её саму.

Я не оказался всемогущим, хотя тогда был уверен в присущем мне. Самого меня оказалось недостаточно. Смог защитить от мелких тварей, но упустил из вида самых главных. Тех,  которые вечно будут приходить ко мне во сне, с каждым разом забирая образ шоколадных волос и небесных глаз.

Взглядом старался найти миссис Робинсон, которую попросил приглядеть за маленькой ровно до того момента, как я вернусь. Женщины не было на кухне. Зато похожий силуэт отбрасывался из смежной комнаты — ванной; и впервые в моей голове были слова, больше походившие на молитву о том, что крик, покачивание силуэта от явного шока и тишина — мои собственные галлюцинации. От недостатка сна за неделю и переизбытка алкоголя в организме.

Причина лишь в этом. Шаг. Ничего не случилось, мне показалось. Шаг. Анечка сейчас спит. Шаг.

Миссис Робинсон сидела на плитке, практически не касаясь той, в которой поблёскивал красный след, ведущий к верху. Он шёл от ванны струёй. Я не поднимал глаз, ограничив свой кругозор лишь женщиной в углу и полом.

— Что произошло? — поворачиваясь к старушке, глаза уловили нечто похожее на руку, свисавшую с края белого металла. Галлюцинации. Всё в норме. — Вам плохо?

— Дмитрий... — странно, обычно всегда обращалась «сэр» или «мистер Ллойд». Наверное, всё же у неё что-то случилось.

— Я здесь, миссис Робинсон. — Присев на корточки, коснулся вязаной ткани кофты. Похожая ткань пледа красуется на кровати моей сестрёнки. Недавно она поделилась, что ей очень нравится голубой, и практически всё в комнате состояло из его оттенков. — Давайте встанем. — Рывком поднял еле стоящую на ногах женщину. Настолько бледной я её ещё не видел. — У вас есть с собой аптечка с вашими таблетками? Видимо, упало давление. — В нос ударил запах, который трудно с чем-либо спутать. Едкий, с привкусом ржавого металла. Осмотрев женщину ещё раз, я не нашёл каких-то повреждений, откуда бы могла сочиться кровь. Скорее всего, мозг в стрессовом состоянии сам додумал и вонь. Женщина, не двигаясь, смотрела в мои глаза, сжимая плотно губы, ощущение, что боялась говорить. — Что с вами? Аня уже заснула?

— Она... она... — голос задрожал, миссис Робинсон припала к стене обратно. Я же вопросительно выгнул бровь, не понимая, отчего соседка так старательно мнётся.

— Дальше, миссис Робинсон. Что она? Поела перед моим уходом и сейчас должна спать. Всё ещё не спит? — слабо улыбнулся и отвёл глаза, вспоминая, что чаще всего эта малышка была непокорной в таких моментах. — Немного упряма. Не спорю. Не переживайте, я разберусь. Спасибо, что посидели с ней.

Отойдя от женщины, я неспешно вышел из ванной. По дороге к комнате захватил коробку с пирожными. Надеюсь, её обрадует.

Дверь плотно закрыта. Делает вид, что спит. Ну конечно. Подавив смешок, я пару раз театрально постучал по светлой поверхности двери.

— Аня. — Довольно тихо. Актёрские навыки растут! — Ты не против, если твой брат зайдёт? К слову, не один, а с канноли. — Мягко нажав на серебристую ручку, я шагнул вперед, но уличные ботинки помешали мне почувствовать мягкость ковролина под ногами. Почему я не разулся? — Ты и миссис Робинсон подговорила тебя отмазывать? — Заметив под одеялом бугорок, расслабился полностью, но до конца и не понял, откуда взялась изначально необъяснимая тревога. Положил коробку со сладким на её письменный столик. — Эй, зайчик. — На кровати лежал милый белый плюшевый единорог и ещё пара радужных подушек. Во сне она обычно обнимала игрушку. — Неплохо, Анечка, но если вдруг ещё раз захочешь обыграть вид спящей, то стоит обнять твоего друга, чтобы выглядело более правдоподобно. — Аккуратно коснулся ткани, и та странно легко промялась под моими пальцами. Что ж, видимо, я действительно не оценил способности малышки. Откинув цветочное одеяло, увидел лишь смятую ткань пледа. — Если ты так желала поиграть в прятки, то сказала бы мне, и мы выбрали место получше, чем твоя небольшая комната. Я ведь в любом случае найду тебя. — Мне было тяжело скрывать смех, но принижать попытки младшей сестры не хотелось. Дам ей подумать, что она умеет хорошо прятаться.

Оглянувшись, приметил большой шкаф, куда девочка без проблем смогла бы залезть.

— Чур не обижаться, — снова рассмеялся я, дёргая ручки. Пусто. — Видимо, ты решила от меня упрыгать в самом деле, зайчик.

— Мистер Л-ллойд... — внезапный голос женщины смыл с меня всю игривость. Почему она ещё не ушла?

— Прошу, не переживайте. Я сам уложу её спать. Знаю, что ей нужен отдых, но ведь она всё ещё остается ребёнком. И поиграть пытается, чтобы развеяться наконец.

— Сэр... А что делать с Анечкой?..

— Ничего, — клянусь, все они так смешили меня. Ощущение, что и соседка сейчас бы к нашим пряткам присоединилась. — Я самостоятельно её найду.

— Она в ванне...

— Как не стыдно! — не дав договорить ей, с укоризненным смехом громко произнёс я. — Ну вот, теперь она и на вас обидится, что так быстро её сдали. — Выходя из комнаты, кинул напоследок: — Не скажу ей, что это были вы. Пусть лучше дуется на меня.

Снова вернулся в ванну. Я был здесь? Запах тот же. Красная жидкость будто даже увеличилась, стекая по белой поверхности ванны и бежевой плитки. Почему там рука? Она принимала ванну, и я не заметил? Из цветных, купленных мною для сестренки, бомбочек, запомнил в комплекте розовый и зелёный цвета. Пудровый оттенок может дать настолько багровый и неприятный аромат вместо пионов?

Стоит поспать.

Нет, сначала забрать сестру.

А где сестра?

Душ свободен.

Точно, ванна.

Вроде рука была в ванне.

Оборачиваюсь к ней и вижу, как футболка с принтом солнца пропиталась кровяной водой. Вся ванна была заполнена этим цветом. Красный. Красный. Красный. Почему из её таких же повреждённых рук уже не истекает этот красный? Её лицо не было похоже на лицо миссис Робинсон. Оно было белым с синеватым оттенком. Слишком выделяется на фоне красного. Красный. Красный. Красный.

— Ты очень плохо прячешься, солнышко. — Подхватив тело из красной воды. Красный. Красный. Красный. Почему красный? Разве не зелёный... или там был жёлтый в комплекте... — Ты заснула? — почему моя белая рубашка стала красной? Красный. Красный. Красный.

— Я...вызо...ву...я-я-я...выз...у... ско..ру...ю... — для чего ты говоришь это? Зачем ты плачешь, старая идиотка? Почему красный... красный... красный... — Ве...ны...вскры...л..а...а...а!...я...не успе...ла...слышала...я...не....кровь...

На слово «кровь» я моментально повернулся к неадекватной персоне, сильнее сжимая тело сестры.

— Вам нужно уходить, вы не в себе.

Кровь. Кровь. Кровь.

— Как только приедет скорая...

— Нет. Отправляйтесь к себе сейчас же.

— Она порезала вены... там нет пульса, я пыталась найти... не ощущается... Останусь до приезда...

— Я сказал — нет! — я не признал собственного крика и сразу коснулся шоколадных волос, боясь, что сказал это слишком громко и сейчас разбужу Анечку. — Нет.

КРАСНЫЙ. НЕТ. КРАСНЫЙ. НЕТ. КРОВЬ. НЕТ!

— Нет! — резко открываю глаза, находясь в своём кабинете.

Снова Красный. Сон, казалось, преследующий меня всю жизнь, на деле же — около года.

После смерти сестры ничего, кроме него, я и не видел. Каждый раз, стоило мне сомкнуть глаза, я возвращался туда: в тот день; в ту квартиру; в ту ванную комнату; к бездыханному телу малышки.

Не успел ни тогда, когда твари лишили её души, ни тогда, когда она сама забрала часть себя окончательно.

Мой сон разделялся на два фрагмента, и, стоило отметить, что относительно сейчас мне повезло, ведь обычно мозг, не выходя из сна, дорисовывал тень, стоящую рядом с дверью. Которую я искал на протяжении этих трёхсот двадцати восьми дней.

Каждый. Божий. День.

Сволочи, забравшие у меня всё. Мой день, моё солнце, мою радость, мою улыбку, моё счастье, моё сердце.

Мы должны были отметить третий юбилей Ани совершенно иначе. Мой подготовленный специально для неё фотоаппарат, запакованный в синюю плёнку с бирюзовым бантиком, должен был запечатлеть её воодушевление и восторг. Замечательное платье или красиво уложенные каштановые волосы. Но не это.

Первое и последнее день рождения, которое мой улыбчивый зайчик попросил встретить без меня. Я отпустил Анечку самостоятельно. Я и только я. Сказала, что друзья встретят, и попросила довериться в первый раз, перестав контролировать. Контроль — то, от чего мне нельзя было отказываться ни при каких обстоятельствах. Не доверять ёбаным кускам говна, которые бросили её в том месте совершенно одну. Сбежали, не позвонив никому. Не позвонив мне.

Клуб — не место для малолетних девушек, любых девушек без сопровождения и защиты. Слишком много гнилых ублюдков, ждущих лишь возможности. Я не знал. Аня просила доверия и получила его, когда сказала, что собирается в кинотеатр.

Смутило, что сестра стеснялась меня. Не захотела, чтобы я подвозил, но я списал на возраст. Сейчас же понимаю, почему она была против.

Насколько мне известно, с ней поехали двое друзей, знакомая одноклассница. Абсолютно каждый благополучно съебался, плюнув на то, что Аня вообще отстала и не с ними.

Тревогу я начал бить после пяти пропущенных, что было несвойственно. Я старался себя убедить в необходимости доверия. Однако контроль вновь одержал победу. Позднюю.

GPS-трекеры в телефоне сестрёнки стояли всегда, и это не обсуждалось, однако я старался не заходить туда в последние годы из уважения к ней.

Пульс ощущался в горле, когда я увидел устойчивую точку на месте клуба «SIN». Она не должна была быть там.

Не помню, как смог доехать за десять минут, в то время как навигатор отображал дорогу в полчаса. Не помню, как беспрепятственно зашёл внутрь; не помню, как бродил, игнорируя громкую музыку, возбуждающую мой пульс намного сильнее; не помню, как дошёл до неразделённого туалета, что отображало весь уровень места.

Помню только куски разорванного платья на полу, недалеко от них фотоаппарат с брелком бабочки; кровянистые пятна и запах сладкой ваты, присущий Анечке, смешанный со спермой. Но больше я ощущал свой собственный, который состоял из чувства вины.

Помню её взгляд. Пустой и ненавидящий одновременно. Ненавистный по отношению ко всем, включая меня. Её размазанный светлый блеск: всё лицо было довольно липким. Мне хотелось думать, что это был именно блеск.

Вина.

Вся музыка в один момент прекратилась для меня. Казалось, всё резко затихло вместе с ней. С той, которая болтала без умолку. Рассказывающая любую историю, ситуацию. Она молчала — и мир молчал. Я молчал.

Вина.

Те дни после группового изнасилования были как в бреду. Я не отходил от неё ни на шаг, до такой степени, что просил не закрывать дверь, когда она уходит принять душ (сил для которого было недостаточно) или в туалет, зная, что раньше девочка уже подвергала себя саморазрушению через порезы. Об этом свидетельствовали шрамы на икрах и лодыжках — детство редко бывает лёгким для многих. Но я никогда не думал, что позволю сестре проходить через дерьмо, которое проходил сам. Упустил.

Вина.

Фотоаппарат послужил мне точно не преданным другом, хранившим в себе не улыбку сестры, а то, что я никогда в жизни не смогу удалить из головы так же, как могла бы операционная система, просто стерев несколько кадров.

Я обещал не смотреть содержимое плёнки. Рассчитывал, что мы справимся и с новым проклятием, обрушившимся на нашу семью вновь. За день до смерти я нашёл качественного психотерапевта. Готов был сделать абсолютно всё, лишь бы сестра снова посмотрела на меня. Всего раз. И когда она, глядя в пол, попросила о своём любимом угощении, наивно поверил в добрый знак. Может, я приду, и после её дневного сна мы попьём чай вместе, и я снова увижу её глаза. Попросил соседку пристально приглядеть за сестрой. Та, в свою очередь, как после призналась, заснула в гостиной.

Вина.

Я так и не увидел небесных глаз.

Зато смог лицезреть нечто другое. Мерзкое. Противное. Склизкое. То, из-за чего мне приходилось брать паузы на час и больше, пока желчная кислота без отсутствия пищи выходила огромными порциями прямо в унитаз.

Её держали двое. Один снимал. Как раз тот, кто смог спастись от меня.

Тот, который пока не повторил участь друзей-выродков. Тот, который пока всё ещё ступает по земле и свободно дышит. Тот, которого я заставлю умирать столько раз, сколько фотографий, помимо видео, они успели запечатлеть. Сто одно.

И ты, сука, будешь подыхать ровно на протяжении ста одного дня, как только попадёшь в мои руки.

А ты непременно попадёшь.