Принятие

Первая неделя в доме Маркуса прошла в тупом, вязком оцепенении. Он не трогал меня. Вообще. Он просто игнорировал меня, как игнорируют дорогую, но бесполезную вазу в углу комнаты. Утром я спускалась к завтраку, мы молча сидели за огромным столом, он читал новости, я давилась едой, чувствуя, как кусок застревает в пересохшем горле.

Я пыталась заговорить с прислугой - с той каменной женщиной, что приносила мне еду. Спрашивала, есть ли у них телефон, может ли она помочь мне позвонить в полицию. Она смотрела на меня пустыми глазами и цедила сквозь зубы: «У меня нет детей, мисс Рид. И я не хочу их терять». Она уходила, и дверь за ней закрывалась на ключ.

На третий день я не выдержала. Когда Маркус уехал по делам, я выскользнула через чёрный ход в сад. Я не смотрела на собак - я просто бежала, спотыкаясь о гравий, к задней калитке, которая выходила в переулок. Моя рука уже коснулась холодной металлической ручки, как вдруг сзади раздался дикий, захлёбывающийся лай.

Овчарки налетели на меня, как две тени. Я вскрикнула, упала на колени, чувствуя, как их горячие клыки клацают в сантиметре от моего запястья. Охрана подбежала мгновенно. Меня схватили за волосы и потащили обратно в дом. Я брыкалась, кричала, царапалась, выла, как раненое животное, но двое мужиков просто заломили мне руки за спину.

Маркус вернулся через два часа. Он был в идеально выглаженном костюме, пахнул дорогим парфюмом и спокойствием. Он вошёл в гостиную, где я сидела на полу, связанная по рукам и ногам полотенцем, и посмотрел на меня сверху вниз.

- Ты пыталась убежать, Мия, - сказал он. Тон его голоса был ровным, будто он обсуждал погоду. - Я же тебя предупреждал.

- Пошёл ты на хуй, - выплюнула я, трясясь от злости и страха. - Ты больной ублюдок! Отпусти меня, или я убью тебя во сне!

Маркус тихо засмеялся. Он наклонился, приблизил своё лицо к моему, и в его янтарных глазах не было ни капли человечности.
- Ах, ты сучка. Язык у тебя острый, да? Ничего, я его притуплю. - Он выпрямился и обратился к охранникам: - В подвал. На два дня. Без воды и без еды. Пусть думает.

Меня утащили вниз. Подвал в этом особняке выглядел как комната для пыток из дешёвого триллера. Голые бетонные стены, цементный пол и одна тусклая лампочка под потолком, которая мерцала и жужжала, сводя с ума. Они бросили меня на холодный пол и захлопнули тяжёлую металлическую дверь. Щелчок замка. Темнота.

Я пролежала там двое суток.

Вторые сутки голода были хуже, чем я могла представить. В первый день я ещё злилась и колотила кулаками в дверь, пока костяшки не стёрлись в кровь. Я кричала, пока не сорвала голос. А потом наступила тишина. На второй день силы покинули меня. Я лежала на бетоне, свернувшись калачиком, и чувствовала, как живот выворачивает наизнанку. Меня тошнило жёлчью, но желудок был пуст. Во рту стоял привкус горечи, губы потрескались от жажды, и я начала видеть галлюцинации. Мне казалось, что мама стоит в углу и смотрит на меня. Я протягивала к ней руку, но она таяла в темноте.

На третий день дверь открылась. Маркус стоял на пороге, держа в руках поднос. На нём стоял кусок чёрствого хлеба и кружка мутной воды.

- Очнулась? - спросил он.

Я с трудом приподняла голову. Перед глазами всё плыло. Хлеб. Вода. Я хотела жить. Я, как зверь, поползла к его ногам, протягивая дрожащую руку.
- Дай... - прохрипела я. - Пожалуйста...

Он улыбнулся и поставил поднос на пол.
- Умная девочка. Запоминай, Мия. Если ты снова побежишь, я оставлю тебя тут на неделю. А если ты попытаешься ударить меня - я сломаю тебе пальцы. Начало положено. Ешь.

Я схватила хлеб, но руки тряслись так сильно, что он выпал. Я вцепилась в него зубами прямо с пола и начала грызть. Вкус был отвратительным, но я давилась им, глотая засохшие крошки и запивая их ледяной водой.

Маркус присел на корточки рядом со мной, глядя на моё унижение.
- Ты моя вещь, Мия. Я купил тебя за деньги. Вещь не убегает от хозяина. Вещь покорно стоит на полке и ждёт, когда её используют. Ты поняла?

Я подняла на него глаза. В моей груди клокотала такая бешеная, животная ненависть, что у меня потемнело в глазах. В тот момент, когда он издевательски похлопал меня по макушке, я сделала единственное, что могла. Я схватила пустую кружку и со всей дури швырнула её ему в лицо.

Но я была слишком слаба. Кружка пролетела мимо и разбилась о стену.

Глаза Маркуса сузились. Он не ударил меня кулаком. Он просто взял мою правую руку, сжал её, и резко, со всего маху, свернул мне запястье так, что в суставе громко хрустнуло.

Я заорала. Не просто вскрикнула - я завыла от дикой, пронзительной боли. По руке разлился жгучий огонь, перед глазами вспыхнули белые звёзды, и меня вырвало прямо на собственные колени.

- Я же сказал: не пытайся ударить, - спокойно произнёс Маркус, поднимаясь. - Рука не сломана, просто вывих. До свадьбы заживёт. А тебе, пока она не заживёт, придётся жрать левой рукой. Учти, я буду проверять.

Он развернулся и ушёл. Дверь в подвал снова захлопнулась. Я осталась лежать в луже собственной рвоты, прижимая к груди вывихнутую руку, и выла от боли, от голода и от чувства полной, абсолютной безысходности.

Я лежала там ещё час, пока не услышала шаги за дверью. Они пришли, чтобы забрать меня в нормальную комнату, но не для того, чтобы пожалеть. Просто меня нужно было привести в порядок, чтобы я не умерла. Когда меня тащили по лестнице, я смотрела на свет ламп и сквозь слёзы повторяла про себя: «Я запомню твой голос. Я запомню твою улыбку. Я переживу этот день. И когда-нибудь я убью тебя, тварь. Клянусь маминой могилой, я тебя убью».

Я не знала, выживу ли я до завтра. Но я знала точно: я не сдамся. Даже когда пол подо мной плавал от слабости, и рука пульсировала адской болью, я цеплялась за эту мысль, как за спасательный круг.

Это моя первая книга,буду признательна вашим отзывам🧸