ЗАПРЕТНЫЙ УЗЕЛ

Дима Билан - Часы

Я лежал в кромешной темноте замершей машины, чувствуя, как внутри меня медленно оседает шторм. Впервые в жизни я испытывал такое оглушительное, монолитное удовлетворение - как физическое, так и моральное. Мне за тридцать лет. Я взрослый, опытный мужчина, который повидал в этой жизни слишком много, чтобы меня можно было чем-то удивить. Женщин у меня было немало. Разных. Красивых, искушенных, готовых на все. Я видел десятки обнаженных женских тел, знал все их анатомические особенности, умел брать свое и уходить без лишних сантиментов. Обычно половой акт для меня был просто физической разрядкой, способом скинуть накопившееся за неделю напряжение. Порой это было дико, порой грязно, но всегда - поверхностно.

Но с Мари все с первой же секунды пошло наперекосяк.

Она была прекрасна. Настолько, что у меня перехватывало дыхание. Глядя на нее в этом полумраке, прикасаясь к ее нежной коже, я словно заново научился дышать. Словно я, взрослый циничный мужик, впервые в жизни увидел женское тело и впервые познал, что такое настоящая близость. С ней это не было тем актом, который случается «на разок», чтобы переспать и забыть ее имя на следующее утро. В этом не было ни капли той привычной мне животной грязи.

Это было что-то невероятно чистое. Дикое, первобытное, но кристально чистое. Наверное, это и был тот самый половой акт с любовью - когда ты двигаешься не потому, что у тебя просто горит в паху и хочется слить трафик с кем попало. Мне не нужна была абстрактная женщина. Мне нужна была именно она. Каждая ее веснушка, ее сумасшедший запах, ее испуганный взгляд и эти тихие, неопытные стоны. Я искренне, до боли в груди хотел именно Мари. И то, что я стал у нее первым, выжгло во мне все прежние циничные настройки.

Я прижимал ее к своей груди, чувствуя ее тепло, и думал, что наконец-то обрел свой покой. Но эта иллюзия рая продлилась недолго.

Мой мозг, все еще находившийся в сладком, тягучем тумане после пережитого кайфа, не сразу среагировал на изменения. Я мерно дышал ей в шею, наслаждаясь тишиной, как вдруг почувствовал, что ее хрупкие плечи под моей рукой начали мелко и часто дрожать.

В салоне раздался первый, удушливый, едва слышный всхлип.

Прежде чем я успел сообразить, что происходит, Мари резко уперлась ладонями в мою грудь. Ее пальцы судорожно впились в мои мышцы, и она со всей силой, на какую была способна, начала отталкивать меня от себя.

- Тамерлан, пусти... Уйди, - донесся до меня ее дрожащий, сорванный голос.

Я словно очнулся от удара током. Туман в голове мгновенно рассеялся, уступая место холодному, непонимающему ступору. Я приподнялся на локтях, нависая над ней, и попытался заглянуть в ее лицо, но Мари тут же отвернулась, намертво закрываясь от меня.

Я попытался поймать ее за руку, но она еще сильнее дернулась, буквально забиваясь в угол кожаного дивана.

Ее колотила крупная, истерическая дрожь. Избавившись от моего веса, она судорожно, вслепую начала шарить руками по сиденью внедорожника, в панике разыскивая свои вещи.

Вид у нее был загнанный и дико напуганный. Она нащупала свою футболку и начала натягивать ее на себя - быстро, нелепо, путаясь в рукавах, едва не разрывая тонкую ткань. Каждое ее движение сквозило такой глубокой, звенящей обидой и стыдом, что меня внутри передернуло.

- Отвернись! - выкрикнула она, заметив, что я молча наблюдаю за ней. Ее голос сорвался на истошный, полный слез фальцет. - Не смотри на меня! Тамерлан, пожалуйста, отвернись!

Ее слова и этот дикий, панический стыд больно ударили по моему самолюбию. На моем лице невольно отразилось расстроенное, тяжелое выражение. Я глубоко вздохнул, пытаясь подавить глухую обиду, и молча пересел на переднее сиденье. Не глядя на нее, я быстро натянул боксеры и брюки. По салону разносился только шорох одежды и ее судорожные, прерывистые вздохи.

Когда я обернулся, Мари уже была полностью одета. Она сидела, поджав колени к подбородку, обхватив себя руками, словно пыталась уменьшиться в размерах или вовсе исчезнуть. Опять этот комочек страха.

Я не мог просто сидеть и смотреть на это. Через сиденье я протянул руку, намереваясь коснуться ее плеча, успокоить, и объяснить, что все хорошо, что я рядом.

- Мари, послушай меня...

- Не трогай меня! - она резко отпрянула, со злостью и ужасом сбивая мою ладонь. - Не прикасайся ко мне больше никогда!

Я замер, убирая руку. Внутри меня начала закипать опасная смесь из непонимания и глухого раздражения.

- Да что случилось-то? - жестко спросил я, подавляя в себе желание силой притянуть ее к себе. - Мы только что были вместе. Тебе было хорошо, я же видел. Почему ты опять строишь из себя жертву?

- Потому что это неправильно! - Мари сорвалась на глухой, удушающий плач, из-за которого ее слова едва можно было разобрать. - Боже, что мы натворили... Мы совершили ужасную, непоправимую ошибку! Что теперь будет, Тамерлан?! Что теперь будет с моей жизнью?!

Она смотрела на меня своими полными слез глазами, и в этом взгляде было столько чистой, концентрированной паники, что мне стало не по себе. Она судорожно подалась вперед, и ее тон превратился в умоляющий, почти безумный шепот:

- Об этом никто... никто и никогда не должен узнать! Поклянись мне! Обещай, что ты никому не скажешь! Если Тимур или родители узнают, я просто не переживу этого... Обещай, что больше это никогда, слышишь, никогда не повторится! Это был один единственный раз, забудь о нем!

С каждым ее словом воздух в салоне становился все более спертым. Меня словно обухом по голове ударили. Но сильнее всего меня задело ее требование молчать. Моя мужская, кавказская гордость была оскорблена самым жестоким образом.

Она реально думает, что я могу пойти и разболтать кому-то о том, что произошло между нами в этой машине? Она считает, что я способен выставить ее позор на всеобщее обозрение, растрепать друзьям? Да за кого, черт возьми, она меня держит?! Для нее я настолько конченый ублюдок, не имеющий ни чести, ни мужских понятий?

- Ты сейчас серьезно, Мари? - мой голос опустился до леденящего, злого рыка. Я резко перехватил ее за запястья, заставляя смотреть на меня. - Ты думаешь, я пойду трепаться об этом на каждом углу? Ты думаешь, я способен так низко поступить с тобой? Ты во мне вообще человека не видишь?!

Но Мари, казалось, вообще меня не слышала. Моя злость разбилась об ее глухую, непробиваемую стену личного ада. Она яростно затрясла годовой, пытаясь вырвать руки, и ее слова полоснули меня по живому сильнее любого ножа.

- Да при чем тут ты?! - в исступлении выкрикнула она, и из ее глаз снова брызнули крупные слезы. - При чем тут твои понятия?! Это я... это я виновата! Я просто дура, которая повелась на тебя! Повелась на твои слова, на твои прикосновения. Я сама во всем виновата!

Она на секунду замолчала, судорожно глотая воздух, а затем тихо, с такой страшной, звенящей безысходностью произнесла то, что окончательно уничтожило остатки моего праздничного настроения:

- Я же знаю, что для тебя я ничего не значу. Вообще ничего. Я для тебя - просто очередная девчонка, мелкая язва, которую тебе захотелось подчинить, сломать мою гордость и доказать свою силу. Ты получил свое и забудешь завтра это. А я... Тамерлан, я ведь лишилась чести. Самого главного, что у меня было. Я теперь грязная... Понимаешь ты это своей головой или нет?! Я грязная!

Эти слова - «ничего не значу» и «я теперь грязная» - ударили по мне с такой силой, что у меня на мгновение потемнело в глазах. Каждый ее всхлип, каждое это безумное обвинение в мой адрес резало без ножа. Я смотрел на эту сломленную, уничтоженную собственными мыслями девчонку и понимал, что ее кавказское воспитание и страх перед позором прямо сейчас заживо сжигают ее изнутри, превращая наш общий рай в ее персональный, кромешный ад.

Внутри меня закипела дикая, бешеная ярость. Мне хотелось рявкнуть, встряхнуть ее за плечи, заставить взять эти слова обратно. Как у нее вообще повернулся язык назвать грязью то чистое, запредельное блаженство, которое мы только что разделили? Как она могла подумать, что я - мужчина, у которого есть имя и гордость - могу пойти и разболтать кому-то об этой ночи, выставив ее на посмешище?

Пальцы до хруста сжали руль, кожа на рулевом колесе жалобно скрипнула. Желваки на моих челюстях ходили ходуном. Обида горела в груди живым огнем, требуя выхода. Но я посмотрел на ее робкую, сжавшуюся в комок фигуру, на эти плечи, сотрясающиеся от беззвучных рыданий, и вовремя вспомнил свое обещание.

«Больше никакой грубости, Тамерлан. Ты клялся ей, что не причинишь вреда. Не смей срываться на нее сейчас. Она напугана до смерти», - приказал я сам себе, силой загоняя ярость глубоко внутрь, отчего в груди стало тесно и горячо.

Я сделал глубокий, медленный вдох, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце, и заговорил. Мой голос звучал тихо, хрипло, но в нем отчетливо звенела сталь - тяжелая, непреклонная кавказская уверенность:

- Послушай меня сюда, Мари. Посмотри на меня.

Она не шевельнулась, продолжая прятать лицо в ладонях. Я не стал насильно убирать ее руки, просто продолжил, чеканя каждое слово:

- Я даю тебе слово мужчины. Слышишь? Ни одна живая душа никогда не узнает о том, что произошло между нами в этой машине. Я похороню эту тайну в себе, и унесу ее в могилу, если понадобится. За кого ты меня принимаешь? Я не трепач и не ублюдок, чтобы торговать честью девушки, тем более твоей. Для меня то, что было... это не ошибка. И ты не грязная. Больше я к тебе не прикоснусь, раз ты этого так хочешь. Я не стану навязываться. Но заставить меня забыть об этом ты не сможешь. Все, тема закрыта.

Мари никак не ответила на мою тираду. Она лишь судорожно сглотнула и еще сильнее отвернулась к потемневшему стеклу пассажирского окна.

Я резко крутанул ключ в замке зажигания. Двигатель авто глухо зарычал, разрезая ночную тишину леса. Я включил фары, мощные лучи которых мгновенно выхватили из темноты стволы вековых деревьев, переключил передачу и рванул с места, увозя нас прочь от этой поляны.

Мы ехали обратно в город в абсолютном, удушающем молчании. В салоне больше не играла музыка - я выключил магнитолу, потому что любой звук сейчас казался кощунством. Слышен был только мерный гул мощного мотора да тихий шорох шин по асфальту, когда мы наконец выбрались на трассу.

Мари сидела неподвижно, уставившись в окно на пролетающие мимо огни редких заправок и ночных фонарей. Она казалась каменным изваянием, если бы не редкие, прерывистые вздохи, которые она то и дело пыталась подавить.

А в моей голове в это время шла настоящая война. Эйфория окончательно испарилась, оставив после себя тяжелый, горький осадок. Временами я бросал короткие взгляды на ее профиль, освещаемый зеленоватой подсветкой приборной панели, и внутри все сжималось от глухой, безысходной тоски.

Мысли, одна чернее другой, начали атаковать мой мозг. Наша кавказская ментальность, от которой никуда не деться, наши неписаные законы чести и верности - все это сейчас навалилось на меня многотонным прессом.

Я думал о Тимуре. О моем лучшем друге. Человеке, с которым мы прошли через огонь и воду, делили последний кусок хлеба и прикрывали друг другу спины в самых паршивых ситуациях. Он доверял мне как самому себе. Он оставил мне свою младшую сестренку, будучи уверенным, что под моим присмотром она в полной безопасности. Он доверил мне самое ценное, что есть у его семьи - их честь.

«И что ты сделал, Тамерлан?» - внутренний голос безжалостно резал по живому. - «Ты переспал с ней. С его маленькой сестрой. На заднем сиденье своей машины, пока твой брат вкалывал на объекте».

От этой мысли мне стало тошно. Что будет с нашей дружбой, если Тимур вдруг обо всем догадается? За такое ломают жизни, за такое стреляют и навсегда становятся кровными врагами. Тимур гордый, бескомпромиссный, он не станет слушать оправдания о том, что все было добровольно и по любви. Для него это будет выглядеть как самое гнусное, самое подлое предательство с моей стороны. Удар в спину от того, от кого он меньше всего этого ожидал.

Как я буду смотреть ему в глаза? Как буду жать его крепкую руку, зная, что еще вчера ласкал тело его сестры, слушал ее стоны и забирал ее невинность? Эта ложь уже сейчас начинала выжигать меня изнутри.

И самое главное - что дальше будет со мной и Мари? Она сказала, что это больше не повторится, потребовала забыть. Но как, черт возьми, я могу забыть то, что перевернуло мою душу? Я ведь понимал, что застрял в ней по уши. Это не была интрижка на ночь. Я хотел ее всю, целиком, хотел быть рядом, защищать, обладать. Но теперь между нами выросла огромная стена из ее стыда, страха и кавказских традиций, преодолеть которую казалось невозможным.