Легенда о вампире

5

День церемонии превращения Аледжины выдался таким же сумрачным, как и все предыдущие. Солнце не пробивалось сквозь густые облака, уже который месяц, и девушка перестала считать дни, проведенные в замке. Она вообще старалась ни о чем не думать — думать было слишком больно.

Церемония проходила в главном зале. Кронос восседал на каменном троне, обитом шкурами, а его отпрыски — все эти бледные тени с безумными глазами — обступили их полукругом, жадно впиваясь взглядами в каждое движение.

— Подойди, — приказал Кронос.

Аледжина повиновалась. Она научилась не спорить — споры заканчивались побоями и голодом. Но внутри нее жил маленький огонек, который она берегла как зеницу ока: мысль о Беримире, о доме, о том, что однажды все это кончится.

Кронос полоснул когтем по своему запястью. Темная, густая кровь закапала на каменный пол.

— Пей, — он протянул ей руку. — И станешь одной из нас. Навсегда.

Аледжина смотрела на эту руку, на черную кровь, и ее мутило. Но выбора не было.

— Если я выпью, — тихо спросила она, поднимая глаза, — я перестану быть собой? Забуду тех, кого любила?

Кронос усмехнулся — этот его холодный, безрадостный смех она ненавидела больше всего.

— Ты станешь лучше, сильнее. А воспоминания... — он пожал плечами. — Они останутся. Просто перестанут иметь значение.

— Никогда, — прошептала Аледжина, но припала губами к его запястью.

Кровь была горькой и обжигающе холодной. Она текла в горло, растекалась по телу, и Аледжина чувствовала, как что-то внутри нее ломается, перестраивается, умирает и рождается заново.

Он ушел, оставив ее корчиться на холодном камне. Аледжина сворачивалась в клубок, ее тело сотрясали судороги, и казалось, что каждая клеточка горит ледяным пламенем. Вокруг слонялись тени — его отродье, его дети — они смотрели на нее с любопытством, как на подопытную мышь.

— Сдохнет? — спросил кто-то тонким, скрипучим голосом.

— А какая разница? — ответил другой. — Была бы еда.

Аледжина зажмурилась и провалилась в темноту.

—

Все те долгие месяцы, что Аледжина провела в замке Кроноса после своего превращения, были для неё сплошной пыткой. Она перестала узнавать себя в зеркалах — бледная, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, словно сама жизнь по капле уходила из неё. Тело её сотрясал озноб, сменявшийся изнуряющим жаром, и она металась на постели, ворочаясь с боку на бок, пытаясь найти хоть минутное облегчение. Но облегчения не было.

Комната, которую ей «любезно» выделил Кронос, казалась ей роскошной клеткой. Тяжёлые бархатные шторы не пропускали света, и даже днём здесь царил мрачный полумрак. Стены, из темного камня, давили на неё, а воздух был спёртым, пропитанным запахом старой сырости. Но это было лучше, чем лежать рядом с ним — с тем, кто каждую ночь брал её грубо, безжалостно, не считаясь с её болью и отвращением.

Каждую ночь Аледжина сжималась от ужаса, когда слышала его тяжёлые шаги за дверью. Она знала, что он войдёт, и ни её мольбы, ни слёзы, ни глухие стоны боли не могли его остановить. Он наслаждался её страданиями. Он любил видеть, как она извивается под ним, чувствуя, как её тело немеет и холодеет от его прикосновений, как кровь стынет в жилах от одного его дыхания. В этих ужасных ночах её ненависть к нему крепла с каждым днём, превращаясь в яростное, жгучее желание — желание убить его, вырвать его сердце, уничтожить ту тьму, что он впустил в её жизнь.

Но даже днём она не находила покоя. Её тело не переставало болеть. Озноб сменялся жаром, и она то дрожала под тяжёлым одеялом, то сбрасывала его, чувствуя, как кожа горит огнём. Её мучила слабость, голова кружилась так, что она не могла встать, не опершись о стену. Она похудела так сильно, что её собственная рука казалась ей чужой — бледная, с синими прожилками вен, как у мертвеца. И она знала: это не просто болезнь. Это её новая сущность пожирала её изнутри.

А Кронос иногда заходил в её комнату — просто так, без всякой цели. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел на неё долгим, холодным взглядом. Она чувствовала его присутствие даже с закрытыми глазами — этот тяжёлый, давящий взгляд, от которого по коже пробегали мурашки. Он смотрел, как она корчится в муках, как её лицо искажает боль, как она судорожно хватает ртом воздух, и в его глазах появлялся тот самый блеск — садистское удовольствие от чужого страдания.

Он улыбнулся — той же хищной улыбкой, что и в ту ночь на свадьбе, — и вышел, оставив дверь приоткрытой. А Аледжина осталась лежать в темноте, дрожа от холода и ненависти, и в голове её пульсировала одна-единственная мысль: «Я убью тебя. Я убью тебя своими руками».

 —

Прошло время, и Аледжина поняла, что носит под сердцем ребёнка. Это известие наполнило её странным, болезненным счастьем. Она боялась признаться себе в этом, но внутри неё теплилась надежда: пока она носит дитя, Кронос не посмеет к ней прикасаться. По крайней мере, так она думала. И в этом была её единственная радость — мысль о том, что девять месяцев она будет защищена от его грубых рук, от его ледяных прикосновений, от той боли, что он причинял ей каждую ночь.

— Ну что, моя дорогая, — сказал он однажды, войдя в её комнату без стука, как всегда. — Ты носишь моё дитя. Это хорошо. Ты подаришь мне наследника.

Он подошёл к ней и провёл холодным пальцем по её животу, и Аледжина вздрогнула, сдерживая рвотный позыв. Его прикосновение было отвратительным — липким, холодным, как прикосновение мёртвой рыбы. Она отвела взгляд, стараясь не смотреть на его бледное лицо, на его клыки, которые он обнажил в довольной улыбке.

Аледжина промолчала. Она сжала кулаки под одеялом, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не закричать. Она ненавидела его, ненавидела каждое его слово, каждый его взгляд. Но молчала. Потому что знала: любое неправильное слово, любой дерзкий взгляд — и он снова ударит. Или хуже — снова сделает ей больно, не считаясь с тем, что внутри неё растёт жизнь.

Месяцы тянулись медленно, как патока. Время в замке Кроноса будто застыло, и каждый новый день был мучительным повторением предыдущего. Аледжина почти не вставала с постели — слабость, тошнота и постоянный страх приковывали её к кровати, делая неподвижной, словно она была не живым человеком, а восковой куклой, брошенной в этой роскошной клетке.

Она почти не ела. Вернее, она не могла есть то, что привыкла. Та еда, что приносили служанки в её комнату, была отвратительной на вид — сырое мясо, ещё тёплое, сочащееся кровью, иногда просто большая чаша с тёмной, густой жидкостью, пахнущей железом и смертью. Но странно: едва она подносила кусок ко рту, как тело её начинало дрожать от нетерпения. Зубы сами собой обнажались, и она чувствовала, как внутри просыпается что-то голодное, тёмное, нетерпеливое. Она впивалась в сырое мясо, и первый же глоток тёплой крови прокатывался по горлу, оставляя после себя чувство блаженства. Это было вкусно. Настолько вкусно, что Аледжина пугалась собственных ощущений.

«Неужели я стала чудовищем настолько, что сырое мясо для меня теперь вкуснее пожаренного мяса?» — думала она, облизывая пальцы, испачканные кровью. В ней боролись два чувства: отвращение к самой себе и животный голод, который требовал ещё, ещё и ещё.

Она закрывала глаза и пыталась вспомнить вкус обычной еды — горячего хлеба, свежих овощей, ароматного супа. Но память подводила. Вместо этого перед глазами вставала только тёмная, густая кровь, и рот наполнялся слюной. Она боялась признаться себе в этом, но её вампирская сущность уже давно давала о себе знать. Она больше не была человеком. И это осознание было хуже любой боли.

А обычная человеческая пища — хлеб, суп, каша — теперь вызывала у неё отвращение. Она пробовала просить служанок принести ей нормальную еду, но, едва поднеся ложку ко рту, чувствовала, как желудок сжимается от спазмов. Её тошнило от запаха варёного мяса, от вида овощей. Она отодвигала тарелку и лежала в темноте, обхватив себя руками, чувствуя, как внутри неё что-то умирает. Или, наоборот, просыпается.

«Неужели я теперь никогда не смогу есть то, что едят люди?» — спрашивала она себя в темноте комнаты. — «Неужели я навсегда стала чудовищем, для которого кровь стала необходимостью?»

Единственное, что росло, — это живот. Он набухал, округлялся, и Аледжина часто клала на него ладонь, чувствуя слабые, едва уловимые толчки. И тогда в её груди появлялось что-то тёплое, что-то, что помогало ей не сломаться окончательно. Маленькое сердечко билось внутри неё — единственное, ради чего она ещё держалась. Единственное, что давало ей силы просыпаться каждое утро и смотреть в лицо своей ужасной реальности.

Она знала: это дитя — единственное, ради чего она ещё держалась. Она уже не мечтала о побеге, не надеялась на спасение. Её мир сузился до размеров этой комнаты, до боли в мышцах, до тошноты, до холода, который никогда не проходил. Но внутри неё билось маленькое сердечко — и оно давало ей силы терпеть дальше.

Иногда, лёжа в темноте своей комнаты, Аледжина закрывала глаза и позволяла себе мечтать. Она не знала, откуда приходит это знание, но всем своим существом чувствовала — у неё будет дочь. Маленькая девочка с тёплыми ручками и тихим смехом. И в этих грезах Аледжина видела себя совсем иной — не той бледной, измождённой тенью, что лежала сейчас на этой холодной постели, а настоящей матерью. Но в этих мечтах всегда была одна и та же тень — Кронос, стоящий в дверях и наблюдающий за ними ледяным взглядом.

— Только бы ты не стала такой, как он, — шептала Аледжина, прижимая руки к животу. — Только бы ты была человеком. Только бы...

Но голос её затихал. Она знала, что её дочь уже не будет человеком. Она носила под сердцем дитя вампира. И от этой мысли по её спине пробегал холод, сравнимый только с прикосновением самого Кроноса.

—

Наконец наступили роды.

Они были мучительными, долгими, такими, что Аледжина несколько раз теряла сознание от боли. Служанки Кроноса — бледные, безмолвные тени — суетились вокруг неё, но их лица не выражали ни жалости, ни сострадания. Они делали свою работу и молчали. И только когда раздался первый пронзительный крик младенца, Аледжина очнулась от забытья.

— Девочка, — услышала она сквозь пелену голос одной из служанок. — Здоровая девочка.

Аледжина с трудом приподнялась на локтях. Её руки дрожали, тело болело так, словно его переехала телега, но она видела его — маленькое, розовое, с крошечными пальчиками, с лёгким пушком на головке. Она протянула руки, и служанка положила ребёнка ей на грудь. Аледжина прижала дочь к себе и заплакала. Впервые за долгие месяцы слёзы были не от боли и страха — от счастья.

— Азель, — прошептала она, гладя крошечную головку. — Моя маленькая Азель.

Но тишина длилась недолго.

Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался Кронос. Аледжина вздрогнула, инстинктивно прижимая дочь к груди, и отодвинулась к изголовью кровати, словно стена могла защитить их.

— Покажи мне ребёнка, — приказал он, подходя к ней быстрыми, жадными шагами.

— Не надо, — прошептала Аледжина, но он уже вырвал девочку из её рук с той же лёгкостью, с какой ломают тонкую ветку.

Она замерла. Её сердце билось где-то в горле. Она смотрела, как Кронос держит её дочь в своих больших, бледных руках, как его ледяные пальцы сжимают нежное тельце. Он долго разглядывал ребёнка, и в глазах его зажглось что-то похожее на довольство.

— Ооо, — протянул он, и голос его звучал самодовольно. — Она родилась вампиром. Прямо вылитая я. — Он перевёл взгляд на Аледжину и ухмыльнулся, обнажив клыки. — Надеюсь, она будет способной девочкой.

Аледжина сжала край простыни так, что побелели костяшки.

— Верни мне её, — сказала она, и голос её, несмотря на слабость, прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Пожалуйста... она так мала.

Кронос фыркнул и протянул ребёнка обратно, словно это была не живая душа, а вещь, которая ему наскучила. Аледжина с облегчением прижала дочь к себе, чувствуя, как маленькое тельце дрожит от холода, и укрыла её уголком одеяла.

— Смотри за ней, — сказал Кронос, направляясь к двери. — Если она умрёт, ты умрёшь следом. Мне нужен наследник, поняла?

Аледжина кивнула, не поднимая глаз. Она слышала, как его тяжёлые шаги затихли в коридоре, и только тогда позволила себе выдохнуть. Она прижала Азель к груди и прошептала ей, как заклинание:

— Я никому не дам тебя в обиду. Даже если мне придётся умереть.

—

Азель росла не по дням, а по часам. Едва исполнившись году, она уже твёрдо стояла на ногах и делала первые уверенные шаги. К полутора годам она не просто говорила — она складывала предложения, удивляя служанок и учителей, которых Кронос вызывал из самых дальних уголков Тёмной стороны континента. К двум годам она научилась читать: маленькие пальчики водили по строкам, а глаза, золотые и яркие, как у отца, впитывали каждое слово.

Аледжина смотрела на дочь и чувствовала, как внутри разливается странное, болезненное тепло. Её девочка была умной. Быстрой. Способной. И это давало надежду — может быть, если Азель будет достаточно сильной и одарённой, Кронос не станет обращаться с ней так же жестоко, как с другими его дочерьми.

Кронос же просто сиял от гордости. Он лично выбирал учителей для дочери — самых дорогих, самых известных вампиров, что славились своей мудростью и знаниями в магии. Он вкладывал в неё силы, время и средства, как в драгоценный камень.

— Она будет моей наследницей, — говорил он однажды, сидя в своём кресле и глядя, как Азель складывает буквы в слова. — Я сделаю из неё правительницу, которую будут бояться все. Она превзойдёт меня.

Аледжина молчала. Она знала, что его «гордость» — это лишь ещё одна форма собственничества. Он не любил Азель. Он любил идею того, что она может стать продолжением его власти.

Они часто сидели втроём в большой комнате, уставленной стеллажами с книгами. Здесь пахло пылью, старой кожей и чем-то сладковатым, что Аледжина так и не смогла определить. Тяжёлые бархатные шторы почти не пропускали света, и даже днём в комнате царил тот самый полумрак, который так любил Кронос. Азель, маленькая, хрупкая, сидела на краю огромного красного дивана, положив на колени раскрытую книгу. Её пальчики водили по буквам, а губы беззвучно шевелились, повторяя слова.

Кронос сидел рядом. Слишком близко. Он наклонялся к дочери, пытаясь что-то ей объяснить, и в голосе его звучала напускная мягкость, которая всегда заставляла Аледжину внутренне сжиматься.

— Смотри, Азель, — говорил он, указывая длинным бледным пальцем на строку. — Это слово означает «власть». Запомни его. Без власти ты никто. Ты будешь править или тобой будут править. Выбирай всегда первое.

Азель кивала, серьёзная и сосредоточенная. Но Аледжина не могла отвести глаз от его руки. Она видела, как его пальцы медленно, почти случайно, скользнули по животу девочки, затем поднялись выше, коснулись её шеи. Его пальцы обхватили тонкую шейку и начали сжиматься — медленно, как будто он проверял что-то, что-то важное.

Азель закашлялась. Её глаза расширились, и она пыталась что-то сказать, но воздух не проходил. Кронос смотрел на неё с любопытством, как учёный, наблюдающий за реакцией подопытного существа.

Аледжина почувствовала, как внутри всё оборвалось. Книга выпала из её рук и с глухим стуком упала на пол. Она сорвалась с места и в одно мгновение оказалась рядом с диваном, схватила дочь и оттащила от отца.

— Ты совсем ненормальный? — закричала она, прижимая Азель к себе. Её голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Она же ребёнок! А если бы она задохнулась?

Азель кашляла, хватая ртом воздух. Её маленькое тело дрожало в руках Аледжины. Женщина быстро осмотрела её лицо, шею, грудь, проверяя, всё ли в порядке. На бледной коже дочери уже проступали красные следы — следы от пальцев Кроноса.

Кронос откинулся на спинку дивана, лениво потянувшись. Его глаза, холодные и бесстрастные, скользнули по Аледжине, затем по Азель.

— Да ладно, — отмахнулся он, словно речь шла о чём-то незначительном. — Она сама меня попросила придушить её, — произнёс он с наигранной небрежностью, обнажив клыки в ухмылке. — Правда, Азель?

Девочка медленно перевела взгляд с матери на отца. Её лицо было испуганным, но она сглотнула и через силу кивнула.

— Д-да… — выдавила она тоненьким голоском, стараясь улыбнуться. — Не переживай, мамочка, я просто проверяла свою силу.

Аледжина замерла. Внутри неё будто что-то оборвалось. Она смотрела на дочь и видела, как та дрожит, как её глаза наполняются слезами, которые она отчаянно сдерживает. И она понимала: маленькая Азель боится отца так же сильно, как и она сама.

— Хватит, — сказала она тихо, но твёрдо, и подняла дочь на руки. Азель сразу же обхватила её за шею и спрятала лицо у неё на плече, дрожа всем телом.

— Я ухожу, — бросила Аледжина, направляясь к двери.

Кронос не стал её останавливать. Она слышала его тихий смех за спиной — сухой, безрадостный, как треск сухих веток под ногами.

— Расти, Азель, — услышала она его голос в спину. — Расти сильной. Иначе тебя растопчут. Даже собственная мать тебя не спасёт.

Аледжина шла по коридору, прижимая дочь к груди, и чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле. Она слышала, как Азель тихо всхлипывает у неё на плече, и гладила её по голове, шепча тихо:

— Не бойся. Я рядом. Я всегда буду рядом. Даже если он… даже если…

Она не договорила. Слова застряли в горле.

Войдя в свою комнату, она плотно закрыла дверь и опустилась на пол, прижимая дочь к себе. В комнате было темно, и только свет луны просачивался сквозь щель в шторах. Аледжина смотрела на дверь, боясь, что он войдёт следом. Но всё было тихо.

Так прошёл ещё один год. Азель исполнилось три года, и она уже не была тем беспомощным младенцем, которого Аледжина когда-то прижимала к груди в страхе за его жизнь. Девочка росла быстрой, острой, как лезвие, и всё больше времени проводила с отцом.

К удивлению Аледжины, Кронос больше не мучил дочь. По крайней мере, не так, как раньше. Он не сжимал её шею ледяными пальцами, не проверял на прочность её слабое тело. Вместо этого он говорил — долго, монотонно, с той тягучей медлительностью, какая бывает у старых вампиров, уверенных в своей бесконечности. Он объяснял ей устройство мира, рассказывал о Тёмном континенте, о власти, о крови, о том, как выживают сильные и как умирают слабые.

Азель слушала. Впитывала. Смотрела на отца широко раскрытыми глазами, в которых уже не было страха — только внимательная, почти холодная сосредоточенность.

Аледжина наблюдала за ними издалека. Она сидела в углу той же комнаты, держа в руках книгу, но не читала — просто смотрела, как её дочь сидит рядом с Кроносом на том самом красном диване, как слушает его голос, как кивает в ответ на его слова. И впервые за долгое время в груди у неё поселилось что-то похожее на облегчение.

«Он не трогает её, — думала она, прижимая книгу к груди. — Он просто говорит. Это не страшно. Это даже полезно. Она умная, она запоминает. Может быть, если она будет ему интересна, он не причинит ей зла…»

Она позволяла себе расслабляться, когда слышала их разговоры из соседней комнаты: голос Кроноса — низкий, ровный, и тонкий детский голосок дочери, который задавал вопросы и получал ответы.

Иногда Аледжина замечала, как Азель смотрит на отца с каким-то странным выражением — не любовью и не страхом, а чем-то промежуточным. Изучением. Она изучала его, как изучала книги, как впитывала слова, как запоминала движения. И это пугало Аледжину больше, чем крики или слёзы. Потому что она видела, как дочь постепенно становится его отражением.

Однажды, блуждая по коридорам замка в поисках дочери, Аледжина услышала странные звуки — глухие удары, приглушенные стоны, а потом детский смех. Смех Азель. Такой звонкий, такой беззаботный… и такой чужой в этих мрачных стенах.

Сердце пропустило удар. Аледжина рванула на звук.

Дверь в дальнюю комнату была приоткрыта. Она толкнула ее, и то, что предстало перед глазами, заставило кровь стынуть в жилах.

Комната была тесной, без окон, с единственным факелом на стене, который отбрасывал дрожащие тени. В углу, прикованный цепью к кольцу в стене, сидел человек — молодой парень, судя по одежде, из какой-то дальней деревни. Лицо его было в кровоподтеках, рубаха разорвана, на груди зияли свежие раны. Глаза безумно блестели в полумраке — он давно уже перешагнул ту грань, за которой остается только животный страх.

А рядом с ним, на корточках, сидела Азель.

Трехлетняя девочка в белом платьице, светлые волосы заплетены в косичку, щеки розовые от возбуждения. В руках она держала длинную тонкую палку, которой тыкала пленного в бок, подражая кому-то более опытному.

— А если сюда? — звонко спросила она, оборачиваясь к отцу. — Он громче кричит?

Кронос стоял рядом, прислонившись к стене, и наблюдал за происходящим с видом снисходительного учителя. В одной руке он держал окровавленный нож, в другой — кусок сырого мяса, от которого тянуло медным запахом крови.

— Сюда, — он указал пальцем на живот пленного. — Здесь кожа тоньше, больше нервов. Попробуй.

Азель, не колеблясь, ткнула палкой в указанное место. Парень застонал сквозь зубы, пытаясь отползти, но цепь держала крепко.

— Слышишь? — Кронос наклонился к дочери, в его голосе звучало одобрение. — Он стонет, а не кричит. Значит, ты попала в самое больное место. Когда кричит — это просто шум. А стон… стон — это музыка.

Азель засмеялась — снова тот самый звонкий, жуткий смех.

— А можно мне попробовать мясо? — спросила она, кивая на кусок в руке отца. — Оно пахнет… вкусно.

— Конечно, — Кронос протянул ей окровавленный кусок. — Это лучшая часть. Свежая. Прямо с тела. Так едят только настоящие хищники.

Азель взяла мясо обеими руками, впилась в него маленькими белыми зубами. Кровь потекла по подбородку, закапала на платье, но девочка, казалось, не замечала этого. Она жевала с удовольствием, причмокивая, и глаза ее светились тем же странным, недетским огнем, что и в моменты чтения книг.

— Вкусно? — спросил Кронос.

— Очень, — кивнула Азель, облизывая пальцы. — Можно еще?

— Потом. Сначала надо понять, как он устроен. Ты должна знать, где бьется сердце, где тянутся жилы, где кость ломается с хрустом, а где — с треском. Это знание нужнее, чем все твои книжки. Книжки учат жить среди слабых. А я учу тебя быть сильной.

Азель слушала внимательно, раскрыв рот. В ее взгляде читалось восхищение — такое чистое, такое искреннее, что Аледжину замутило.

Она стояла в дверях, не в силах пошевелиться, не в силах произнести ни слова. Ноги стали ватными, руки дрожали. Она хотела закричать, броситься вперед, вырвать дочь из этой кровавой сказки, но тело не слушалось.

А потом Азель подняла голову и увидела ее.

— Мама! — радостно воскликнула девочка, улыбаясь окровавленным ртом. — Смотри, чему папа меня учит! Это так интересно!

Кронос медленно повернул голову. На его губах играла довольная, хищная улыбка.

— А, пришла посмотреть? — спросил он вкрадчиво. — Проходи, не стесняйся. Твоя дочь делает успехи.

Аледжина не ответила. Она смотрела на Азель — на ее перепачканное кровью лицо, на сияющие глаза, на маленькие ручки, все еще сжимающие кусок сырого мяса. И где-то глубоко внутри, под слоем ужаса и отвращения, заворочалось нечто страшное — понимание. Она теряет дочь. Теряет ее прямо сейчас, на глазах, и не может ничего сделать.

— Азель, — голос Аледжины прозвучал чужим, хриплым. — Идем. Нам нужно поговорить.

— Но я еще не доиграла! — девочка надула губки, поворачиваясь к отцу. — Папа, ну скажи ей! Мы же только начали!

Кронос мягко потрепал ее по голове кровавой рукой.

— Маму надо слушаться, — сказал он с той самой своей ленивой, опасной улыбкой. — Мы продолжим завтра. А сейчас ступай.

Азель неохотно поднялась, бросила палку на пол и, подбежав к матери, схватила ее за руку. Ладошка была липкой и пахла железом.

— Мам, тебе тоже нравится? — спросила девочка, заглядывая в глаза. — Мы с папой веселимся. Ты бы тоже хотела?

Аледжина молчала. Она взяла дочь за руку и вывела из комнаты, чувствуя на спине тяжелый, насмешливый взгляд Кроноса.

Всю дорогу до их покоев Азель щебетала без умолку:

— Папа сказал, что я учусь лучше всех! Он сказал, что когда я вырасту, я смогу делать с ними все, что захочу! Он дал мне попробовать мясо, оно было мягкое, как… ну, как то, что нам готовят на кухне, только вкуснее! А еще он показал, как…

— Азель, — перебила Аледжина, закрывая дверь.

— Что, мама?

Аледжина опустилась перед дочерью на колени, взяла ее за плечи, заглянула в эти светлые, ясные глаза — такие невинные на вид, но уже успевшие впитать столько тьмы.

— Тебе… нравится то, что вы делаете с папой? — спросила она, и голос ее дрогнул. — Нравится смотреть, как он мучает людей? Нравится есть… это?

Азель моргнула, удивленная вопросом. А потом улыбнулась — открыто, доверчиво, совсем по-детски.

— Да, мама, — ответила она без тени сомнения. — Очень нравится. Папа говорит, что я в него пошла. Это же хорошо, правда?

Аледжина смотрела в лицо дочери и не узнавала его. А где-то за стеной, в дальней комнате, все еще доносились приглушенные крики, и Кронос, возможно, улыбался, зная, что только что одержал очередную победу.