Вернуться на точку исхода

Сыростью и грязью были пропитаны кожа и органы тела: они въелись в нее, срослись с ней, она уже давно в яме, но смотрит на себя сверху. Яма прямоугольная, но без острых углов, обрамленная длинной растительностью, что скрывала серые облака; из-за этого в могиле было темно.

«Это могила», - пронеслось в голове. Эва поняла, что это могила, а она на том кладбище, которое ее страшило своим видом, будто что-то зловещее было в нем; оно отличалось от обычных кладбищ. Особенно сейчас, ибо они надгробные плиты не были выстроены в ряд, а вразброс: исцарапанные, черные от налетевшей пыли и земли. И вокруг только большие акры пустоты - это странно. Ее второе «Я» поворачивает голову и, помимо собственной ямы, видит еще три. Такие же по форме и глубине. В одной лежит младенец, похожий на ее маленькую, в другой – тридцатилетняя мать. Но кажется, будто ребенок спит, а может, умер; Ревекка – мать – встает, карабкается по земле вверх. Удивительно, но у нее получается! Словно вся земля превратилась в камень с глубокими выемками внутри, чтобы удобнее было выбираться. Она так быстро ползет вверх, что это кажется впечатляющим и жутким - таракан или урод из фильма ужасов, который бежит за жертвой. Ее ноги, как лапы паука, протискиваются в выемки, находящиеся дальше рук; все ее тело неестественно выгибается, руки и ноги словно удлиняются. Это кошмарно.

Сознание, которое было посторонним лицом в этом акте, вдруг очнулось в самой Эве, в ее теле, но это не помогает ей двигаться: она неподвижна. Ноги, руки - сколько не пробуй – ничего не двигается. Она даже готова стать такой же, как ее паучиха-мать, или что это? Лишь бы не остаться здесь одной. Чудным образом она понимает, что ребенок мертв: она чувствует это через толщу земли справа, а слева слышит, как карабкается на свободу мама. И вот: последняя прыгает и танцует около ее могилы. Движения хаотичные, дергающиеся, как у марионетки в руках кукловода, но она спаслась! В следующую секунду все будто застывает, и Ревекка тоже: танцев нет, она спокойно куда-то уходит, звук мнущейся травы - все дальше и дальше, а Эва остается здесь с мертвым младенцем. Она не может встать, она ничего не может, и яма удлиняется, словно земля расходится под спиной, и Эва падает вниз, все дальше и дальше, а вместе с разверзающейся бездной, отступают темные облака и горит лазурное небо, а между небом и землей видны наискось золотые лучи. И наверху, где живет и дышит мир, стало очень даже хорошо. Эве не хочется умирать.

Солнечные лучи назойливо били в окно, освещая ранним утром комнату; вокруг блестели пылинки, мерно кружа в пространстве. Свистящий чайник и громыхание посуды свидетельствовали о том, что мама дома, значит, сейчас не больше шести часов утра: в семь ее, как правило, нет.

Она действительно была еще дома: ссутулившись, сидела на стуле за кухонным столом, звонко помешивала ложкой кофе. На ней были темно-серые джинсы местами потертые, зеленая кофта с золотыми пуговицами. Без единого украшения и без мудреной прически она, бросив на меня равнодушный взгляд, продолжила сверлить стену взглядом.

-Рано проснулась.

-Приснился плохой сон.

-Ты не одна такая. - Нижняя часть лица была скрыта кружкой. Спустя пару секунд она с громким стуком опустилась на стол. Жуть какая-то.

-Это правда. - Подойдя ближе, я уперлась бедром об угол стены, что отделяла кухню от лестницы. - В последнее время снятся сны про смерть, очень часто там бываешь и ты. Иногда сосед

-Выкинешь мусор? – Вопрос был риторическим, ведь она знала, что, пока я не хожу в школу, то могу позаботиться о бытовых делах; вытащив мусорный пакет, она поставила его у входной двери; в нем звенели алюминиевые банки.

-Э...да, конечно. А что тебе снится?

Мама поморщилась так, словно ей на завтрак падали детский кал в горшке.

-Тоже все с этим снится.

-С чем? – заинтересовалась я. – Со смертью?

Я не любительница мистифицировать все вокруг себя, но, как тревожная личность, увы, прибегаю к таким методам, особенно, когда живешь большую часть в постоянном стрессе. Паче того, периодически происходят необъяснимые вещи, накатывает парализующий страх и паника. Когда ты не в состоянии определиться: точно ли это пугает тебя, или все на месте? Если это пугает, то не является ли страхом перемен? А если все идет своим чередом и я стою там, где должна, то не проклятое ли это место, которое тянет за собой, как магнит, подобные ему детали? Либо происходит сверхъестественное, либо развивается психическое расстройство. И что же хуже? Знать, что ты больна шизофренией и в одиночку видеть, слышать, чувствовать то, что большинство людей не трогает? Или оказаться в эпицентре дьявольской звезды, но понимать, что это чистая случайность, что это есть везде и кругом, но люди не замечают этого, и в опасности абсолютно все?

«Результат один и тот же- ты остаешься в каждой из этих ситуаций одна. Так выпали игральные карты или гадальные - случайность или преднамеренность, не имеет смысла, если в конечном счете происходит только с тобой, именно сейчас».

-Мам?

-В лесу копаю могилу. Или откапываю. Началось на самом деле недавно, но постоянно я что-то копаю. Хотя, надеюсь, это я в поиске клада, - неестественный смех разлился в помещении.

-Почему нам снятся сны на одинаковую тему?

-М-м,- ее физиономия повторно скуксилась, - хватит искать то, чего нет, Эва. Многим снятся сны про смерть. Обед и ужин тоже на тебе, раз ты пока не ходишь в школу.

-Хорошо. Мам, я недавно упала в обморок...

-Устала? – прозвучало так будто мы говорили о погоде.

-Не знаю, думаю, это стресс...или адреналин, страх. В общем, это было позавчера, я пришла домой, у нас на время отключили свет - прям на секунду, - но я увидела женщину, на диване, - мой палец указал на мебель, - волосы будто бы рыжие, зеленая шелковая блузка, у нее выпирали кости. Когда свет включили, я уже была в полете вниз, но она снова мне почудилась, - я не хотела оживлять в памяти это воспоминание, не хотела давать ему почву, чтобы оно казалось реальным, поэтому проговорила все скороговоркой.

Узкое лицо с впалыми большими глазами, с заостренными скулами, которые были расположены ближе к височной части, тонкими губами уперлось в меня не менее резким, как бы высеченным кинжалом из камня, взглядом. Он был серьезным.

-Это несмешно, Эва. Скорее всего, тебе правда показалось, - она бросила кружку в раковину, попутно вытирая губы полотенцем. - Не забудь про мусор.

-Я не вру! Она была как живая, я клянусь тебе!

-Эва, не сейчас, я хочу пойти на работу, если не в хорошем, то хотя бы в удовлетворительном настроении, - и тихо добавила: - Насколько это вообще возможно...

Тем не менее я не отставала и уже громко озвучила:

-Но это правда! Я не лгунья, это было. Почему вы мне не верите? Ты? Я видела эту женщину, так, как вижу тебя, я не совсем уверена, что это точно была галлюцинация!

Чего я хотела: чтобы меня таким же криком образумили, мол, что я за чушь несу, в реальной жизни такого не может быть! Или просто согласились со мной, позволили мне почувствовать себя правой без предоставления вечно просящих доказательств?

И мне поверили, но не так, как я себе это представляла, не так оглушающе.

-Ну что ты хочешь мне сказать, Эва? Что ты видела свою полоумную бабку? Мою мать? – кричала она. – В шелковой зеленой блузке, говоришь? Да! Была такая, ее любимая, я когда вещи перебирала, выкинула в мусорный контейнер ее одежду! Были ли у нее кучерявые, короткие волосы? Да, были! Была ли она костлявой? Да, была!

Я слушала ее речь, ничего не находилась сказать, пока в момент не остолбенела от осознания.

-Но...я не говорила про прическу.

Грудная клетка матери судорожно опускалась и поднималась, ладонь прикрывала рот, который несколько секунд назад подтвердил мои опасения. В памяти всплыла фотография бабушки и дедушки, обнаружившаяся на столе: рыжие волосы точно короче, чем у призрака, так как последний имел более густую шевелюру, прикрывающую мочки ушей; на фотографии волосы, по всей видимости, были недавно пострижены и уложены кверху.

Однако я ждала ответа.

-Видимо...это уже мое воспоминание.

-В смысле?

Мама повторно собрала тонкие, слипшиеся волосы в пучок и начала надевать верхнюю одежду, собираясь уйти.

-Мам! Пожалуйста, какое воспоминание?

-Когда я приняла окончательное решение уйти, в последний раз увидела твою бабушку именно там, на диване. Она была в блестящей блузке, с огромной копной волос, как воздушный шар. Она не смотрела на меня, только слегка повернула голову в мою сторону - и все. Потом я поднялась к себе в комнату... Ладно, - она встряхнула головой, - больше не хочу об этом говорить, только смерть, смерть, смерть. И ты еще со своими галлюцинациями.

-Но разве это не странно! – Не связывать эти события было бы вверхом слабоумия, не замечать слона в маленькой комнате – это уже запущенная катаракта. – Как я могла видеть то, что произошло в точности с тобой, если бы это была галлюцинация?!

-Я не знаю! – крикнула она. – Можешь спросить у своей бабки на кладбище.

-Я больше не пойду туда. - Мысль о серых рядах могил, которым не видно конца, заставила поежиться.

Она усмехнулась.

-Куда? Оно прямо на твоем дворе.

-Что?

-Они похоронены во дворе. Только плиты я выкинула еще по приезде, но там растет дерево, прямо между их могилами.

Хлопнув дверью, она покинула этот дом.

Задний двор дома, располагавшегося практически в конце улицы, не привлекал к себе внимания: если посмотреть на него сбоку с разных ракурсов, то можно посчитать это большим садиком, но не более. Например, двор дома Самуэля составляет несколько акров, судя по далеким белым столбам, огораживающим участок.

На крыльце я вдохнула во всю мощь легких свежий, слегка прохладный воздух, который, совместно со светло-голубой дымкой, покрывающей уже очищенную от снега землю, приветствовал меня этим утром. Вместе за мной за дом, на задний двор, следовали металлического оттенка облака: они двигались навстречу темноте, заходящей за горизонт, а я - навстречу родственникам, все это время находившимся под боком. Сейчас я начинаю понимать апатичность и нервозность матери, кошмары, которые навещали ее по ночам. Немудрено, когда за твоей спиной буквально маячат призраки прошлого. Она не просто вернулась в дом, где пережила травматичные события, но и ощущает смердящее дыхание людей, ответственных за поступки в ее юности. Она ходит голыми ступнями по земле, где они похоронены. Могу предположить, что и я, пусть не зная, улавливала нотки могильной почвы, слышала, как ступают белые костлявые ступни с черными ногтями по ступеням...Странные скрипы, бродивший холод в комнатах, галлюцинации и сны о смерти! Все сходится в одну точку!

Вдалеке – лес: в авангарде серо-зеленого тона ели, салатовые тополя; в арьергарде мелькают черные верхушки лиственных деревьев за счет возвышенности. Передо мной – желто-зеленая низкорослая трава, сорняки и небольшое деревце. Его расцветающую, по всей видимости, когда-то пышную, шевелюру держит тоненький и кривой ствол. Это дерево – декоративное, его кто-то посадил. На первый взгляд, ничего заметного нет: никаких «холмов» или пустующих ям, от выкопанных памятников - пустота. Земля такая же, как и везде. Однако если подойти ближе, то при высоком уровне наблюдательности можно заметить, как носок ботинка как бы слегка проваливается внутрь земли: в длину- где-то шестьдесят дюймов, в ширину– дюймов шесть. Двигаясь влево четко по этой линии, я снова ступаю на твердую почву; потом вправо – на небольшом расстоянии обнаруживается подобная расщелина. Обе они хорошо закопаны почвой, тем не менее недостаточно, наспех.

Это могильные плиты. Точнее когда-то здесь находились надгробия.

Значит я стою на голове бабушки или дедушки. Вот где они.

Пальцами расчищаю место, где несколько лет назад были поставлены памятники, дабы лучше понимать начало могил, и отхожу на несколько дюймов назад, смотря на две свежевырытые раны: они темные на фоне весенней травы и сухой коричневатой почвы. Впрочем, ни снаружи, ни внутри ничего не изменилось: бабушка и дедушка не встали из могил, не грянул гром, у меня не прошел холодок по шее, не появилось злости, не зародилось скорби. Даже привычного смятения не возникло. Мысли улеглись, как кот, налакавшись молока и подергав игрушечную мышку, потянулся и лег спать на лежанку; тревога замолкла, точно обретя телесность, и вместе со мной стояла у могил и молчала - ведь на кладбище так всегда делают. Везде тишина, и точно ведь как на кладбище, ибо ни стрекочут сверчки, ни поют птицы, да и домов, кроме соседского, рядом практически нет. По-нашему раздробленному асфальту мало ездит машин, фонари сторонятся, и рядом - лес. Взаправду как на кладбище. Точнее...это оно и есть. Далеко от людей, от цивилизации, где-то в лесу, где только тишина и воспоминания.

***

«Shout, Shout, Let it all out

These are the things I can do without

Come on, I'm talking to you, come on»

Безмолвию не бывать в этой комнате, в моем укромном месте – точно нет. Поэтому песня «Shout» группы «Tears for Fears», крутясь на проигрывателе, дополняет звуковое пространство, пока я пытаюсь подобрать аккорды к музыке на гитаре, сидя на кровати. А сзади, на трюмо, слышится потрескивание ночника. Планеты, звезды в виде белых, сверкающих пятен и галактик движутся по потолку, стенам и полам. Моя комната – единственное помещение в доме, где выключен свет и работает прожектор. На улицу из окон моего дома абсолютно везде вываливается золотое свечение, даже из комнаты матери. В периферии иногда мелькает желтый свет в комнате соседа. Бросив один раз туда взгляд, я поняла, что в окне маячит темный силуэт, оттого и свет горит, как гирляндная лампочка на Рождество. Что мучает парня – неясно. Возможно, мое игнорирование. Тем не менее лично нарушать его он не планирует, ибо за все время моего отсутствия в жизни за пределами дома, не было ни стука. Оно и к лучшему, наверное. Я хочу заземлиться.

Ритмичный скрип в проигрыватели заставляет оторваться меня от дум и игры на гитаре, видимо, снова проблемы с пластинкой. «Tears for Fears» - нечастый гость в музыкальном репертуаре как в плейлисте на телефоне, так и в физической форме на проигрывателе. Именно поэтому я сейчас роюсь по всем шкафчикам, дабы найти антистатическую щетку и повторно, тщательно, очистить пыль и грязь с пластинки, хотя царапины с нее не уберешь...

Глухое цоканье по паркету внизу привлекает мое внимание. Застыв в горбатой позе рядом с музыкальной аппаратурой, я слушаю. И молюсь, чтобы мне показалось: если это будет повторная галлюцинация, то боюсь, я не переживу ее. Однако страха пока не чувствую, только предельную концентрацию; видимого мира для меня не существует: моим вниманием завладело только то, что можно услышать. Я снова не понимаю своих чувств: хочу ли точно услышать это еще раз или успокоиться и сослаться на проблемы со слухом.

Цок. Цок. Цок. Цок.

Ни черта. А вот теперь мне нехорошо. Это каблуки, на первом этаже кто-то есть, и кто-то ходит. Это не может быть мать- она на работе, даже если случился форс-мажор, обуви на каблуке у нее нет. В горле сухо настолько, словно я в пустыне и не пила два дня. Нервная тряска рук и кистей. Позвоночник не разгибается, точно кто-то согнул железную балку и вставил в меня.

Цок. Цок. Цок. Цок. Цок.

Звуки ближе. Оно подходит к лестнице. Скрип, скрип, скрип...

«Двигайся, Эва, двигайся...»

Это не страх, не тревога - это оцепенение жертвы перед хищником, когда они оба знают, что находятся недалеко друг от друга: они слышат и видят, но ждут, кто первый сделает шаг. Словно я в пижаме на диком морозе: колючий ветер - но в моем случае только ощущение - беспощадно выдувает из меня все тепло, охлаждает мои органы, леденеет кровь. Мне холодно настолько, что кожа становится мертвенно-бледной, открывая вид на кровяные прожилки; ногти слегка посинели, конечности трясутся, выделяя холодный пот.

«Беги, Эва! Закрой дверь! Позвони! Выпрыгни в окно!»

Но чем закрыть? Цок - последняя ступень. Я не успею, только если кровать или дамский столик пододвинуть к двери, но я точно не успею. Цок- у комнаты матери. Кому звонить? Матери? Она далеко, вряд ли возьмет трубку. Нае? Глупость. Самуэлю...? Цок - ближе к моей комнате. Это второй этаж, я могу сломать ногу; кто бы он ни был, он может услышать звуки на улице и выбежать из дома, пока я буду ковылять в темноте. Цок - практически у моей двери.

Тихая слеза скатывается по щеке.

Это настолько по-настоящему, что не может быть фантазией, созданной мозгом: слуховые иллюзии не могут быть настолько четким, чтобы отражать все особенности реальности.

Как раскаты грома, на парадную дверь обрушиваются тяжелые удары. Они бьют не только по деревяшке, но и по моим нервам. Я расширяю глаза и сразу выпрямляюсь, в первый миг не осознавая, что произошло, но уже готовая драпать, даже если придется вышибать того, кто находится у моей двери. Адреналин ударяет в голову. Снова дикие удары по двери и голос, который то манит, то отпугивает:

- Эва, открой!

И кроме юношеского голоса никаких звуков нет - в доме стоит удивительная тишина.

Я не спешу, идя к двери, осматриваю каждый угол дома, но везде горит только рассеянный свет, на полу нет следов присутствия чужого. Неужели я правда схожу с ума? Из-за этой мысли слезы накатываются на нижние веки и медленно стекают по щекам, их немного - это не столько от горести или страха, сколько от печального осознания, возможно, действительной болезни.

-Ты одна? – Ворвался парень, стоило мне открыть щеколду двери. Вид у него был взбудораженный: слегка растрепанные волосы, горловина у футболки перекручена, кеды наспех зашнурованы. Глаза бегали от одного предмета к другому, не задерживаясь ни на чем, он будто кого-то пытался найти. – С тобой кто-то сейчас еще есть? Мама?

-Нет, а что случилось?

Только в эту секунду его взгляд остановился на моем взволнованном лице, на опухших красноватых глазах, блестящих от слез щеках.

-Я так и думал, что-то случилось. Кто это был?

-Что? – Я будто бы отвечала невпопад, когда на вечеринке во всю разгорается разговор между друзьями, а ты пытаешься вписаться в новую компанию и вставляешь свои пару слов, но их тактично игнорируют, или вовсе не понимают.

-Ты плачешь, значит, мне не показалось...

-Что не показалось? А? Плачу? Это не то, тут другое...

-Сюда кто-то приходил, и он довел тебя до слез. Но мне казалось, что ты была в комнате. Стоп, - в мужских глазах загорелся ясный огонек. – Точно! Я видел тебя в комнате, я думал, ты все время была там. Ты была у себя в комнате? Или что?

-Я не понимаю...

-Человек, который приходил?

-Никто не приходил! – вскрикнула я.

-Как? Доказательства- налицо, в буквальном смысле. Он довел тебя до слез, только...не сходится. Но я видел, он был здесь.

-Кто-он?

-Подожди... – Подернутые кверху глаза парня сузились, превратившись в щелки, где зрачок и радужка полностью сливались, а под тенью век, глаза казались просто черными. – Ты плачешь не из-за человека, который ходил в зале?

-Ходил...в зале?

Впервые я наблюдаю испуг на лице парня.

-Я видел, что кто-то ходит на первом этаже. Видел тебя в окне, в твоей комнате. Сначала я подумал, что это твоя мать, но потом вспомнил, что с утра она уходила на работу. Это меня...сбило с толку, я продолжал наблюдать, пока не заметил странности: тень в окне маячила просто туда-сюда - от кухни к дивану, постояла, а потом обратно. И так несколько раз, и...я не узнавал силуэта, это был кто-то высокий и, кажется, худой.

Мурашки, крадучись, злорадно ползли от низа шеи к голове – и последнюю захватило целиком и сразу, словно меня ударило легким током. Они ползли исподтишка, и чувство омерзительное.

- Я не знаю, что меня больше тревожит: то, что следишь за мной и знаешь, кто входит, а кто выходит из моего дома, или то, что все-таки в моем доме кто-то был.

-Так, значит, ты знаешь?

-Я слышала звуки, но думала, что это галлюцинации. Значит, здесь и правда кто-то был? И куда он делся?

-Я не знаю, - совершенно искренне подивился он, - думал, ты мне объяснишь.

-Призрак? – скорчив язвительную гримасу, поинтересовалась я.

В ответ Самуэль состроил гремучую мину: то ли не хотел признавать свою ошибку, то ли не хотел верить в эту ересь, но я уже начинала верить. Он тяжело выдохнул, пройдясь пятерней по распущенным, смолистым волосам.

-Ладно, план такой: я останусь сегодня здесь, переночую, - сохранив паузу, он добавил, - если ты не против...?

Была ли я против? Во мне играл примитивный, человеческий ужас: живущая в доме хтонь ставила под угрозу мое привычное существование. Если странная аура, витающая в городе и исходящая от жителей, меня тревожила, но находилась за пределами моего дома, то это что-то, просочившееся сквозь стены моего убежища, находится рядом: спит со мной, ест со мной. И оно изрядно замучило мой разум. В этом городе, в этом доме, в этом мире остался только единственный уголок, на который не осмелились посягнуть костлявые лапы, – моя комната, мои вещи, они не испачканы этим мором, они живы; да, тревожные, как и я, немного не в себе, с ароматом пессимизма и недоверия под стать хозяйке, но они еще дышат - натужно и с хрипом, но дышат.

А ведь оно подкрадывалось ко мне, оно шагало...Разумеется, я не хотела находится одна в этом помещении: мне нужна защита, ведь, как выяснилось не раз, защитить ни себя, ни то, что мне дорого, я не умею. Я замираю перед опасностью, желающей все сожрать.

Сначала мы сели на мою постель, хотя Самуэль долго околачивался, не осмеливаясь садиться, пока я не сказала: «Садись»; несколько минут молчания, а после - мое предложение заварить чай, однако с ним у нас была беда, и он, к счастью, отказался; решили посмотреть фильм, долго выбирали, сошлись на комедии, дабы разбавить гнетущую атмосферу в доме, в закрытой комнате я и он смотрели фильм с тупым юмором и сексистскими шутками, никто из нас не издал смеха, только я периодически мученически вздыхала на очередную «шутку». Во время просмотра никто не делал попытки завести разговор о нас: о странных взаимоотношениях между нами; специфичной, беспочвенной, как цунами, нахлынывающей страсти, а следом за ней - остужающей рациональности, предостережении, избегании. И так из раза в раз. Это посредственный спектакль, в котором роль досталась бездарным актерам. Боязно признаваться, отчасти волнующе: что произойдет сегодня? Мне не нравится, что я об этом думаю, но я думаю, а когда бросаю мимолетный взгляд на Самуэля, то вижу, как скоро он отводит свой, ибо сам бестелесно касается моих плеч, шеи и груди, думая, что я ничего не вижу. В сущности, я и не видела, но периферического зрения не лишена, да и шестого чувства тоже. Возможно, он это знал. Мы в десятый раз проделываем тот же ритуал - только невербально. Наши взоры – это легкие, нежные мазки кистью художника на холсте в акварельной работе: они до тряски осторожные, дабы ничего не испортить; они чувственные, после каждого штриха мастер отходит, чтобы посмотреть, все ли осталось на месте, хорошо ли вписался новый элемент, гармонирует ли с ним остальные. Все ли в порядке с картиной, и если да, то продолжает в том же духе. Вот и мы продолжаем в том же духе по очереди лицезреть друг друга. Мой взор должно быть заинтересованный, но никак не полный любви, надеюсь, он это осознает. Он симпатичен, как мужчина – он меня интригует, однако что-то не дает проникнуться чувствами к этому парню, что-то вечно идет вразрез.

Из груди раздается протяжный свист - как же много мыслей в голове.

Теплая мужская рука накрывает мою ладонь...И снова повторяется этот момент (либо фокусничает Самуэль): я абстрагируюсь от мира вещей, от мира идей, мои разум и тела сосредоточены на теплоте рук, исходящих от парня, на мягком одеяле, согревающем мои ноги и обволакивающем мою спину, на миротворной тишине, на полумраке в комнате. Как он это делает?

-Все в порядке?

-Вроде да...Как ты это делаешь?

-Что? – хмурится он.

-Успокаиваешь. На самом деле ничего особенного не произошло, но ты дотронулся и – бац!- все прошло.

Самодовольная улыбка появляется на широкоскулой физиономии.

-Я рад, что могу избавить тебя от тревожных мыслей лишь касанием.

-Ты решил испортить момент?

Он смеется.

-Нет, не хочу, мне все нравится. А тебе уютно?

-Вроде да...

-Ты будто еще напряжена, - знакомый грудной голос, отчего содрогается нутро, раздается рядом, - я могу сделать массаж. - Видя мою возмущенную гримасу, он уточняет: - Только тех частей тела, которых ты разрешишь касаться. Пойдет? Я буду предлагать, а ты кивать. Окей?

-Окей, - с сомнением отвечаю я.

Ничего плохого он не предложил, но я словно на краю - и знаю это. Азарт мне не свойственен, однако же озорная искорка загорается, и мне хочется посмотреть, что будет дальше. Ситуацию ухудшает наполнявшая меня легкость, приятный мужской голос и тепло руки...Я буквально нависаю над камнями скалы, которая отделяет меня от пустоты, от воздуха, а внизу – черная вода: с такой высоты точно можно разбиться.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЧИТАТЬ НА САЙТЕ ЛИТНЕТ

«Кричи, кричи! Выскажи все,

Без этого я проживу...

Давай, я обращаюсь к тебе, давай!»