ИСПРАВЬ МЕНЯ

Ночной Бангкок в этом районе не пах уличной едой. Здесь не было рынков, не было жарящегося на углях мяса и дешёвого жасмина из глиняных горшков. Только выхлопы редких машин, кондиционированный воздух, сочащийся из щелей дорогих кондо, и сухая, раскалённая за день асфальтовая пыль, которая к ночи оседала на листьях пальм и полированных поверхностях парковок. Улица давно опустела, погрузившись в тот особый полумрак, который бывает только в престижных кварталах — ни криков уличных торговцев, ни грохота тук-туков, только редкий шелест шин дорогих машин да отдалённый гул города, приглушённый стенами высоток. Стеклянные фасады кондо отражали луну, превращая обычную улицу в декорацию для дорогого фильма о чужой жизни.

Шей сидела на холодном бетоне бордюра у входа в свой дом, обхватив колени одной рукой. В другой она держала пластиковый стаканчик с остывшим кофе навынос, горьким, безвкусным, но сейчас это было неважно. Первая неделя в этом безумном, чужом городе вымотала её до дрожи в пальцах: бесконечный марафон с переездом, поисками квартиры, оформлением счетов и курсами. Сегодня был первый вечер, когда этот круговорот наконец остановился, оставив ей пару часов абсолютной тишины. Она даже не помнила, когда ела в последний раз. Желудок давно перестал напоминать о себе, превратившись в тупую, ноющую пустоту, к которой она уже начала привыкать.

Буквально в двух метрах красовалась аккуратная деревянная скамейка, свежевыкрашенная, с высокой резной спинкой, созданная для того, чтобы на ней сидели цивилизованные люди. Но Шей упрямо выбрала грязноватый бордюр. В этой неудобной, низкой позе было что-то заземляющее. Она щелчком стряхнула пепел, затянулась сигаретой, выпустила серое облако в ночь и прикрыла глаза.

Тишину разорвал резкий, сухой цоколь каблуков. Звук приближался стремительно, почти агрессивно, вбиваясь в мокрый после дневного ливня асфальт. Шей даже не успела полностью открыть глаза, как почувствовала глухой толчок: кто-то наотмашь налетел на её вытянутую ногу.

— Твою мать, — выдохнули сверху. Голос ударил по ушам резче, чем цокот каблуков. Шей вздрогнула, чувствуя, как от неожиданности внутри всё сжалось. Голос был низким, ледяным и сочился открытым, неразбавленным раздражением.

Шей подняла голову. Перед ней стояла девушка: высокая, стройная, в обтягивающем чёрном топе и тёмных джинсах. Густые чёрные волосы были раскинуты по плечам, и она как раз откидывала их назад резким, нетерпеливым движением. Её взгляд: тяжёлый, прямой и пронзительный, не просто оценивал, он выносил приговор, не оставляя права на апелляцию.

Микей поморщилась, демонстративно стряхивая с тонкого каблука туфли-лодочки невидимую пыль, будто сама близость к Шей оскорбляла её эстетические чувства.

— Ты какого чёрта расселась посреди прохода? Второй час ночи, — процедила она, даже не пытаясь смягчить тон. — Вон лавка стоит. Специально для людей с минимальным интеллектом, которые умеют сидеть на мебели. А ты раскинула свои конечности так, чтобы каждый спотыкался. Любишь портить людям жизнь или это диагноз?

Шей медленно затянулась, чувствуя, как внутри резко и горячо закипает глухое раздражение.

— Во-первых, конечность была одна, а не две, — лениво, растягивая гласные, ответила она, выпуская дым прямо в лицо собеседнице. — Во-вторых, если у тебя глаза вбиты куда-то в собственные амбиции или в телефон, это проблемы твоей оптики, а не моих ног.

Микей замерла. Её зрачки сузились, превратившись в две чёрные точки, а воздух между ними словно наэлектризовался от внезапного разряда. Она шагнула ближе, настолько близко, что Шей мгновенно ощутила шлейф её дорогих, горьковатых духов с резкими нотами цитруса и кожи.

— Встань, — прошептала Микей. Не просьба. Приговор, от которого по спине побежали мурашки. — Пересядь на лавку. Живо. Меня от одного вида твоего комфорта укачивает.

Шей хотела послать её к чёрту. Хотела выплюнуть десяток едких фраз, вскочить и доказать, что она никому не подчиняется. Но её собственное тело, предав разум, вдруг качнулось и послушно поднялось с бордюра. И от этой мгновенной, животной покорности внутри всё взвыло, не столько на эту истеричку, сколько на саму себя за эту предательскую слабость.

— Психованная, чёрт бы тебя побрал, — процедила Шей, отряхивая джинсы и злясь до скрежета в зубах.

Микей не удостоила её ответом. Она лишь окинула Шей ещё одним медленным, пренебрежительным взглядом, от растрёпанных волос до туфель, словно ставя галочку в мысленном списке презрения.

— И вообще, что ты тут забыла в такое время? — бросила Микей, скрестив руки на груди. — Сидит одна на улице, дымит, как паровоз, будто медаль за это заслужила.

— Я здесь живу, если для тебя это открытие, — Шей зло кивнула на стеклянные двери кондо за своей спиной. — Имею полное право сидеть у собственного дома столько, сколько захочу.

— Имела бы не сидела. Мало ли какая шваль тут шляется по ночам. Иди домой.

— Я вообще-то взрослый человек, сама разберусь.

— Я не спрашивала твоё мнение, — оборвала её Микей. В её голосе прозвучало нечто настолько безапелляционное, что Шей захлебнулась на полуслове.

Она открыла рот для новой порции возражений, но, встретившись с этим жгучим, властным взглядом, внезапно поняла: спорить бесполезно. И, что пугало сильнее всего, спорить почему-то расхотелось. Молча подобрав брошенный стаканчик, Шей направилась к стеклянным дверям подъезда.

Шаги за спиной возобновились. Микей шла след в след, не отставая ни на миллиметр, будто их маршруты были связаны невидимой нитью. Оказалось, действительно связаны: она молча приложила свою карту к турникету, скользнула следом за Шей в холл и встала рядом у лифта, с холодным безразличием изучая цифры на табло, будто ждала эту кабину всю жизнь.

Двери разъехались. Шей шагнула внутрь первой, сердито ткнула в кнопку своего этажа. Микей вошла за ней, но нажимать ничего не стала. Она просто прислонилась плечом к зеркальной стене, сложила руки на груди и уставилась на отражение Шей с пугающей, собственнической настойчивостью.

— Тебе на какой этаж вообще? — не выдержала Шей, поворачиваясь к ней в тесном пространстве кабины.

— Не твоё дело, — бросила Микей, даже не моргнув.

Лифт дёрнулся и поплыл вверх. Шей почувствовала, как кабина дрогнула, и в тот же миг поняла, что задержала дыхание. Она медленно выдохнула, стараясь, чтобы это было незаметно. Воздух в тесной кабине казался раскаленным. Ни звука, кроме гудящего мотора и тяжёлого, прерывистого дыхания Шей, в котором смешались злость, никотин и чужой дорогой парфюм. Напряжение висело над ними натянутой струной, грозящей лопнуть от любого неосторожного движения.

Шей заметила это только сейчас, на безымянном пальце Микей не было кольца, но кожа под ним была чуть светлее, будто его носили долго и сняли недавно.

Кабина мягко остановилась на нужном этаже. Двери распахнулись, впуская прохладу коридора. Шей выскользнула наружу, чувствуя спиной этот прожигающий взгляд, но, сделав пару шагов, всё же не выдержала и резко обернулась.

Микей так и стояла внутри, удерживая рукой створку дверей, не давая им закрыться. Она смотрела, как Шей идёт по коридору мимо чужих дверей с ковриками к своей собственной.

— Ты чего застряла? — бросила Шей, приставив ключ к замочной скважине.

— Жду, пока зайдёшь, — чеканно отозвалась Микей, и в её интонации не было ни капли шутки.

Шей яростно закатила глаза, повернула ключ, толкнула дверь и, прежде чем скрыться в темноте квартиры, бросила на неё последний взгляд.

Только когда тяжёлая дверь захлопнулась с глухим щелчком замка, вверху тихо загудели тросы лифта, унося эту невыносимую, властную девчонку выше, туда, где жила её личная ночная катастрофа, имени которой Шей так и не узнала.

Прислонившись спиной к прохладной деревянной поверхности изнутри, Шей судорожно прижала ладонь к бешено колотящемуся сердцу. В груди полыхало странное, обжигающее пламя. Вот же наглая, невыносимая самодовольная стерва! От её царских замашек и этого ледяного взгляда всё внутри буквально выворачивало наизнанку от бешенства. И самое паршивое было вовсе не в её командном тоне и не в дурацком споре на пустом месте, а в том, как послушно тело предало собственную хозяйку у этого проклятого бордюра. Шей яростно потёрла лоб, пытаясь вытравить из головы шлейф чужих цитрусовых духов и этот жгучий, наглый образ, но злость уже смешивалась с каким-то странным, липким интересом. Она ненавидела эту девушку. Ненавидела себя за то, что позволила ей войти в лифт, в холл, в свою жизнь. И больше всего ненавидела то, что уже знала: это не последняя их встреча.