Второй шанс||•Саша парадеевич

Мы сидели с моими подружками на нашей уютной кухне, и воздух был пропитан странной смесью предвкушения и тоски — словно праздник пытался пробиться сквозь плотную ткань грусти. Это были не столько проводы, сколько наша последняя девчачья посиделка перед долгой разлукой; следующая случится только через полгода, и от одной этой мысли внутри всё сжималось. Завтра я улетаю, и как раз тогда подарю Саше тот самый браслет — мы ведь специально ходили в то заведение под предлогом «сфоткать радужки глаз и поставить фото дома», хотя на самом деле просто хотели сохранить этот день, запечатлеть его не только в снимках, но и в памяти. Сегодня я забрала наши браслеты, и теперь они лежат в маленькой коробочке, перевязанной лентой, будто ждут своего часа, чтобы стать не просто украшением, а маленьким обещанием: «Я помню».

Я уже почти собрала два огромных чемодана, и каждый из них — как отдельная глава моей жизни, которую я беру с собой. Я старалась брать только самое нужное, но рука сама тянулась к вещам, которые «вдруг пригодятся». Хорошо, что в Испании зимой тепло — не надо тащить тяжёлые свитера и пуховики, и это хоть немного облегчало задачу. Но даже без тёплых вещей собирать чемодан, зная, что вернёшься только через полгода, — это как упаковывать частичку себя, стараясь ничего не забыть, не потерять по дороге. И я прекрасно понимала, что вернусь уже с третьим чемоданом — ведь я неисправимый шопоголик: скупаю всё, что нравится, хватаю взглядом и сердцем. Мой гардероб уже трещит по швам, вешалки едва выдерживают вес моих историй, рассказанных через одежду.

Рядом с чемоданами стояла сумка для ручной клади — мой маленький островок безопасности. В ней лежало всё самое необходимое: паспорт, документы, билет, зарядка, расчёска, гигиенические принадлежности, маска для сна, ноутбук, книжка, кошелёк, повербанк, небольшая косметичка с самой нужной косметикой, наушники, резинки и невидимки. Каждый предмет был на своём месте, будто выстроен в молчаливом порядке, который должен был защитить меня от хаоса нового места. Я никогда не понимала, как люди могут улетать с маленьким чемоданом, будто берут с собой только вещи, а не целую жизнь. Я еле закрыла эти два огромных чемодана — крышки сходились с протестующим треском, словно не хотели отпускать меня, хотя ещё завтра мне нужно их до собирать, если в один чемодан уже ничего не поместиться то во второй я что-то да помещу. Обувь почти не поместилась, и все мои сапожки, которые я так трепетно коллекционировала, остались стоять в ряд, как молчаливые свидетели моего отъезда. Их у меня уже больше, чем в магазине, — каждый со своей историей, каждый напоминал о каком-то особенном дне.

На кухне тихо играла музыка — негромкая, обволакивающая, она будто пыталась сгладить острые углы нашего прощания. Некоторые девочки пили шампанское, пузырьки весело поднимались к краям бокалов, искрясь в тёплом свете ламп. Я не пью и никогда не пробовала алкоголь, но в этот вечер мне хотелось быть частью этого ритуала, поэтому я держала в руках бокал с безалкогольным шампанским. Оно было похоже на настоящее — тот же лёгкий аромат, те же пузырьки, щекочущие нос, — но без той горьковатой ноты, которую придаёт алкоголь. Мы нарезали фрукты и ягоды, раскладывали их на тарелке, и они выглядели как маленькие произведения искусства: сочные, яркие, полные жизни. Вероника где-то в январе нашла клубнику и малину — клубнику я ещё могла понять, но малина в это время года казалась настоящим чудом. «Где ты её достала?» — спрашивали мы, а она только загадочно улыбалась, будто хранила секрет. Мы пили шампанское с фруктами и ягодами, смеялись, болтали обо всём на свете — о том, что крутилось в голове, о том, что просилось на язык, о мыслях, которые мы долго носили в себе, боясь произнести вслух.

— Саша, а как же мама и папа, и братья? Ты так их и не увидишь? — спросила Маша, и в её голосе прозвучала та самая нотка тревоги, которая живёт в каждом, кто боится потерять кого-то, даже на время.

— Я же не навсегда уезжаю, увижусь с ними ровно через год, когда приеду из Испании, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри всё дрожало. В последний раз я виделась с ними на выпускном Маши и братьев. То есть почти два года назад. Тогда я жила в гостинице, потому что не хотела оставаться дома — казалось, стены будут давить, напоминать о том, что я должна что-то решить, куда-то двигаться.

— А Новый год? Если ты уезжаешь на год, то там ты будешь до 20 января? И не приедешь? — спрашивала Таня, и в её глазах читалось искреннее недоумение, будто сама мысль о том, что кто-то может встретить Новый год не дома, была чем-то немыслимым.

— Я уже спрашивала об этом, у них с 25 декабря по 4 января выходные, но если я хочу продлить отпуск, то могу отработать потом. То есть я могу уехать 25 декабря и приехать, когда захочу. Они говорят, что у нас разные праздники в разных странах, и я могу быть в России столько, сколько нужно, а потом всё отработать, — объясняла я, чувствуя, как слова становятся мостом между двумя мирами — тем, который я покидаю, и тем, в который собираюсь шагнуть.

— А почему так рано, аж 25 декабря? — снова спросила Маша, будто пытаясь найти хоть одну причину, чтобы я осталась.

— У них Рождество 25-го, — тихо сказала Мира, и её голос прозвучал как тихий аккорд, завершающий эту мысль.

— Я решила, что буду дома до 14 января, а потом до 1 февраля буду работать, — сказала я, и сама удивилась, насколько спокойно прозвучали эти слова, будто я уже приняла эту новую реальность.

— Стоп, ты свой день рождения будешь отмечать в Испании? — спросила Таня, и её глаза стали огромными, словно она увидела что-то невероятное.

Я просто улыбнулась и махнула головой, будто это было самое обычное дело — встречать свой 21-й день рождения в чужой стране.

— Кому надо, тот приедет и поздравит меня в Испании, — сказала я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Я приеду, потому что твоё 22-летие я не пропущу, — решительно заявила Таня, и в этот момент я почувствовала, как тепло разливается по груди — не от шампанского, а от того, что рядом есть люди, которые не дадут мне потеряться.

— Всех жду в гости! — сказала я, приглашая их в свою новую квартиру, которую ещё даже не видела, но уже мысленно расставляла там чашки, вешала шторы и представляла, как мы будем сидеть на балконе и смотреть на незнакомый город.

Мы сидели до двенадцати ночи, и время будто растягивалось, пытаясь удержать нас в этом моменте. Когда пришло время расходиться, на сердце стало тяжело, хотя до полёта оставалось ещё двадцать один час. Девочки разошлись, оставляя после себя тихий шёпот разговоров и лёгкий аромат духов, который ещё долго витал в воздухе. А я принялась за уборку — не потому, что кухня была грязной, а потому, что движение помогало не думать о том, как сильно мне хочется, чтобы этот вечер никогда не заканчивался.

Пока я убиралась, пришёл Саша. Я не пошла его встречать — руки были заняты тарелками, а сердце — мыслями. Он зашёл на кухню, тихо, почти бесшумно, и вдруг обнял меня сзади, крепко, так, что весь мир сузился до этого объятия. Он положил голову на моё плечо, и я почувствовала его дыхание, спокойное и родное, и в этот момент все тревоги будто отступили. Перед моим лицом он открыл коробку, и внутри лежала подвеска — настоящее маленькое чудо. Подвеска была от Pandora: на тонкой золотистой цепочке изящно расположилась композиция из трёх элементов. Первый — прямоугольная золотая бирка из металла с гравировкой «I will always choose you» («Я всегда буду выбирать тебя»). Второй — шарм‑цветок лилии с лепестками в кремово‑белой гамме и розово‑фиолетовой сердцевиной; миниатюрные камни в середине имитировали пыльцу, и казалось, что цветок вот‑вот оживёт. Третий — круглая золотая бирка из металла с гравировкой «I'll always be waiting for you» («Я всегда буду тебя ждать»). Цветок был как из мультфильма «Рапунцель» — именно на это и рассчитывали, когда выбирали его, будто хотели поймать ту самую магию, которая жила в моих глазах, когда я смотрела этот мультик. Такая подвеска стоит от 20 000-50 000, и это достаточно большая цифра для подарка за просто так.

— Это мне? — я повернулась, взяла коробку и смотрела на подвеску, словно заколдованная, не в силах оторвать взгляд. Она переливалась в свете лампы, и каждая деталь казалась наполненной смыслом.

— Нет, это я Жанне купил, пришёл спросить, понравится или нет, — сказал Саша с сарказмом, и в его голосе прозвучала та самая шутливая нотка, которая всегда заставляла меня улыбаться.

— Саша, — я обняла его крепко, так крепко, будто хотела забрать с собой частичку его тепла, чтобы согреваться ею в холодные вечера вдали от дома.

— Я долго думал, что тебе подарить перед твоим отъездом, — признался он, и в его словах чувствовалась та самая тяжесть, которую несёт в себе желание сделать что‑то по‑настоящему важное. — Я никак не мог решить, всю голову сломал. Вспомнил только, как ты меня уговаривала посмотреть твой любимый мультик «Рапунцель». Я тогда чуть не уснул, а ты смотрела как заворожённая, хотя говорила, что смотрела раз сто. А ещё у вас глаза похожи — такие же большие и зелёные.

Я поцеловала его, и этот поцелуй был наполнен всеми словами, которые не получилось сказать. Он взял подвеску, повернул меня и аккуратно надел её на шею. Холодный металл на мгновение коснулся кожи, а потом согрелся от моего тепла. Я подняла подвеску, начала рассматривать её, и на глазах выступили слёзы — не от грусти, а от того, как много в этом маленьком украшении было любви. Я понимала, что сегодня ещё не уезжаю, но этот вечер уже был началом прощания, и каждая секунда становилась драгоценной. Увидимся мы через полгода, но, может быть, Саша прилетит раньше — хотя бы на мой день рождения. Только это будет тоже почти через полгода, а точнее — через пять месяцев, и эта цифра эхом отдавалась в груди.

— Такая красивая, — я подняла глаза на Сашу, и в этот момент весь мир будто сжался до его улыбки, до его взгляда, до того, как он смотрел на меня, будто я — самое важное, что есть в его жизни.

Он улыбнулся, и эта улыбка была как тихий свет в темноте.

— А я? — Саша чуть отпустил меня, и в его голосе прозвучала игривая нотка, будто он хотел услышать то, что и так было очевидно.

— Что ты? — я обняла его за шею, скрестила руки сзади, прижимаясь ближе, будто пыталась запомнить ощущение его кожи, запах его волос, тепло его тела.

— Красивый? — он улыбался, и эта улыбка согревала лучше любого одеяла.

— Конечно, красивый. И ещё любимый, — сказала я и поцеловала его, понимая, что это один из последних моих поцелуев с ним за полгода. Он подхватил меня на руки, легко, будто я ничего не весила, и отнёс в спальню. Положил на кровать, продолжая целовать, и в этих поцелуях не было спешки — только бесконечная нежность, которая пыталась уместить в себе все те слова, которые останутся несказанными в ближайшие месяцы.

Проснулась я к часу дня, будто вынырнула из густого, тягучего сна, который никак не хотел меня отпускать. Мы легли где‑то в три часа ночи, и теперь каждая клеточка тела хранила отпечаток этой бессонной ночи — и усталости, и той особенной близости, что рождается в долгих разговорах до рассвета. Я лежала у него на груди, закинув одну ногу на него, рука расслабленно покоилась на его плече, а он обнимал меня. Он ещё спал — дыхание было ровным, глубоким, и в этом спокойствии чувствовалась какая‑то первобытная надёжность. Я аккуратно, стараясь не потревожить ни его, ни хрупкое мгновение, убрала его руку и тихо скользнула прочь, словно кралась по тонкому льду, боясь нарушить тишину.

После всех ванных процедур я вышла из ванной в шелковом халате — том самом, который ещё не успела убрать, потому что он пах домом и уютом. Пар окутал комнату, оседая капельками на зеркале, и на мгновение мне показалось, что я вижу в нём не своё отражение, а отголосок всех тех дней, которые остались позади. Впереди ещё столько дел: надо уложить в чемоданы не просто вещи, а кусочки своей жизни, и я знала, что опять возьму с собой слишком много. Я зашла в спальню — Саша всё ещё досыпал, свернувшись калачиком, как ребёнок, и от этого вида сердце сжалось от нежности и боли.

Я подошла ближе, присела на край кровати, медленно повернулась к нему. Убрала с лица его длинные белые волосы — они были такими мягкими, словно шёлковые нити, — и легонько поцеловала в лоб, чтобы разбудить. Услышала его сонное мычание, похожее на тихий протест против наступающего дня, и вот он начал потягиваться, разминая затекшие мышцы, возвращаясь из мира снов в реальность.

— Саш, уже два часа дня, а ты спишь, — я нежно погладила его по щеке.

— Давай ещё полежим, — пробормотал он, приоткрыв глаза, и в его взгляде читалась такая безмятежность, будто весь мир мог подождать ещё пять минут.

Я убедилась, что он окончательно проснулся, и уже хотела встать, но он вдруг потянул меня за руку, и я снова оказалась в постели, в его объятиях, где время будто замирало.

— Сашка, нужно просыпаться, мне ещё надо дособираться, — я пыталась звучать строго, но голос предательски дрожал от смеха и нежности.

Он обнял меня и прижал ближе, словно хотел удержать этот момент навсегда.

— Пять минут погоды не сделают, — прошептал он, уткнувшись носом в мои волосы.

Я всё‑таки выкарабкалась из уютного плена его рук, встала с кровати и, покачивая головой с улыбкой, пошла на кухню.

Там, среди знакомых до мелочей предметов, я принялась готовить наш последний совместный завтрак. Омлет получился пышным, с золотистой корочкой, словно впитал в себя солнечный свет. Овощной салат из рукколы, помидоров черри и огурцов хрустел и пах свежестью, будто хотел напомнить о лете. Сосиски я пожарила до аппетитной корочки и нарезала на толстые ломтики — так, как Саша любил. Тост подрумянился до янтарного оттенка, а сыр я нарезала тонкими ломтиками, чтобы они таяли на тёплом хлебе. На две тарелки я разложила всего понемногу, будто хотела, чтобы этот завтрак длился вечно. А потом приготовила кофе: в квартире стояла кофемашина, и я сделала себе латте с молочной пенкой, похожей на облака, а Саше — капучино с аккуратной шапочкой пены.

После завтрака я металась по дому, как вихрь, дособирала чемоданы, хватая всё, что попадалось на глаза. Я завидовала самой себе — этой будущей мне, которая летом вернётся и поменяет тёплые вещи на лёгкие летние наряды. Хоть в апреле в Испании погода бывает как у нас в июне, я всё равно взяла много верхней одежды — конечно, более лёгкой, но и пару тёплых вещей тоже. Докидывала всё, что видела, будто пыталась упаковать в эти чемоданы всю свою прежнюю жизнь.

Потом мы вместе с Сашей закрывали чемоданы: я сидела на них всем весом, вдавливая содержимое, а Саша застёгивал молнии, которые протестующе скрипели под напором вещей. Скорее всего, мне придётся доплачивать за перевес, но что поделать, когда летишь на долгий срок и так далеко от дома? Саша оплатил мне бизнес‑класс, чтобы я летела в комфорте, и от этой заботы на глаза наворачивались слёзы благодарности. Я использовала все возможные лайфхаки по сокращению веса чемодана, но всё равно знала, что это бесполезно: когда уезжаешь надолго, хочется взять с собой весь мир.

За это время я успела восстановиться: набрала вес до 47 килограммов, вернув себе ту самую лёгкую округлость, которая делала меня живой, а не просто силуэтом на подиуме. Восстановила качество волос — они и раньше были мягкими, но теперь я добилась того, чтобы они стали шелковистыми, чтобы переливались на свету, как шёлковая лента. Улучшила кожу — сделала её более мягкой, гладкой и увлажнённой, будто она тоже готовилась к новой жизни под другим солнцем.

И вот настал момент, когда собираться надо было уже в спешке. Я надела спортивные светло‑серые свободные штаны клёш — они были такими удобными, что в них хотелось прожить целый день, не снимая. Белую майку в стиле «скимс», которая мягко облегала фигуру, и светло‑серый кардиган на маленьких пуговицах — он был таким уютным, что хотелось завернуться в него, как в плед. Заплела высокий, немного неопрятный хвост — сейчас уже не до идеальной причёски, главное, чтобы волосы не мешали.

— Саша, ты опоздаешь на рейс! — крикнул Саша из прихожей, и его голос прозвучал как тревожный колокольчик, напоминающий, что время не ждёт.

— Щас, щас, — ответила я, на ходу накрасив губы бальзамом, который оставлял лёгкий ягодный аромат. В последний раз я медленно обошла спальню, вглядываясь в каждую деталь, запоминая изгибы мебели, тени на стенах, свет, падающий из окна. Потом так же неторопливо прошлась по всей квартире, будто прощалась с каждым уголком. Надела коричневое пальто в стиле оверсайз: свободный силуэт, объёмные рукава, укороченный крой, высокий воротник‑стойка, застёжка на тёмных пуговицах, плотная шерстяная ткань, которая должна была защищать от ветра в незнакомых городах. Обула коричневые угги — мягкие, уютные, в них казалось, что даже чужой асфальт будет чуть ближе к дому.

У меня было два больших молочных чемодана с коричневыми замками и коричневыми ручками — они выглядели как верные спутники, готовые отправиться в далёкое путешествие. В ручную кладь я взяла большую коричневую кожаную сумку с тонкими ручками — в ней лежали самые важные мелочи, без которых я не представляла своей жизни.

— Поехали, — сказала я, в последний раз окинув взглядом квартиру, где столько всего произошло, и мы вышли. Саша дотащил мои чемоданы до машины и аккуратно положил их в багажник, будто они были не просто вещами, а чем‑то хрупким и очень ценным. Мы сели и поехали в аэропорт, и с каждым километром мне всё сильнее хотелось просто взять и остаться в Москве, в этом привычном мире, где всё понятно и знакомо. Но я не могла: ещё ничего не было подписано, но подвести своего агента было бы некрасиво, да и мечта, к которой я шла всю жизнь, ждала меня в Испании.

Мы ехали, а я смотрела в окно, прощаясь с Москвой, с её улицами, которые знали каждый мой шаг, с домами, которые видели столько моих слёз и улыбок. Мы заехали за Таней и Машей, а Ира, Вероника, Карина и Мирослава должны были добраться сами.

Когда мы оказались в аэропорту, сердце билось с бешеной скоростью, будто хотело вырваться из груди, а голову слегка кружило от смеси предвкушения и страха перед неизвестностью. Воздух здесь был другим — стерильным, пропитанным запахом бензина и надежды. Мои глаза наполнялись слезами, но я старалась не плакать, чтобы не разнести эту хрупкую решимость вдребезги. Саша вёз за мной чемоданы, и каждый его шаг был для меня опорой, якорем в этом водовороте эмоций.

Мы прошли через рамку металлодетектора на входе в терминал — она тихо пискнула, словно вздохнула, пропуская меня в новую жизнь. Чемоданы просветили на рентгене, и их внутренности предстали перед сотрудниками аэропорта как открытая книга. Дальше мы вместе прошли к стойке регистрации, где вежливые сотрудники помогли мне сдать багаж и получить посадочный талон. Для бизнес‑класса была отдельная стойка регистрации — там можно было пройти без очереди, и это казалось маленьким островком спокойствия в бушующем море суеты. Полёт должен был состояться через час, а посадка начиналась через полчаса, так что у нас оставалось ещё немного времени, чтобы попрощаться.

В эти последние минуты я со слезами на глазах обнимала Мирославу — с ней я была знакома меньше всех, но она оказалась самым добрым человеком, которого я встречала; в её объятиях всегда было столько тепла, что казалось, будто солнце светит только для тебя. Обнимала Иру — самого весёлого человека, которого я знала: она во всём умела находить позитив, даже когда мир рушился. Веронику — ту, кто лучше всех умел поддерживать, кто знал, какие слова сказать, когда голос пропадает от слёз. Карину — которая всегда находила выход из любой ситуации, даже когда казалось, что выхода нет. Машу — мою названую сестру, которую я любила, несмотря на то, что она была самой противной на свете. И Таню — о ней вообще нечего было говорить: она была лучшим человеком в моей жизни, и прощаться с ней было всё равно что оставлять частичку своего сердца здесь, в Москве.

Да и вообще, все они были мне бесконечно дороги, и я знала, что часть моего сердца навсегда останется здесь, с ними — с моими девочками, моими лучшими подругами.

— Ну же, не навсегда же прощаемся, — Таня чуть отстранилась от моего объятия, которое длилось уже, казалось, целую вечность, и бережно вытерла мои слёзы своими тёплыми пальцами. Плакали все: у кого‑то глаза были просто на мокром месте, у кого‑то слёзы тихо стекали по щекам, а Маша рыдала навзрыд — в этом городе у неё была только я, и теперь, даже если все мои подруги станут и её подругами, эта особая связь никуда не денется. Я шепнула ей, чтобы по всем вопросам она обращалась к Саше, но только не по пустякам.

— Я буду скучать по нашим разговорам и посиделкам, — говорила Ника, обнимая нас с Таней, и её голос дрожал, как натянутая струна.

— Как же мы без твоего кофе будем по утрам перед вузом? — сказала Ира и тоже обняла нас, прижимаясь так крепко, будто хотела забрать с собой хоть каплю моего тепла.

— А как же наш шопинг каждые две недели? Это ты внесла эту традицию, — добавила Карина, повторяя наши объятия, и в её словах звучала не просто грусть, а целая эпоха воспоминаний.

— И наши шутки на парах, и постоянные замечания от преподавателей, — тихо сказала Мира, подходя к нашему тесному кругу и становясь частью этого кокона из объятий и слёз.

— Я буду скучать по твоим упрёкам, — призналась Маша, почти напрыгивая на нас, и в этой неуклюжей искренности было столько любви, что слёзы потекли с новой силой.

— Поверь, я и дистанционно тебя буду упрекать, — рассмеялась я, пряча слёзы за улыбкой, и этот смех был как спасательный круг в океане грусти. — Я вас так люблю, — прошептала я, и слёзы уже намочили воротник моего кардигана, но мне было всё равно.

— И мы тебя, — ответили девочки почти хором, и в этот момент мне показалось, что я улетаю не на полгода, а на целую вечность. Хотя, возможно, случится что угодно: я могу не вернуться, или кого‑то из них я больше не увижу. Просто раньше мы с Ирой, Никой и Мирой виделись каждый день в вузе, а теперь не будем видеться целых полгода, и от этой мысли становилось невыносимо грустно.

Я осторожно выбралась из тёплых объятий подруг и тихо шепнула:

— Пойду к Саше, а то он заждался.

Подошла к нему, чувствуя, как земля уходит из‑под ног, но его присутствие возвращало равновесие.

— Наобнимались? — спросил он с лёгкой улыбкой, в которой читалась и грусть, и попытка держаться.

— Ага. Знаешь, это так сложно — расставаться, зная, что вы можете больше не увидеться, — призналась я, и голос предательски дрогнул.

Он спокойно улыбнулся, будто знал какой‑то секрет, который помогал ему не рассыпаться на части.

— Дай мне сумку, — протянул руку Саша. Я открыла свою большую кожаную сумку, залезла в маленький кармашек, где хранила самое ценное, и достала коробочку, перевязанную тонкой лентой. Внутри лежали два браслета — простые, но такие значимые.

— Закрой глаза, — попросила я, и он сразу послушался, доверчиво опустив веки. Я взяла его руку, аккуратно надела браслет на запястье, чувствуя, как под кожей бьётся его пульс.

— Что это? — спросил Саша, не открывая глаз. Я надела такой же браслет себе.

— Открой и посмотри, — сказала я с замиранием сердца.

Он открыл глаза и начал рассматривать браслет, поворачивая запястье, чтобы поймать свет.

— У меня такой же, — показала я свой браслет, и наши запястья оказались рядом, как две половинки одного целого.

— Это типа у каждого теперь есть ещё один глаз? — усмехнулся он, пытаясь скрыть волнение за шуткой.

Я рассмеялась, и смех прозвучал как глоток свежего воздуха.

— Типа того.

— Спасибо, — он обнял меня и поцеловал, и в этом поцелуе было столько невысказанных слов, что они заполнили всю пустоту внутри. — Саш, я постараюсь к тебе приехать, если будет возможность, приеду. По крайней мере, постараюсь, — прошептал он, а я прижалась к нему так крепко, будто хотела запомнить каждую клеточку его тела.

Мы стояли и обнимались очень долго, я не хотела его отпускать ни на секунду. Пока не заговорил громкоговоритель, безжалостно возвращая нас в реальность:

«Уважаемые пассажиры! Начинается посадка на рейс SU 5789 по маршруту Москва — Барселона. Просим пассажиров пройти к выходу номер 17. Посадка заканчивается за 30 минут до вылета. Пассажиров с детьми и маломобильных пассажиров просим подойти к выходу в первую очередь». Недолгое молчание, и затем то же самое на английском: «Attention, passengers. Boarding has started for flight SU 5789 to Barcelona. Please proceed to gate 17. Boarding will close 30 minutes before departure. Priority boarding is available for passengers travelling with children, passengers with reduced mobility, and SkyTeam Elite Plus members».

Я вжалась крепче в Сашу, продолжая обнимать его, будто эти оставшиеся полчаса могли растянуться на целую жизнь. У меня ещё было время, плюс я проходила без очереди, так что должна была успеть. Но время текло неумолимо.

— Саш, тебе пора, — мягко, но твёрдо сказал он уже через пять минут после объявления и чуть ослабил хватку. Я подняла голову, улыбнулась кривоватой, немного дрожащей улыбкой, и мы поцеловались. Этот поцелуй был полон любви и нежности, надежд и ожиданий, он был как обещание, которое мы давали друг другу, не произнося ни слова.

— Я люблю тебя, Саша, — сказала я и снова обняла его, вдыхая его запах, чтобы сохранить его в памяти.

— И я тебя люблю, — он отпустил меня, и я подошла к девочкам.

— Мне пора, — проговорила я и расставила руки для объятий. Сначала обняла Иру, потом Веронику, затем Карину, следом Мирославу, а потом Машу и Таню — тех, кого обнимала так крепко, что, наверное, могла и рёбра сломать. Из глаз лились слёзы, горячие и солёные, они капали на пальто, но мне было всё равно. Каждая подруга пожелала мне удачи и успехов, их голоса сливались в один тёплый хор, который я буду слышать даже там, в чужой стране.

Я снова подошла к Саше, и в этот момент громкоговоритель снова напомнил о себе:

«Продолжается посадка на рейс SU 5789 Москва — Барселона, выход 17. Просим не задерживаться».

Я стояла и обнимала его, как в последний раз, не зная, что ждёт меня в Испании, и в какой‑то момент мне снова захотелось остаться в России, в этой привычной, родной суете. Но нельзя.

— Саш, скоро закончится посадка, — он мягко, но настойчиво отпустил меня. — Пора.

Мы ещё раз поцеловались, и я закинула сумку на плечо, взяла в руки пальто, которое сняла перед досмотром, и пошла к линии предполётного досмотра. Пока мои документы проверяли, я смотрела на ребят, которые стояли там, в нескольких шагах от границы, за которую мне предстояло перейти. Они махали руками, улыбались сквозь слёзы и посылали воздушные поцелуи, будто пытались передать мне хоть немного своего тепла через пространство.

Мне нужно было пройти в стерильную зону и двигаться к рейсу. Перед тем как зайти туда, я записала видеосообщение в общий чат:

— Я улетаю. Сейчас зайду в зону, и буду на нейтральной территории, а уже завтра я буду в Барселоне. Жалко, что мы так и не увиделись все вместе напоследок. Я вас люблю. Пока! — я отправила воздушные поцелуи в камеру, помахала, а потом повернулась к ним, помахала ещё раз и послала последний поцелуй. Они в ответ показывали мне всякие знаки: сердечки, поцелуи, просто махали руками, и в этих простых жестах было столько любви, что она могла бы осветить весь аэропорт.

Я зашла в стерильную зону, прошла к телетрапу и к дверям, за которыми ждали автобусы, чтобы отвезти пассажиров к борту самолёта. И снова заговорил громкоговоритель — теперь уже с финальным призывом:

«Внимание! Завершается посадка на рейс SU 5789 Москва — Барселона, выход 17. Всем оставшимся пассажирам необходимо срочно подойти к выходу. Посадка закрывается через 5 минут». Короткая пауза, и снова на английском: «Final boarding call for flight SU 5789 to Barcelona at gate 17. All remaining passengers please proceed immediately to the gate. The flight will depart shortly».

Я шла по телетрапу, и каждый шаг отдавался внутри глухим эхом — будто я не по коридору шла, а по мосту между двумя жизнями. Холодный пластик перил под пальцами, ровный гул вентиляции над головой, приглушённые голоса пассажиров, которые тоже спешили, тоже прощались с чем‑то своим... Всё это складывалось в странный, почти нереальный саундтрек к моему отъезду.

Автобус до борта был маленьким, тесным, и в нём пахло дорогой и предвкушением. Мы сели, и машина плавно тронулась, покачивая нас, как в колыбели. Я смотрела в окно на взлётно‑посадочную полосу, на суетящиеся фигуры наземного персонала, на другие самолёты, похожие на гигантских стальных птиц, и пыталась уместить в голове: это всё по‑настоящему, я правда лечу.

Когда мы подъехали к самолёту, я подняла голову и посмотрела на его нос, на надпись «Аэрофлот», на ряды иллюминаторов, в каждом из которых кто‑то сейчас тоже думал о своём. И вдруг меня накрыло странное чувство: будто я — маленькая деталь в огромном, сложном механизме, который всё равно крутится, даже если мне страшно.

Я поднялась по трапу, чувствуя, как холодный ветер бьёт в лицо, и на секунду остановилась на верхней ступеньке. Обернулась. Там, за стеклом терминала, всё ещё виднелись их силуэты — девочки сбились в кучку, Саша стоял чуть в стороне, но всё равно рядом с ними. Они махали, и я видела, как Таня поднесла ладонь к стеклу, будто хотела дотронуться до меня сквозь стекло. Я приложила свою ладонь к иллюминатору, улыбнулась, хотя губы дрожали, и прошептала: «Я вернусь. Обязательно».

Внутри самолёта пахло чистотой, металлом и чем‑то неуловимо новым. Стюардесса улыбнулась мне, кивнула: «Добро пожаловать на борт», и я вдруг поняла я отдельная, самостоятельная единица— пассажирка, которая выбрала свой путь.

Я прошла по проходу, скользя взглядом по лицам, по сумкам, по чьим‑то книгам и наушникам. И наконец нашла своё место — в бизнес‑классе, там, где кресла были просторнее, а тишина — мягче. Я села, положила сумку рядом, поправила плед, который тут же накинула на колени, и посмотрела в иллюминатор. Отсюда Москва казалась не городом, а картой воспоминаний: вот тут мы с девчонками пили кофе, вот тут спорили до хрипоты, вот тут Саша впервые взял меня за руку...

Самолёт начал медленно выруливать на взлётную полосу, и сердце забилось где‑то в горле. Двигатели взвыли, и эта вибрация прошла сквозь всё тело, будто пробуждая что‑то давно спящее. Мы набирали скорость, и земля под нами становилась всё меньше, а небо — всё ближе. В какой‑то момент колёса оторвались от асфальта, и мир качнулся, как будто кто‑то перелистнул страницу.

Я закрыла глаза, чувствуя, как самолёт выравнивается, и вдруг поняла: страх никуда не делся, он просто стал тише. Вместо него появилось другое чувство — острое, звенящее предвкушение. Это было как стоять на краю трамплина: страшно, но ты уже оттолкнулась, и назад дороги нет, да и не хочется.

Открыв глаза, я посмотрела на проплывающие внизу облака — они были похожи на взбитые сливки, мягкие и бесконечные. Достала телефон, открыла тот самый чат, где ещё сыпались сообщения: «Ты уже взлетела?», «Мы всё ещё стоим, смотрим на небо», «Не забудь прислать фото из Барселоны», «Люблю тебя, лети!» — и написала: «Мы в воздухе. Я лечу. И я справлюсь».

Потом убрала телефон, достала из сумки книжку, которую так и не успела дочитать, но даже не открыла её. Просто держала в руках, чувствуя шершавую обложку, и думала о том, что впереди меня ждёт не просто работа, не просто «международный уровень моделинга», а целая новая жизнь. Да, я не знала, правильно ли поступаю. Может, стоило остаться, строить что‑то привычное, тёплое, понятное. Но если бы я осталась, я бы всю жизнь спрашивала себя: «А что, если?» И этот вопрос был бы тяжелее любого чемодана.

Стюардесса подошла, предложила напитки, и я заказала воду со льдом — просто чтобы было что держать в руках, чтобы чувствовать себя настоящей, а не героиней чужого сна. Она улыбнулась, кивнула, и ушла, оставив меня наедине с мыслями и видом из окна.

И тут пришло осознание: я больше не прощаюсь. Я не оставляю всё позади — я беру это с собой. В памяти, в сердце, в этих браслетах на запястьях, в запахе маминых пирогов, в смехе девчонок, в тепле Сашиных рук. Всё это летит со мной, как невидимый багаж, который не взвешивают на стойке регистрации.

Самолёт летел над облаками, и солнце, пробиваясь сквозь них, рисовало на крыле золотые узоры. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри медленно, но уверенно зажигается что‑то новое — не вместо старого, а вместе с ним.

«Ну вот, Испания, — прошептала я, будто проверяя, как звучит это слово на языке. — Я здесь. Почти». Конечно сначала передка в Стамбуле, но потом, потом будет Испания, Барселона. Я в полете читала все про Барселону где побывать, куда сходить, где пообедать.

И впервые за весь этот сумасшедший день я глубоко, спокойно вздохнула. Впереди было неизвестное, но оно больше не пугало. Оно манило.

Глава получилось уж очень большая, как и остальные главы. Так вот сокращать ли мне главы или нет?