Библиотека Хаоса

Повествование от Лилии Вейн

Седьмой и восьмой дни без Айзека прошли под знаком немого диалога. Себастьян Ван Дер Вудс исчез из поля зрения, но его присутствие стало ощущаться ещё острее — через оставленные им артефакты. Это была уже не охота, а ухаживание хищника, извращённый и методичный.

День седьмой. Белая камелия.

Камелия на подоконнике пролежала до утра. Я не тронула её, позволив Мортише самой оценить «трофей». Она вошла, увидела цветок, и её лицо исказила гримаса холодной ярости.
— Наглость. Чистой воды наглость, прикрытая эстетикой. — Она не стала открывать окно, а пристально изучила цветок через стекло. — Камелия. На языке цветов викторианской эпохи может означать как восхищение, так и «моя судьба в твоих руках». Уверена, мистер Ван Дер Вудс прекрасно осведомлён о символизме. Это послание. Он говорит, что ты — его цель, и исход зависит от его великодушия.
— Что нам делать? — спросила я, чувствуя, как подступает тошнота от этой игры.
— Меняем локацию, — отчеканила Мортиша. — Сегодня ты ночуешь у меня.

Мы перенесли мои вещи в её апартаменты, больше похожие на лазарет, склад и библиотеку одновременно. Запах формалина и сушёных трав был странным утешением. Здесь было не до эстетических игр. Здесь царила практичность Мортиши, и это был лучший щит.

Но Себастьян, казалось, знал. В тот же день, когда я вернулась с лекции по теории эфира (куда Мортиша проводила меня окольным маршрутом через служебные тоннели), на моей старой кровати в пустой комнате лежала уже не одна камелия. Их было три. И они были аккуратно выложены в форме треугольника остриём к двери — древний алхимический символ огня и трансформации.

День восьмой. Записки.

Мы окончательно отказались от любого маршрута, который можно было предсказать. Мы ходили на занятия вразнобой, появлялись в столовой в случайное время, возвращались в апартаменты Мортиши разными путями. Но Ван Дер Вудс, казалось, был повсюду. Его дары находили меня.

На книжной полке в читальном зале, между фолиантами по некромантии, я обнаружила закладку из тёмного шёлка, на которой был вышит серебром один-единственный инициал: «L». Она лежала точно на том месте, где я час назад оставила учебник.

В кармане плаща, который висел в гардеробе во время практикума по зельеварению, я нащупала холодный, гладкий предмет. Это был серебряный свисток, крошечный, изящный, бесполезный. К нему была привязана бирка из пергамента с каллиграфической надписью: «На случай, если понадобится позвать на помощь. Но кого?».

Ирония была удушающей. Каждый предмет был безупречно красив, дорог и нёс в себе двойное дно — одновременно предложение защиты и напоминание о моей уязвимости без Айзека.

А потом пришли записки.

Первая была подсунута под дверь апартаментов Мортиши, когда мы были внутри. Просто лист плотной, кремовой бумаги. На нём чернилами цвета старого золота был выведен всего один вопрос:
«Скучаешь ли ты по тиканью?»

Фраза ударила в солнечное сплетение. Это было не просто упоминание Айзека. Это был ключ к нашему с ним языку, к той метафоре, которую мы использовали в лаборатории для описания его работы. Как он знал? Шпионаж? Угадывание? Магия? Неважно. Эффект был достигнут: я почувствовала ледяную волну страха и тоски одновременно.

Мортиша, прочитав записку, скомкала её и швырнула в камин, где тлели угли для стерилизации инструментов. Бумага вспыхнула синим пламенем — чернила были зачарованы.
— Он играет с твоей тоской, — прошипела она. — Это низко. Ниже всякой низости.

Вторая записка ждала меня на следующее утро. Её принёс на подносе вместе с завтраком самодовольный служка, сказав, что «один джентльмен» попросил передать. Мортиша чуть не выбила поднос у него из рук.

На этот раз текст был длиннее:
«Представь сад, Лилия. Тот, что растёт по твоим чертежам. Но каждый механический цветок в нём будет петь мои песни. Разве это не прекрасная симфония? Ты — гений дизайна. Я — дирижёр. Зачем довольствоваться одним тикающим маэстро, когда можешь иметь целый оркестр? Задумайся. Пока ещё есть время выбрать дирижёра».

Это была уже не просто игра на чувствах. Это было предложение. Искушение. Он не просто хотел меня заполучить как трофей. Он хотел использовать мои способности, мой талант к «чертежам», подчинив их своей воле. Он предлагал не клетку, а позолоченную мастерскую, где я была бы вольным художником, играющим по его нотам.

Я молча протянула записку Мортише. Она прочла, и её пальцы так сильно сжали бумагу, что она порвалась.
— Оркестр… — она выплюнула слово, как яд. — Он видит в тебе не человека. Не даже зверя. Он видит в тебя инструмент. Редкий, тонко настроенный инструмент. И он хочет быть единственным, кто на нём играет.

В тот вечер мы сидели в кромешной темноте её комнат, не зажигая свет. Гомес был на грани — он предлагал всё, от немедленного отъезда до минирования коридоров взрывной пудрой из снов. Мортиша отвергла всё. Она сказала, что бегство — это поражение, а открытая конфронтация — это то, чего он ждёт.

А я смотрела в темноту и думала о саде. Не о том, что обещал Себастьян, а о том, что я представляла себе в самые спокойные моменты рядом с Айзеком. Саде, где тиканье не было метрономом контроля, а было музыкой совместного созидания. Где дирижёром был не он и не я, а сама гармония механизмов и жизни.

Цветы и записки Ван Дер Вудса не пугали меня так, как пугало его понимание. Он видел в меня то, что видел Айзек — потенциал. Но где Айзек видел партнёра, требующего осторожности и протоколов, Себастьян видел диковинку, которую нужно приручить и поставить на службу.

Я встала и подошла к столу. Зажгла одну свечу. Взяла чистый лист бумаги и карандаш. Я не стала писать ответ. Я стала рисовать. Не чертёж. Абстракцию. Хаотичное переплетение линий, которое с первого взгляда казалось беспорядком, но в глубине содержало спрятанный, сложный узор — лабиринт без выхода.

Я не оставила это ему. Я сожгла рисунок над пламенем свечи, наблюдая, как бумага корчится и чернеет, а линии исчезают в дыму.

Мой ответ был не в словах. Мой ответ был в отказе играть в его эстетические игры на его условиях. Пусть шлёт свои камелии и поэзию. Моё творчество принадлежит мне. И пока я помню об этом, его «оркестр» будет играть в пустоту для одного-единственного слушателя — для него самого.

Но в тишине ночи, лёжа на походной койке в комнате Мортиши, я ловила себя на мысли: «А что, если Айзек не вернётся вовремя? Надолго ли хватит моей решимости против такого тонкого, беспощадного давления?»

И впервые за все дни тишины, тишина эта стала казаться не ожиданием, а отсчётом. Отсчётом времени до того момента, когда Ван Дер Вудс сменит изящные намёки на что-то более прямое.