Рубиновые глаза: Крах короны

После того как Сина и Тео слились в объятиях, время будто замерло. А потом снова пошло — быстро, торопливо, как будто спешило наверстать упущенное. Прошло ровно десять минут. Сина первой отпустила Тео, и юноша тут же покраснел, смущённо потёр шею и, стараясь не смотреть ей прямо в глаза, выпалил:

— Может, чаю? У меня тут… ну, в комнате есть чайник.

Сина улыбнулась. В этом предложении было столько неловкой заботы, что ей вдруг стало спокойно.

— Да, с радостью, — ответила она, и голос прозвучал тише, чем хотелось.

Они прошли по узкому коридору в маленькую комнату Тео. В Академии Вертекса отдельные комнаты давали только старшекурсникам, которые отличились на практике: это считалось серьёзной привилегией, почти знаком доверия. Здесь пахло деревом, чернилами и чем-то домашним, почти забытым. Пока закипал чайник, Тео достал баночку мёда, поставил её на стол и, чуть запнувшись, сказал:

— Син, я тут принёс мёд. Если хочешь, можешь попробовать. Прости, больше к чаю у меня ничего нет…

— О, Тео, это так мило с твоей стороны, — тихо сказала Сина, и в груди потеплело. — Конечно, хочу. Я очень люблю мёд.

Тео тут же подошёл к ней, достал ложку. Сина потянулась было взять её сама, но плечо обожгло резкой болью — она даже не смогла спокойно пошевелить рукой. Лицо невольно скривилось.

— Прости, — пробормотала она, отводя взгляд.

— Стой, — мягко сказал Тео. — Я помогу.

Он взял ложку, зачерпнул немного мёда и поднёс к её губам. Сина сначала хотела отказаться, но в его глазах не было ни насмешки, ни жалости — только желание помочь. Она осторожно попробовала. Мёд был густой, тягучий, с лёгкой горчинкой полевых трав.

— Вкусно, — прошептала она и вдруг хихикнула.

Тео тоже засмеялся, хоть и смущённо, и продолжил: кормил её с ложечки, помогал запивать чаем, а она смеялась всё громче, пока не сказала, уже задыхаясь от смеха:

— Всё, Тео, хватит, я уже досыта наелась!

— П‑прости, я не заметил, — тут же отпрянул он, заливаясь краской.

Сина захихикала ещё сильнее, и этот смех был как глоток свежего воздуха после долгого бега по тёмному лесу.

Когда они немного успокоились, Тео убрал баночку, отнёс чашку в сторону, а потом, будто решившись, повернулся к Сине и спросил:

— Син, а как ты оказалась так глубоко в лесу?

Улыбка тут же сползла с её лица. В комнате стало будто тише, даже чайник перестал шуметь. Сина посмотрела на свои руки, на узор трещин на деревянной столешнице, на тонкую полоску света под дверью — на всё, кроме Тео. А потом выдохнула и начала говорить.

Она рассказала про слова Лизы, про отца, про наследие, которое она не просила, про тяжесть чужих ожиданий, которые давили на плечи сильнее любой тренировки в Академии. Голос её то становился твёрже, то срывался, но она не останавливалась. А Тео слушал. Он не перебивал, не задавал лишних вопросов, просто сидел напротив, чуть наклонившись вперёд, будто боялся пропустить хоть слово.

Когда Сина замолчала, в комнате повисла тишина. Тео застыл, чашка чуть дрогнула в его руке. Он несколько раз открыл рот, будто хотел что‑то сказать, но слова не находились. Прошло, наверное, минуты две, прежде чем он выдохнул:

— Это несправедливо.

— Что? — переспросила Сина, не сразу понимая.

— Никто не должен решать за тебя, как тебе быть, — твёрдо сказал Тео, глядя ей прямо в глаза. — Никто не вправе руководить твоей жизнью, кроме тебя самой.

Сина медленно кивнула. В груди что‑то дрогнуло — не от боли, а от того, что кто‑то наконец сказал это вслух.

— Син, — вдруг тихо спросил Тео, — у тебя есть мечта?

— Мечта? — переспросила она, будто это слово было ей незнакомо.

— Да! — ответил он чуть громче, чем собирался.

Сина неуверенно кивнула, не зная, стоит ли говорить.

— Какая? — Тео подался вперёд, и в его взгляде было столько искреннего интереса, что Сина вдруг почувствовала: можно. Можно сказать.

Но она всё равно запнулась, подбирая слова.

— Если не хочешь, можешь не говорить, — быстро добавил Тео и чуть отодвинулся, будто давая ей пространство.

— Стой! — вдруг сказала Сина. — Я расскажу.

Тео замер, а она, глядя ему прямо в глаза, впервые произнесла вслух то, что прятала даже от себя:

— На самом деле я хочу стать дизайнером одежды и жить в городе Фенштон. А потом завести ребёнка и воспитывать его, любить, заботиться о нём… Может быть, даже шить для него одежду.

Тео на секунду замер, будто эти слова ударили его не грубо, а как‑то по‑другому — глубоко.

— Я никому этого не говорила, — поспешно добавила Сина, голос её дрогнул. — Боялась, что подумают, будто моя мечта странная и непонятная. Тео, ты первый, кому я это рассказала. Наверное, я кажусь тебе жалкой и противной… Я пойду, не хочу доставлять тебе хлопот.

Она поднялась, но Тео вскочил и мягко, но твёрдо остановил её:

— Сина, твоя мечта… это прекрасно. Никогда не подумал, что у такой чудесной девушки, как ты, есть такая прекрасная мечта. Ты… ты ещё больше мне стала приятна.

Сина замерла, не зная, что делать с этим теплом, которое вдруг разлилось по груди.

— Куда ты пойдёшь с таким плечом, одна, да ещё и ночью? — уже спокойнее сказал Тео. — Тебе надо отдохнуть и отвлечься от всего, что с тобой сегодня произошло.

Он бережно отвёл её обратно к кровати, уложил, подоткнул одеяло, будто боялся, что она исчезнет, если не удержать. Потом выключил свет и вышел из комнаты, оставив дверь чуть приоткрытой, чтобы в темноту просачивалась тонкая полоска света.

Сина закрыла глаза и почти сразу провалилась в сон — усталость наконец взяла своё.

А на дворе стояла глубокая ночь. Луна висела высоко, и её свет ложился на подоконник, будто серебряная дорожка. Тео стоял у окна, сжимая пальцами край подоконника. В голове крутились слова Сины: про ребёнка, про моду, про город Фенштон.

«Фенштон — город моды, — думал он. — Неудивительно, что Сина хочет там жить. Но это город другого королевства… Не совсем дружелюбного к нашему».

Он снова и снова прокручивал в голове её признание, её страх, её тихий голос, когда она сказала, что никто не должен решать за неё. И вдруг понял: он не может обещать ей будущее, не может гарантировать, что всё будет хорошо. Но он может сделать одно.

— Может, я не тот, с кем суждено Сине завести ребёнка, — прошептал он в темноту, так тихо, что даже ветер не унёс эти слова. — Но я сделаю всё, чтобы её мечта сбылась.