Второй шанс||•Саша парадеевич

Сегодня приезжает наконец-то Таня — и сердце у меня колотится так, будто вот-вот выскочит из груди. Я так рада, что даже ладони вспотели от волнения. Без неё эти семнадцать дней тянулись бесконечно, каждый час казался вечностью, а квартира будто опустела и стала чужой. Я сидела у окна, то и дело поглядывая на часы, и ловила каждый звук с улицы — шаги, скрип снега, далёкий гудок машины, — в надежде, что это она.

Полчаса назад пришло сообщение: «Уже была на вокзале, сажусь в такси». Эти слова прозвучали как музыка, и я тут же прилипла к окну, высматривая знакомую фигуру. Время ползло улиткой, и каждая минута ожидания казалась пыткой. И вот — я услышала, как щёлкает замок, как медленно, с лёгким скрипом, открывается дверь...

Я сорвалась с места и, не помня себя, подбежала к прихожей. В груди всё трепетало, а в глазах, наверное, светился такой восторг, что его можно было увидеть за километр. Как только дверь распахнулась, первым я увидела чемодан — огромный, тяжёлый, будто набитый не вещами, а всеми нашими несбывшимися планами и мечтами.

— Таня! — выкрикнула я, и голос мой дрожал от счастья.
— Саша! Привет! — она шагнула внутрь, и мы бросились друг к другу, обнялись так крепко, будто боялись, что если разожмём руки, то снова потеряемся.

Она стояла посреди прихожей, окружённая горой вещей: большой чемодан, ещё одна огромная сумка и пять пакетов, которые, казалось, вот-вот лопнут от обилия всего. Это было настолько контрастно с тем, как она уезжала: тогда у неё был средний чемодан и всего один пакет — да и тот почти пустой, если не считать подарков, которые ещё и в чемодане лежали.

— Тут тебе столько передали! — Таня выдохнула, скидывая с плеча лямку сумки, и в её голосе слышалась усталость пополам с весёлым торжеством.
— У тебя даже чемодан другой! — не удержалась я, разглядывая эту гору вещей с изумлением.
— Ага, я еле это дотащила, — она закатила глаза и рассмеялась, но в смехе проскальзывала нотка облегчения.

— Почему мне не позвонила? — я начала забирать у неё пакеты, чувствуя, как тяжесть вещей немного заземляет моё волнение.
— Смотри, в сумке тебе передали какие-то вещи — наверное, ты сама просила. В этих пакетах еда: в двух — тебе, в трёх — мне. А в чемодане... там тебе подарки, и мне подарки, и мои вещи... Я думала, мне придётся вызывать грузовик! — она снова рассмеялась, на этот раз уже от абсурдности ситуации.

Я начала разбирать пакеты с едой, и с каждым новым предметом удивление только росло. Котлеты, жареная курица, варенье, солёные огурцы и помидоры, маринованные помидоры и огурцы, какие-то загадочные соленья, яблочный пирог, вишнёвый пирог, курник, запечённая картошка, запечённая курица, пирожки, замороженные пельмени и вареники... Как они вообще не растаяли? Компот, замороженные ягоды, печенья, клубничный рулет и ещё столько всего, что глаза разбегались.

— Тань, как мы это всё съедим? — я раскладывала еду по полкам холодильника, чувствуя, что он вот-вот треснет от такого изобилия.
— Я им так же сказала, но они ответили, что у нас есть три дня, чтобы всё это съесть. А всё, что замороженное, можете есть вечно! — она пожала плечами, и в этом жесте было столько беззаботности, что я невольно улыбнулась.

— О боже, я растолстею и ни в одну юбку не помещусь! — вздохнула я, представляя, как пуговицы на любимых джинсах будут протестовать против такого гастрономического изобилия.
— Я уже никуда не помещаюсь! — донеслось из комнаты, и я пошла посмотреть, что там происходит. Таня лежала на своей кровати звёздочкой, раскинув руки и ноги, будто пыталась занять собой всё пространство, и выглядела при этом такой счастливой, что на душе у меня потеплело.

— Тань, мне кажется, ты больше по кровати соскучилась, чем по мне? — поддразнила я её, присаживаясь на край.
— Я спала на неудобном диване! Они сделали ремонт, помнишь, я об этом говорила? Мою кровать выкинули! Купили двухэтажную кровать для близняшек, а мне — диван вместо моей кровати! Моей удобной, мягкой кровати! Понимаешь? Нет, ты не понимаешь! Ты спала на удобной двуспальной кровати, а я на диване! — она возмущённо всплеснула руками, и я не выдержала — рассмеялась, потому что в её гневе было столько детской обиды, что это трогало до глубины души.

Потом я начала распаковывать подарок от так называемого Деда Мороза. Коробка шуршала, будто шептала секреты, и когда я её открыла, внутри лежала кожаная тёмно‑коричневая большая сумка. Она отличалась лаконичным силуэтом с мягкой драпировкой, двумя короткими ручками и декоративным ремнём с пряжками. Сумка была такой красивой, что я тут же прижала её к себе, чувствуя, как кожа приятно холодит кожу. Это была именно та сумка, о которой я мечтала, но не решалась себе купить.

Рядом лежала открытка от Вани — из синего картона, на ней зелёная ладошка Вани, украшенная гирляндой, а на конце среднего пальца — звезда. Сверху корявыми печатными буквами было написано «С Новым годом», а внизу, в левом углу, — «Саше от Вани». Буквы были не идеально ровными, они будто плясали, но именно в этом была их прелесть — они были написаны от души, без прикрас.

Мы начали собираться на встречу с подругами. Я сдружила всех: Таню, Карину, Нику и Иру, — и теперь мы дружили впятером, и эта дружба была для меня дороже любых сокровищ.

Мой образ получился ярким и немного дерзким: основа — белый топ с длинными расклёшенными рукавами, открытыми плечами и эффектным меховым белым воротником в коричневые пятнышки, который добавлял наряду игривости. К нему я подобрала кремовые трикотажные шорты с фактурным поясом и декоративными пуговицами, а завершали образ коричневые капроновые колготки, добавлявшие нотку ретро. Акцентными стали меховые ботфорты на каблуке с острыми носами — они делали походку уверенной, а образ — запоминающимся. Лаконичная бежевая сумка завершала ансамбль.

Я выпрямила волосы, сделав их гладкими, как шёлк, и нанесла повседневный макияж, но губы накрасила коричнево‑розовым блеском — он добавлял образу теплоты и уюта.

— Я готова! — сказала я, выходя в коридор с пакетами, в которых лежали подарки. На мне была моя теперь любимая шуба, которую подарил Саша, — она окутывала меня теплом и напоминала о его заботе, даже когда мы ссорились.
— И я! — Таня вышла из комнаты тоже с пакетами. Она надела куртку, обулась, и мы, смеясь и толкаясь, как в детстве, вышли на улицу.

Снег хрустел под ногами, а воздух был таким морозным, что казалось, будто он звенит. Мы поехали к нашему любимому кафе, где уже сидели Карина, Ира и Вероника. Их смех и оживлённые голоса были слышны ещё до того, как мы вошли.

— Привет всем! — мы с Таней подошли, и началась череда объятий, поцелуев в щёки и радостных восклицаний, которые сливались в один счастливый гул.
— Всех с Новым годом! — громко и торжественно сказала Таня, и её голос прозвучал как праздничный колокольчик.

Мы сели за стол, и перед нами поставили чашки с горячим шоколадом, в котором плавали зефирки, похожие на маленькие облачка. Мы обменивались подарками, хвастались ими, смеялись и ахали над каждой мелочью, которая вдруг становилась невероятно ценной.

Я, конечно же, похвасталась своим колечком — тем самым, которое снимаю только на ночь, потому что боюсь его сломать. Оно было не слишком броским, но в нём была какая-то магия: каждый раз, когда я смотрела на него, вспоминались моменты, когда оно появилось у меня, и сердце сжималось от нежности.

Подарки, которые мне подарили, были словно кусочками их заботы: Таня подарила коричневые сапоги‑трубы на тонком каблуке. Модель отличалась свободным голенищем с мягкими складками и декоративным ремнём с люверсами и пряжкой в верхней части — в них я чувствовала себя героиней модного журнала. Вероника подарила тёмно‑синее двубортное пальто‑бушлат лаконичного кроя. Модель была оформлена золотистыми пуговицами в два ряда, имела отложной воротник с широкими лацканами и прорезные карманы — силуэт был приталенным, длина до бедра, и в нём я выглядела одновременно элегантно и дерзко. Ира подарила духи — их аромат был тонким, с нотками ванили и цитруса, он окутывал меня, как тёплый плед, и солнцезащитные очки прямоугольной формы с закруглёнными углами. Модель была оформлена тонкой золотистой оправой и тёмно‑серыми линзами, дужки — чёрные, лаконичного дизайна, — в них я выглядела как героиня голливудского фильма. А Карина подарила чёрную восьмипанельную кепку‑газетчик из искусственной кожи. Модель отличалась лаконичным дизайном: мягкий объёмный верх, небольшой жёсткий козырёк и аккуратные швы — силуэт был универсальным, подходящим для повседневных образов. И ещё перчатки из тёмно‑коричневой кожи лаконичного кроя с анатомической посадкой по руке. Модель украшена объёмным чёрным бантом из кожи, дополненным миниатюрной золотистой фурнитурой; на манжете — декоративная пуговица в тон. Мне было так приятно, столько подарков в один праздник, что хотелось обнять весь мир.

Мы просидели в кафе три часа, болтая без умолку, смеясь до слёз и вспоминая истории, которые уже стали нашими легендами. Потом ещё два часа гуляли по заснеженной Москве. Город был украшен гирляндами, витрины магазинов сверкали, а снег искрился под фонарями, словно кто-то рассыпал по улицам бриллиантовую пыль. Мы шли, держась за руки, и казалось, что весь мир улыбается нам.

Когда мы разошлись по домам, на лице у Тани не было грусти — она улыбалась, была рада, но я чувствовала, что внутри её что-то беспокоит, какая-то тень скользнула по её глазам, и я решила не оставлять это без внимания.

Переодевшись в пижаму, я приготовила чай, достала всякие угощения, которые нам дали родители, и позвала Таню. Мы сидели на кухне, и пар от чая поднимался тонкими струйками, будто унося с собой все тревоги. Я начала издалека: спрашивала, как дома, как у родителей, видела ли она наших одноклассников, да и вообще расспрашивала про город, стараясь разговорить её, вытащить на свет ту грусть, которая пряталась в уголках её глаз.

Пока в дверь не позвонили. Я знала, кто там. Там был Саша. Я скидывала его звонки и игнорировала его целый день, потому что обиделась, и теперь его звонок звучал как эхо моих невысказанных слов.

— Я открою, — сказала я и подошла к двери. Там стоял Саша, пряча лицо за букетом из прекрасных нежно‑розовых, розовых и красных альстромерий, обвязанных розовой ленточкой. Цветы были такими живыми, что казалось, они дышат.
— Привет, — сказала я, опираясь о косяк двери, и отвела взгляд в сторону, стараясь не поддаться очарованию этого жеста.
— Привет, Саш, ну извини, у меня были дела, — его голос звучал тихо, будто он боялся спугнуть меня.

— У тебя всегда дела, — я не смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается от обиды и нежности одновременно.
— Ну что же поделать...
— Саш, ничего не поделать. Просто ты пропадал три дня и писал по три слова каждый день. Я тебе ничего не говорила и не упрекала, но я не выдержала и на протяжении прошлых трёх дней я тебе писала и ждала тебя, а ты говорил, что приедешь, и только сегодня, когда я тебе не писала, ты решил приехать. Так, может, мне каждый день тебя игнорить? — я старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал, и последняя фраза пронеслась эхом в тишине прихожей. — смотри я тебе не мешала на протяжении трёх дней, не капризничала и нечего не просила, но следующие три дня я не могла уже ждать! Да я тебе написывала потому что хотела увидеть тебя и ты обещал, обещал что приедешь, и не приехал! В итоге мы не виделись шесть дней! А сегодня седьмой! Как ты думаешь обиделась ли я? — я показывала ему всё на пальцах упрекая его

— Саша, я тебе объяснял, почему не могу каждый день приезжать к тебе по твоим капризам, — он пытался оправдаться, но слова звучали слабо, будто он сам не верил в них.
— Но у меня выходные, и ты это знаешь. Послезавтра я выхожу на работу. С Нового года прошло двенадцать дней, и из этих двенадцати дней мы виделись три раза. Ты это понимаешь? Мы виделись последний раз семь дней назад, 5 января, и после этого мы не виделись! Конечно, я обижусь! Если бы ты хотя бы писал! — я говорила быстро, слова сыпались, как град, и в каждом была боль, которую я так долго сдерживала.

— Извини меня, пожалуйста, — он протянул мне букет, и в его глазах было столько раскаяния, что моё сердце дрогнуло, но я стояла неподвижно, боясь, что если приму цветы, то прощу слишком быстро.
— Красивый, — сказала я, глядя на букет и поджимая губы. Я не двинулась с места, чувствуя, как между нами висит напряжение, густое, как туман.
— Ты простила меня? — Саша подошёл ближе, но я сделала шаг назад, чувствуя, что мне нужно ещё немного пространства, чтобы разобраться в своих чувствах.
— Понятно, не простила, — он грустно улыбнулся, и в этой улыбке было столько понимания, что мне захотелось броситься к нему и обнять, но я сдержалась.
— Считай, что простила, но я всё равно обижена, — я скрестила руки на груди, пытаясь выглядеть твёрдой, хотя внутри всё трепетало. Саша улыбнулся и хотел поцеловать, но я повернула щёку, давая понять, что сейчас мне нужно не это.
— Саш, я сейчас с Таней. Я её не видела больше, чем тебя, — мои слова прозвучали мягко, но твёрдо.
— Ладно, пока, — он кивнул, будто принимая мои границы.
— Пока, — я выпроводила его и закрыла дверь, чувствуя, как тишина квартиры обволакивает меня, и пошла на кухню.

— Как же я хочу так же: поругались, помирились, — Таня поставила подбородок на руку и посмотрела в потолок, будто там были написаны ответы на все её вопросы. В её глазах читалась мечтательность, смешанная с грустью.
— У вас что-то с Мишей? — решила поинтересоваться я. Именно из-за этого я и устроила весь этот разговор, хотела дать ей возможность выговориться.
— Он бросил меня. Сказал, что у нас ничего не получится. Сделал он это в новогоднюю ночь, — её голос дрогнул, и она опустила глаза, будто стыдясь своей боли. Я поставила букет в вазу и подошла к Тане, которая уже плакала, тихие слёзы катились по её щекам, и я обняла её, чувствуя, как её боль становится моей.
— Почему ты вообще не хотела никого найти, но нашла, а я так стараюсь, но не получается, — она уткнулась мне в плечо, и её слова были пропитаны горечью и усталостью.

Меня окунуло в воспоминания, как волна накрывает с головой, унося в прошлое.

18 мая 2021 года. Конец года, все готовятся к экзаменам и последнему звонку, репетиции вальса и всё такое. В классе слышатся планы наших одноклассников, их голоса сливаются в один радостный гул, полный надежд и мечтаний. Мы с Таней сидим на нашей парте и обсуждаем планы, и наши мечты кажутся такими большими, что им тесно в стенах класса.

— Так, мы будем жить в Москве, в «Москва‑Сити»! — говорит Таня, размахивая руками, и в её глазах горит огонь мечтаний.
— Ну, в «Москва‑Сити» мы будем жить лет через пять, а сейчас нам должно хотя бы хватить на квартирку, в которой жила 90‑летняя бабушка, и ремонт там будет в винтажном стиле, — отвечаю я, усмехаясь, но в глубине души тоже верю в эти мечты.
— Я найду настоящую любовь, и мы поженимся, и заведём детишек! — она разводит руками, показывая, как много у неё будет детишек, и её энтузиазм заразителен.
— Ты туда точно учиться едешь? — я усмехаюсь над ней, но в этом смехе нет насмешки, только нежность.
— Точно! Но сначала найду любовь! А у тебя какие планы?
— Стану топ‑моделью, обо мне будет знать весь мир моделинга! И потом стану ещё известным дизайнером. Я налажу карьеру и буду известным дизайнером, — я говорю это с уверенностью, которая, возможно, немного наивна, но она моя, и я верю в неё.
— А любовь? Без любви ничего не получится!
— Любовь? Как пойдёт, так и будет. Сначала карьера, потом любовь!
— Я найду тебе и мужа, и парня!
— Чтобы я без тебя делала? — мы смеёмся, и этот смех звучит как обещание, что мы всегда будем рядом, несмотря ни на что.

12 января 2022 года. Мир стал немного другим, мечты немного потускнели, но не исчезли.
— Не судьба в любви мне, походу. Буду просто учиться и строить карьеру! Буду, как ты, плыть по течению, и как пойдёт, — говорит Таня, и в её словах слышится смирение, которое мне хочется разрушить. Я не сказала к этому ни слова, не хотела её разочаровывать, и кажется, молчание сейчас — лучшее, что могло быть.

За окном стояла глубокая, бархатная темнота — такая густая, что, казалось, её можно было зачерпнуть ладонью, как чёрное шёлковое полотно. Звёзды усыпали небо россыпью крошечных бриллиантов, будто кто-то небрежно встряхнул над миром шкатулку с драгоценностями, и они рассыпались по тёмному бархату, мерцая холодно и отстранённо.

Я стояла возле окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и смотрела на эти звёзды, но почти не видела их. Перед глазами стояла Таня — её потухший взгляд, дрожащие губы, то, как она пыталась спрятать слёзы, делая вид, что всё в порядке. Я так переживала из‑за неё, что, сама не помня себя, прогнала Сашу — человека, которого не видела уже столько дней, что каждый пропущенный звонок от него отзывался внутри тупой, ноющей болью.

Луна висела высоко в небе — холодная, равнодушная, словно судья, который знает все мои тайны и молча выносит приговор. Её серебристый свет ложился на подоконник узкой полосой, похожей на лезвие ножа, и резал темноту на ровные куски.

Мне было стыдно. Стыдно за свою резкость, за то, что выставила Сашу за дверь, даже не дав ему толком объясниться. Стыдно за то, что не могла собрать себя в кучу, когда Тане так нужна была моя поддержка. И ещё стыдно за то, что я вообще не хотела никого искать — а получилось это случайно, как будто судьба подстроила ловушку, в которую я шагнула, не глядя под ноги.

А вдруг Саша помешает моей карьере? Эта мысль крутилась в голове, как заезженная пластинка, царапая душу острыми краями. Он взбесится, когда поймёт, сколько времени я отдаю съёмкам, прогонам, эскизам, бесконечным правкам и переделкам. Он начнёт злиться, что я снова отменяю встречу, что отвечаю через раз, что мои глаза горят не от его слов, а от нового показа, от удачного кадра, от того, как ложится свет на съемках. И тогда мне придётся выбирать: между ним и моделингом, между его тёплыми объятиями и холодными софитами, между тихими вечерами вдвоём и бессонными ночами над эскизами.

А я его так люблю, что эта любовь иногда кажется тяжёлой, как мокрый плащ, накинутый на плечи в промозглый день. Люблю так, что не смогу бросить, даже если придётся ломать себя пополам. За эти три месяца мы стали так близки, что теперь я чувствую его отсутствие физически — как сквозняк, который пробирается под кожу и заставляет ёжиться.

Эти мысли теперь будут долго терзать меня, впиваясь в сознание, как колючки репейника: цепко, больно, намертво. При каждой ссоре я потом думаю о нём каждую минуту — даже когда не хочу. Хожу по квартире, заваленной съемками, и не вижу ни цветов, ни фактур, а вижу только его лицо, его нахмуренные брови, его сжатые кулаки. Сижу на съёмках, где фотограф щёлкает затвором, а стилист поправляет складки, и не думаю о съёмках — думаю о Саше, о том, что сказала, о том, чего не сказала, о том, как исправить, как вернуть то лёгкое тепло, которое было между нами ещё вчера.

Это так странно — со мной впервые такое. Раньше работа заполняла меня целиком, как вода заполняет стакан: не оставалось места ни для чего лишнего. Я думала о будущем, о подиумах, о коллекциях, о том, как моё имя будет звучать на показах, и в этих мыслях не было никого рядом. А теперь я представляю будущее с ним: как он ждёт меня после показа, как мы идём по набережной, и я рассказываю ему про новые эскизы, а он слушает, кивает и иногда вставляет что‑то своё, и это «своё» вдруг оказывается именно тем, чего не хватало в коллекции. Теперь я вижу не одинокую фигуру дизайнера, стоящего посреди пустого зала, а нас двоих — рядом, плечом к плечу, и от этой картины внутри становится и тепло, и страшно одновременно.

Я вздохнула, и моё дыхание оставило на стекле мутное пятно — как отпечаток той самой растерянности, которая сжимала грудь. Провела пальцем по запотевшему участку, вырисовывая невидимые линии, будто пыталась собрать из них ответ, который никак не приходил. Звёзды по‑прежнему холодно мерцали, луна равнодушно плыла по небу, а я стояла у окна и чувствовала, как мир вокруг становится слишком большим, слишком сложным, слишком настоящим.