Озвучивание не поддерживается в этом браузере
Рынок
В этой главе будут говорить по-испански, но я буду писать по-русски чтобы вам было понятно).
Я гуляла по набережной, вдыхая морской воздух — густой, солоноватый, будто сотканный из ветра и далёких странствий. Кутаясь в воротник тренча от резкого порыва, я плотнее запахивала ткань, чувствуя, как прохлада пробирается под одежду. На набережной сейчас было на удивление спокойно: отдыхающих почти не было, только изредка проходили люди — кто‑то спешил, кто‑то замедлял шаг, чтобы полюбоваться видами, и на мгновение замирал, будто хотел удержать этот кадр в памяти.
Я шла по набережной Барселоны, и с каждым шагом город раскрывался по‑новому. Наконец я вышла к морю — и сразу увидела пляж Барселонета. Золотистый песок казался тёплым даже на расстоянии, волны накатывали лениво, с мягким шумом, который будто убаюкивал. А вдалеке, на фоне бледно‑голубого неба, белели парусники — крошечные, но упрямые, словно маленькие кораблики из детской мечты.
Вдоль променада тянулись ряды стройных пальм — их стволы были прямыми, почти графичными, а листья шелестели, как страницы старой книги. Они отбрасывали лёгкую, кружевную тень, в которой хотелось спрятаться от солнца. Рядом бежали велодорожки — по ним мчались велосипедисты, их силуэты мелькали, как кадры в ускоренной съёмке, добавляя городу динамики и жизни.
Взгляд невольно притягивал памятник Колумбу — высокая колонна у входа в порт. Он стоял гордо, величественно, и казалось, что бронзовый мореплаватель и правда указывает путь в море, зовёт за собой в неизведанные дали. Рядом изящно изгибался пешеходный мост Рамбла‑де‑Мар — он плавно уводил к гавани Порт‑Велл, где у причалов покачивались яхты и прогулочные катера, тихо поскрипывая канатами.
Среди городских пейзажей особенно выделялась «Золотая рыба» Фрэнка Гери — причудливая скульптура, будто сотканная из волн и света. Она сверкала на солнце, переливаясь тысячами бликов, и казалась живым существом, застывшим в прыжке. Рядом возвышались современные небоскрёбы — отель Arts и башня Mapfre. Их гладкие стеклянные фасады отражали небо, подчёркивая контраст старого и нового города: вековые улочки и дерзкие вертикали, история и будущее, сплетённые в одном ритме.
Вдоль набережной рассыпались кафе и рестораны — маленькие, уютные, с плетёными стульями и столиками прямо на тротуаре. Здесь приятно было остановиться, чтобы выпить кофе или попробовать паэлью, наблюдая за жизнью города: как официант ловко ставит тарелки, как туристы делают фото, как местные жители неспешно беседуют, смакуя каждый глоток. Это место, где хотелось просто идти вперёд, ловя солёный ветер и впитывая атмосферу Барселоны — её шум, запахи, краски, её бесконечное движение.
Я остановилась и повернулась лицом к морю. Приятная музыка в наушниках сплеталась с шумом волн, а воздух пах солью, водорослями и чем‑то неуловимо свободным. Всё вокруг было таким спокойным, таким тихим, что время будто замедлилось. Я глубоко вдохнула — и в этот момент почувствовала, как на меня кто‑то налетает, а потом резкая, колючая боль вспыхнула в плече, на которое я неловко упала.
На меня налетел парень. Он выглядел как настоящий испанец: смуглая кожа, будто тронутая солнцем, тёмные карие глаза, в которых читалась смесь удивления и вины, шатен с растрёпанными кудрявыми волосами, лёгкой щетиной и острыми, выразительными чертами лица — такими, что его хотелось нарисовать. Не знаю, что он делал, но налетел он знатно: я рухнула на плечо, а он приземлился рядом, чуть не сбив меня окончательно.
— Идиот! — вырвалось у меня на русском. Понятно, что он ничего не понял — его глаза на секунду расширились, будто он пытался прочесть смысл по интонации. Он тут же вскочил и протянул мне руку — твёрдую, тёплую, с чуть шершавой кожей, будто он привык к работе руками.
— Discúlpame, belleza, por favor, me tropecé, solo lo siento, — быстро проговорил он на испанском. Слова звучали как поток, в котором я не могла поймать ни одного знакомого слога. Я встала, потёрла плечо — боль уже становилась тупой, но всё ещё напоминала о себе.
— No entiendo español, solo inglés, — сказала я, стараясь говорить чётко, чтобы он понял. Это переводилось как «Я не понимаю по‑испански, только по‑английски». — Так что ты там говорил по‑испански?
— Я говорил: «Прости, красавица, пожалуйста, я споткнулся, мне просто жаль», — ответил он с очень сильным акцентом, но так искренне, что сердиться было невозможно. — Ты не ушиблась? — Он склонил голову, внимательно осматривая меня, будто искал на мне трещины, как на фарфоровой статуэтке.
— Нет, не ушиблась, — я присела на корточки, чтобы поднять наушники и всё, что высыпалось из сумки. Вещи разлетелись, как испуганные зверьки: ключи, помада, маленький блокнот. Он тут же присел рядом, не спрашивая, начал помогать собирать.
— Спасибо, — сказала я, когда он подал мне сумку, и мы встали. Между нами повисла короткая пауза — та самая, когда слова ещё не пришли, а молчание уже не кажется неловким.
— Меня Матео зовут, — он протянул руку снова, будто закрепляя знакомство.
— Саша, — я улыбнулась и пожала её. Его ладонь была тёплой, уверенной, и это почему‑то сразу успокоило.
— Сася? — переспросил он, и его язык сделал имя мягким, почти воздушным.
— Саша, — повторила я чуть твёрже, но рассмеялась, потому что звучало это всё равно очаровательно.
— Саша, — проговорил он, пробуя имя на вкус. — Давай я тебя угощу кофе?
— Как приехала в Испанию, все норовят меня угостить кофе. Но давай, — улыбнулась я, и мы пошли к маленькому заведению с крошечной табличкой над дверью — такой неприметной, что её можно было пропустить, если не знать, куда смотреть.
— А что ты сказала, когда я тебя сбил? Я не знаю такого слова на английском, — спросил он, пока мы шли, и в его глазах мелькнуло любопытство.
— Это было не по‑английски, а по‑русски.
— Ругательство? — спросил он и повернулся ко мне, улыбаясь. Я достала телефон и зашла в переводчик.
— Не знаю, насколько у вас это грубое обзывательство, но у нас это считается ещё безобидным... «Idiota», — произнесла я, и он рассмеялся — искренне, громко, так, что несколько прохожих обернулись.
— Это ещё не самые грубые слова у нас, — добавил он, пожимая плечами.
Мы подошли к маленькому заведению. Внутри пахло свежемолотым кофе, ванилью и чем‑то тёплым, домашним. Матео подошёл к прилавку и уверенно произнёс:
— Tía Clara, hola, ¿podemos tomar el café con leche más delicioso y dos ensaimads?
Мы чуть подождали, и нам выдали две чашки с кофе и какую‑то ватрушку — золотистую, закрученную в спираль, будто маленькое солнце.
— Что это? — спросила я, разглядывая её с подозрением.
Он проводил меня до столика и, улыбаясь, объяснил:
— У тёти Клары самый вкусный café con leche — это крепкий кофе с добавлением горячего молока, всё один к одному. А это, — он показал на ватрушку, — энсаймада. Сладкая спиральная выпечка — настоящая гордость Балеарских островов. Тётя Клара с Майорки. Её делают из ферментированного теста с мукой, яйцами, сахаром и... свиным жиром. На Майорке его называют «саим» — отсюда и название. После выпечки энсаймаду часто посыпают сахарной пудрой. Её любят брать к кофе.
Я слегка скривилась, услышав про свиной жир, но он только рассмеялся:
— Ты попробуй, правда вкусно.
Откусив кусочек, я почувствовала сладкий, маслянистый вкус — нежный, но насыщенный, с лёгкой ванильной ноткой.
— Достаточно вкусно, — признала я и хотела было отпить кофе, но Матео тут же предупредил:
— Осторожно, горячо!
Я подула на кофе и сделала маленький глоток.
— Крепковатый, — сказала я и поставила кружку обратно.
— Ты не любишь крепкий кофе?
— Не люблю, но чем‑то похоже на флэт уайт или на капучино, — ответила я, разглядывая пенку, которая легла на поверхности, как тонкая вуаль.
Мы посидели ещё немного в кафе — болтали ни о чём и обо всём сразу, смеялись над моими попытками произнести испанские слова, а потом пошли гулять. Матео провёл мне экскурсию по Барселоне — не ту, что в путеводителях, а свою, личную. Он показывал места, которые не показывают экскурсоводы: крошечный дворик с плющом, где, по его словам, когда‑то жил художник; старую пекарню, где до сих пор пекут хлеб по рецепту его бабушки; скамейку у канала, с которой открывался лучший вид на закат. Он оказался очень смешным парнем — умел шутить так, что смех вырывался сам собой, учил меня всяким испанским словам, которые, как он уверял, «обязательно пригодятся», и угощал чурросами, посыпанными сахаром, такими хрустящими снаружи и мягкими внутри, что хотелось есть их бесконечно.
Я в Испании всего 17 дней, но уже у меня целых два друга. Раньше я вообще не ладила с парнями — или мне так казалось. Хотя, наверное, не ладила я только в России. В Германии у меня всегда было много друзей‑парней, и теперь, похоже, так же стало и в Испании.
Я проснулась рано утром — для меня это было странно, почти противоестественно. Обычно я могла лежать в кровати до полудня, но сейчас будто что‑то потянуло меня встать. Я побрела на кухню, шоркая тапочками по холодному полу, и каждый шаг отдавался в тишине квартиры. Включила кофемашину — она зашипела, заурчала, наполняя комнату густым ароматом свежемолотых зёрен, и приготовила себе латте — не слишком крепкий, с воздушной пенкой, которую я любила собирать ложкой.
На завтрак я взяла глубокую тарелку, положила туда греческий йогурт — густой, почти сливочный, — добавила гранолу с хрустящими орешками и голубику, чьи тёмно‑синие ягоды блестели, как маленькие драгоценные камни. Перед тем как приступить к еде, я позвонила Матео.
— Привет, — сказала я, как только он взял трубку.
— Привет, Саша! — Его голос звучал бодро, почти весело, что казалось невероятным для семи утра, да ещё и в субботу.
— Матео, помнишь, ты обещал мне показать рынок Бокерия? Это ещё в силе? — спросила я. — А то я туда один раз пришла — меня чуть не затоптали, а все вокруг говорят на таком ломаном английском, что я ничего не поняла.
— Конечно, только выезжать туда надо хотя бы через час, а то набегут, и всё раскупят. И это ещё не сезон — летом там вообще не продохнуть, — ответил он, и мы оба рассмеялись, представляя эту суету.
— Но я через час только буду готова, — призналась я, оглядывая свою кухню, будто она могла подсказать, как ускорить время.
— Хорошо, я за тобой заеду, — спокойно сказал он.
— Хорошо, — ответила я и сбросила звонок. Хотела было позвонить Саше, но вовремя вспомнила: в Москве сейчас восемь часов, и он точно ещё спит, зарывшись в одеяло. Так что я пошла собираться — сначала позавтракать, а потом уже наряжаться.
Пока я ела, позвонили девочки — у нас была общая группа, где мы болтали обо всём на свете. Я взяла трубку сразу, и тут же на меня обрушился поток приветствий — от Тани, Маши и Иры, а потом к разговору присоединилась Вероника. Карина и Мирослава, скорее всего, ещё спали. Мы болтали о Москве, о вузе, о сплетнях, которые казались одновременно далёкими и родными, будто я всё ещё была там, просто вышла на минутку. Попутно я собиралась.
Я надела белое боди с открытым декольте — лаконичное, но с характером. Поверх него — укороченный кардиган (свитер) из фактурной ткани приглушённого серо‑бежевого оттенка, с тонким поясом, подчёркивающим талию. К нему я подобрала широкие брюки на резинке свободного кроя в светло‑кремовой гамме — они создавали мягкий контраст с верхом и добавляли силуэту расслабленности, будто я не старалась выглядеть идеально, а просто была собой. Собрала компактную сумку с тиснением под крокодиловую кожу в серо‑коричневых тонах — строгую, но стильную. На ноги надела белые носки и минималистичные тапочки тёмно‑бежевого цвета с геометричными ремешками и маленьким каблуком — в них было удобно, но при этом они выглядели нарядно. Волосы я заплела в аккуратный низкий пучок, оставив несколько прядей свободно лежать у лица — эта лёгкая небрежность придавала образу непринуждённость. Макияж сделала минимальный, только нанесла на губы розовый бальзам — он придавал им едва заметный оттенок, будто я только что съела вишню.
Попрощавшись с девочками, я вышла к Матео.
— Привет! — Я подошла к нему, улыбаясь.
— Привет! — Он тоже улыбнулся и обнял меня — коротко, но тепло, как обнимают старых друзей. — Поехали, — сказал он, и мы подошли к машине.
Когда мы приехали на рынок, сразу зашли внутрь. Глаза разбегались: перед нами раскинулось настоящее буйство красок и запахов — мясо, рыба, морепродукты, специи, сыры, колбасы, фрукты и овощи. Всё это смешивалось в один яркий, живой калейдоскоп.
— Так, слушай меня, — начал Матео, будто превращаясь в моего личного гида и наставника. — Сегодня выходной, из‑за этого людей даже утром много. Не бери ничего у главного входа. Прилавки у входа часто ориентированы на туристов — и цены там могут быть выше, а качество — не всегда на высоте. Проходи вглубь — там аутентичнее и выгоднее.
Я слушала его внимательно, ловя каждое слово.
— Также смотри на очереди: если у прилавка собралась группа местных — скорее всего, там хороший товар. И не стесняйся просить кусочек на пробу перед покупкой, — добавил он, глядя на меня с лёгкой улыбкой, будто проверял, всё ли я запомнила.
— Так точно, сэр! — сказала я, вставая в позу солдата и отдавая шутливое приветствие.
— пошли — сказал он смеясь заходя в сам рынок
Утро на рынке Бокерия. Солнце пробивается сквозь стеклянную крышу, рассыпая по прилавкам золотые блики, будто кто‑то щедро просыпал горсть монет. Воздух густой, плотный от запахов моря, специй и жареного чеснока — он обволакивает, как тёплый плед, и сразу будоражит аппетит. По рядам снуют люди — кто торопливо, кто не спеша, с видом знатоков, а продавцы громко зазывают, их голоса сплетаются в живой, многоголосый гул, похожий на шум прибоя. Где‑то рядом шипит гриль, и этот звук — как ритм рынка, его сердцебиение.
Хватая Матео за рукав, я шепчу, хотя вокруг и так шумно — будто боюсь спугнуть это мгновение:
— Матео, тут столько всего! Я даже не знаю, куда смотреть сначала. Смотри, эти ракушки похожи на кинжалы! Они вообще съедобные?
Он смеётся — легко, заразительно — и по‑хозяйски оглядывает ряды, будто это его кухня, а он тут главный повар.
— Это навахас, морские черенки. Местные их обожают. Но давай по твоему списку, а то мы тут до вечера застрянем. Что первое?
Я разворачиваю листок, пытаюсь говорить серьёзно, но голос дрожит от восторга, будто я ребёнок, которому разрешили выбрать любую игрушку в магазине.
— Первое — хамон. Но я не хочу просто «хамон», я хочу тот самый, про который ты рассказывал. С чёрной ногой.
Он кивает, уверенно ведёт меня вглубь зала, мимо ярких фруктовых прилавков — тут горы апельсинов, мандаринов, гранатов, они лежат, как драгоценные камни, переливаясь в солнечных лучах.
— Идём сюда. Смотри, не бери у входа — там ценник сразу в два раза выше, да и режут как попало. Вот, видишь того дядю с седой бородой? У него всегда лучший иберико.
Мы подходим к прилавку. Продавец, увидев Матео, расплывается в улыбке, будто встретил родного человека.
— О, Матео! Давно не было! Опять девушку приводишь удивлять?
Матео смеётся, чуть смущённо пожимает плечами.
— Да, Хосе, она хочет попробовать настоящий пата негра. И нарежь нам грамм двести, чтобы прямо таяло во рту.
Хосе берёт нож — длинный, острый, отполированный годами работы — и ловко скользит им по окороку, снимая тончайшие ломтики. Они падают на бумагу, полупрозрачные, с мраморными прожилками жира, будто кусочки янтаря.
— Для тебя, парень, только лучшее. Смотри, мраморность какая. Это свинка на желудях росла, не на комбикорме.
Я заворожённо смотрю, как ломтики ложатся друг на друга, — это искусство, чистое и простое, как танец.
— Можно я попробую прямо сейчас? — прошу я, едва сдерживая нетерпение.
Хосе протягивает мне кусочек на зубочистке — маленький, но обещающий целую вселенную вкуса.
— Конечно, красавица. Только не жуй, дай ему растаять. Чувствуешь этот ореховый привкус?
Я закрываю глаза от удовольствия, и на мгновение весь рынок затихает. Вкус — глубокий, насыщенный, с лёгкой сладостью и дымком — будто во рту раскрывается лето в Испании, залитое солнцем и напоённое морским ветром.
— О боже... Это лучше, чем я себе представляла. Как будто во рту — лето в Испании, — шепчу я, открывая глаза.
Матео мне подмигивает — в этом подмигивании столько тепла, что оно согревает даже в прохладе рынка.
— Дальше по списку? — спрашивает он, а я снова смотрю в свой мятый листок, будто он может подсказать, как удержать это счастье.
— Сыр. Манчего. Но не твёрдый, а такой... мягкий.
— Легко. Тут есть один прилавок с сырами, там хозяйка сама делает манчего. Пойдём.
Мы проходим мимо рыбных рядов — лёд здесь усыпан лангустами, осьминогами, кальмарами, они лежат, будто застывшие волны, холодные и блестящие. Я морщу нос от резкого запаха моря — он бьёт в нос, солёный и острый, как пощёчина, — но тут же улыбаюсь, когда вижу лоток с гигантскими креветками. Они розовые, глянцевые, будто покрытые лаком.
— Подожди, а давай я добавлю в список креветки? Куплю килограммчик. Ты пробовал когда‑нибудь креветки в панировке?
— Нет, не пробовал. Давай остановимся, купим. Но потом сыр, — говорит Матео, и в его голосе слышится улыбка.
Он кивает продавцу морепродуктов, тот тут же хватает одну креветку и бросает её на гриль. Через минуту она уже лежит на бумажной тарелке, сбрызнутая лимонным соком, и от неё поднимается пар, тонкий и ароматный.
Я откусываю — горячая, солёная, с хрустом, который звучит, как маленький фейерверк.
— Горячая, солёная, хрустит... Это как кусочек моря! Теперь я понимаю, почему ты так любишь этот рынок.
— Попроси килограмм у него, — говорю я, и Матео кивает мне.
— Дядя Хуан, дай нам килограмм, — говорит он.
Мужчина улыбается, будто ему приятно, что он к нему обратился, и даёт мне пакет с креветками — тяжёлый, прохладный, пахнущий морем.
— Вот, держи. Теперь сыр. — сказал Матео и стал искать глазами прилавок
У прилавка с сырами нас встречает пожилая женщина в белом фартуке — её лицо испещрено морщинами, но глаза сияют, как у девушки. Она улыбается, будто видит в нас что‑то хорошее.
— Матео! Опять ты! Привёл новую жертву нашей испанской кухне?
Матео делает вид, что возмущается, но улыбается — не может не улыбаться рядом с ней.
— Не жертву, тётя Кармен, а Сашу. Ей нужен мягкий манчего. И, если можно, дай нам кусочек того, что неделю назад завезли.
Кармен достаёт круг сыра — золотистый, с тонкой корочкой, — отрезает щедрый кусок, заворачивает в пергамент, который пахнет ванилью и деревом.
— Держи. И возьми вот это — мёд из розмарина. Идеально для него.
Я не фанат есть сыр с мёдом, но, как говорится у нас, дают — бери, не дают — отбери. Наклонившись к Матео, я шепчу:
— Она сказала «жертва»? Ты всем так представляешь своих подруг?
Матео делает вид, что поправляет воротник, будто это может скрыть его улыбку.
— Только самым лучшим. Что там ещё в твоём списке?
Я смотрю на него щурюсь всматриваясь в него, улыбаясь, — он ловко ушёл от вопроса, и я не собираюсь его ловить. Снова смотрю в листок и чуть краснею.
— Ну... там написано «что‑то необычное». Я не знала, что выбрать.
Матео задумчиво потирает подбородок, будто решает сложную задачу, а потом щёлкает пальцами — будто нашёл ответ.
— Необычное... Тогда идём к южной стороне. Там, где все кричат громче всех.
Мы пробираемся в ту часть рынка, которую местные называют «Вьетнам» — тут горы специй, странных овощей и трав, они навалены кучами, как сокровища. Воздух здесь пряный, густой, будто пропитанный солнцем и ветром дальних стран.
— Смотри. Это перцы падрон. Они маленькие, зелёные, как горошины, но с характером. Большинство — сладкие, но один из десяти бывает обжигающе острым. Это как русская рулетка, но вкусная.
Я в восторге, хоть и не люблю острое, — хочется попробовать, хочется почувствовать этот риск, эту игру вкусов.
— Давай возьмём! — выдыхаю я, и Матео машет головой продавцу, тот быстро набирает немного перцев в пакет — они шуршат, как сухие листья.
Пока Матео убирает всё в пакет, я смотрю в список — мне нужно мясо. Говорят, что на рынке тут вкусное мясо, свежее, как утро.
— Тут всё хорошее, мясо вон там, — показывает он пальцем в правую сторону, и мы идём за мясом, пробираясь сквозь толпу, как сквозь волны.
— Здравствуй, дядя Диего, нам нужна самая свежая курица, которая только есть, — говорит Матео, и я замечаю, как меняется его голос — становится твёрже, увереннее, будто он готовится к бою.
Если честно, когда местные покупают что‑то на рынке, они похожи на армян, которые вечно спорят и что‑то доказывают, — тут торг — это танец, ритуал, без которого покупка не считается настоящей.
— Смотри, эта курица самая свежая, которая только есть. Свежее этой курицы только живая, — усмехается Диего, и в его словах столько уверенности, что спорить бесполезно.
— Ладно, давай, — соглашается Матео, и Диего сразу же кладёт мясо в пакет — плотное, розовое, с лёгким запахом свежести.
— Дальше овощи и фрукты. Куда нам? — спрашиваю я, и с каждой минутой мне всё больше и больше нравится рынок — его шум, запахи, люди, их страсть к своему делу.
— Пошли за мной, — говорит Матео, и мы подходим к фруктово‑овощным рядам, где тут же слышатся торги на испанском или на ломаном английском — они звучат, как музыка, непонятная, но завораживающая.
— Да это лучшие помидоры, ты понюхай! — доносится с одного прилавка.
— Вы поймите, эта клубника росла в царских условиях, ни одного химиката! — уверяет другой.
— Я этот огурец собственноручно срывал, растил, а потом вёз сюда! — почти кричит третий.
— Это как 1 евро, сейчас такой виноград стоит 2 евро, не меньше, для вас максимум 1,8 евро! — уговаривает четвёртый.
Я стою, заворожённая этим хором голосов, и чувствую себя ребёнком, который пришёл с мамой в магазин и теперь стоит, хлопая своими широкими зелёными глазами, не зная, на чём остановиться.
— Что тебе надо из фруктов и овощей? — Матео вытаскивает меня из этого водоворота звуков, и я наконец‑то вспоминаю, зачем пришла.
— Так: помидоры, перец болгарский, руккола, огурцы, кабачок. А из фруктов — всё, что мне понравится. Главное — голубику, малину и клубнику купить.
Мы идём по прилавкам, я стою и смотрю, а Матео торгуется на разговорном испанском — тут и шутки, и угрозы, и обещания, и даже какие‑то ругательства, которые мне самой страшно слышать. Его голос звучит твёрдо, но в нём слышится уважение — он не спорит, он договаривается.
Я радуюсь, когда мы наконец‑то отходим от прилавков с овощами и фруктами — будто выныриваем из воды на поверхность, где можно дышать полной грудью. Пока Матео торговался, я сходила и купила колбасу — меня Матео послал к какой‑то тёте Лауре, которая хорошо знала английский и при этом у неё была хорошая колбаса.
— Ты закончил со своими торгами? — подхожу я к нему, глядя на большие пакеты, которые кажутся мне непосильной ношей.
— Да, всё купил, самое свежее. Ещё что‑то надо?
— Мне больше не надо вроде ничего, хотя я хотела чай травяной купить и кофе для кофемашины, если тут есть хороший.
— Тут есть всё. За мной, — кивает Матео, и мы подходим к прилавку, где сидит старенькая женщина — её волосы собраны в тугой пучок, а глаза смотрят внимательно, будто видят насквозь.
— Здравствуйте, тётя Соледад, — говорит он чуть громче, чем говорил до этого, — похоже, она глуховата.
— Здравствуй, внучок! Что ты хотел? Или ты хочешь приобрести для своей любимой? — улыбается она, и в её улыбке столько тепла, что хочется обнять её.
— Она не любимая, это подруга, — поспешно поправляет Матео, будто боится, что она подумает что‑то не то.
— Дам тебе такой чай, что влюбишься за раз! — говорит старушка, смеясь, и я улыбаюсь в ответ, хотя не понимаю её слов.
— Не надо, посоветуйте чай травяной, — просит Матео, а я стою и слушаю, как их голоса сплетаются в один узор.
— Tila (тила). Настой из цветков липы. У него мягкий, обволакивающий, медовый аромат, — начинает перечислять тётя Соледад.
Матео переводит мне на ухо — его голос звучит тихо, но отчётливо, будто шепчет секрет:
— Poleo menta (полео мента). Здесь речь про особый вид мяты — болотную. Она отличается от перечной: вкус более тонкий, травянистый, с лёгкой сладостью, без резкой «ментоловой» прохлады.
— Hierbaluisa (йербалуиса). Так в Испании называют лимонную вербену. У этого настоя яркий, изысканный цитрусовый аромат с нотками лимонной цедры, — продолжает старушка, а Матео шепчет мне перевод.
— Hinojo (хинохо). Фенхель. По действию похож на анис, часто входит в состав сборов, которые помогают при дискомфорте в животе.
— Manzanilla (мансанилья). Это ромашка. Её часто пьют после плотного ужина — она помогает пищеварению. Что‑то заинтересовало? — Матео смотрит на меня, и в его взгляде столько заботы, что хочется сказать «всё», просто чтобы он продолжал так на меня смотреть.
— Давай чай Tila и Poleo menta, — решаюсь я, и Матео кивает, передавая мой выбор тёте Соледад.
— Кофе бери самый классический — Oquendo Cafe Natural, — советует он, и я киваю, доверяя его вкусу.
— Красавица, возьми специи прекрасные! — обращается ко мне старушка, но я её не понимаю — слова звучат, как песня на незнакомом языке.
— Тётя Соледад, она не понимает по‑испански, — объясняет Матео, и старушка кивает, будто всё поняла без слов.
— А я смотрю на неё и думаю: что с ней такое? Я так и знала, что иностранка. Но ты спроси про специи, — настаивает она, и Матео поворачивается ко мне и переводит её слова.
— Возьми на свой вкус, — говорю я, и он снова поворачивается к старушке.
— Можно кориандр (cilantro) и шафран (azafrán)? — спрашивает он, и мне передают специи в маленьком пластиковом контейнере — они пахнут солнцем и землёй, будто впитали в себя всю Испанию.
Расплатившись, мы идём к выходу.
— Это ужас, — говорю я, глядя на пакеты в своих руках, — они кажутся мне тяжёлыми, как камни. А у Матео пакетов ещё в два раза больше чем у меня
— Знаешь, для меня Бокерия — это не про продукты. Это про людей. Хосе знает, какой хамон мне нравится. Тётя Кармен помнит, что я не люблю слишком зрелый сыр. А теперь они запомнят и тебя.
— Ты всех знаешь на рынке? — спрашиваю я, пытаясь осознать этот мир, где каждый прилавок — как дом, а каждый продавец — как родственник.
— Только тех, у кого самое лучшее всё. Остальные мне не интересны, — отвечает он просто, без хвастовства, будто это само собой разумеется. — Ты не голодна?
— Да, даже очень. Рынок выводит из сил, даже шопинг не так выводит, — смеюсь я, и Матео смеётся в ответ.
— Тогда пошли туда, там делают лучший омлет в Барселоне, и он идеально подойдёт к нашему хамону.
Мы идём в сторону бара, смеёмся и спорим, сколько перцев падрон я смогу съесть, — и растворяемся в гуле рынка, в запахах и в этом сумасшедшем, прекрасном дне, который хочется растянуть на целую жизнь.
Комментарии