Библиотека Хаоса

Повествование от Лилии Вейн

В «Неверморе» не бывает по-настоящему обычных дней, но бывают моменты затишья, которые настолько драгоценны, что их хочется законсервировать и спрятать. Таким было это субботнее утро.

Я проснулась оттого, что выспалась — редкое чудо. Солнечный свет, бледный и холодный, лежал на каменном полу. Мортиша ещё спала, уткнувшись лицом в подушку, её чёрные волосы растрепаны. Видеть её такой — неприбранной, уязвимой — было знаком глубочайшего доверия.

Я лежала и слушала тишину. Домашнюю. С мягким дыханием спящего человека и собственным спокойным сердцебиением. Внутри тоже было тихо. «Рысь» дремала, сытая и довольная. Стыд и страх отступили, оставив лёгкую, приятную усталость.

Потом мы с Мортишей завтракали в почти пустой столовой. Гомес носился где-то со своим проектом. Айзек, скорее всего, уже три часа как был в лаборатории. Мы договорились встретиться после обеда для «планового сеанса наблюдения за реакцией переменной Х на сезонные изменения освещённости». В последнее время в его голосе, когда он говорил о «сеансах», появлялась едва уловимая тёплая нота.

Мортиша, отодвигая тарелку, взглянула на меня оценивающе.
— Ты сегодня не выглядишь так, будто собрана из стекла и страха.
— Я выспалась, — улыбнулась я.
— И не только. Ты… оттаяла. На градус. Это его влияние? Холодная логика как грелка для души?
Я покраснела, но не стала отрицать.
— Он просто не играет в игры. Страшно, сложно, но честно.
— Честность — роскошь, — заметила Мортиша. — Береги её. И его.

Мы отправились в библиотеку. Наше маленькое ритуал. Мы занимали большой стол в дальнем углу и работали в комфортном молчании. Сегодня я искала упоминания о частичных, контролируемых изменениях. Нашла скупую строчку в мемуарах путешественника XVIII века о «шаманах, чья тень могла отрываться от тела и принимать звериные формы». Это было хоть что-то.

Именно в этот момент, когда я, увлечённая, откинулась на спинку стула и потянулась, в библиотеку вошёл он.

Шум начался ещё у входа — приглушённые, но настойчивые голоса привратника и кого-то другого, уверенного и напористого. Потом дверь распахнулась с большей энергией, чем требовалось.

В проёме стоял молодой человек. Он был светловолосым — неестественно яркие, будто выгоревшие на палящем солнце волосы падали на высокий лоб. Лицо — красивое, с резкими чертами и холодными голубыми глазами, которые моментально оценили обстановку. Он был одет с подчёркнутой, дорогой небрежностью: мягкая рубашка, дорогие часы на запястье, всё кричало о состоянии и праве быть здесь. За его спиной словно висел невидимый щит из денег и самоуверенности.

За ним семенил запыхавшийся администратор.
— Мистер Ван Дер Вудс, я должен был предупредить директора…
— Предупреждают об опасности, — перебил новичок, его голос был бархатистым, но в нём звенел металл. — Я здесь, чтобы учиться. А лучший способ начать — окунуться в самое сердце знания, не так ли?

Он вошёл, и его присутствие сразу же стало давлением. Не магическим, а социальным. Его взгляд, быстрый и цепкий, просканировал зал и… остановился на нашем столе. На нас. На Мортишу, которая подняла на него ледяной, безразличный взгляд, и на меня.

Его голубые глаза встретились с моими серыми. И в них не вспыхнуло интереса Айзека или даже простого любопытства. В них мелькнуло что-то другое — оценка. Как будто он смотрел на неожиданный, скромный, но потенциально интересный предмет в витрине. Что-то в моей попытке стать невидимой, в моей простоте, зацепило его взгляд. Неприятно зацепило.

Он направился прямо к нам. Шаги были уверенными.
— Кажется, я прервал дамский интеллектуальный досуг, — произнёс он, останавливаясь и склоняясь в лёгком, изящном поклоне. Поклон был слишком безупречным, чтобы быть искренним. — Себастьян Ван Дер Вудс. К вашим услугам. И, осмелюсь предположить, ваш новый сокурсник.

Мортиша медленно закрыла книгу. Звук был громким и окончательным.
— Фрамп. Мортиша. А это — Лилия Вейн. Мы заняты.

Но Себастьян не смутился. Его губы растянулись в улыбке, полной самоуверенности.
— Фрамп… А, семейное дело с налётом траура. Знакомо. А Вейн… — он нарочито задумался, давая понять, что фамилия ему ни о чём не говорит и не стоит запоминания. — Незнакомая. Значит, вы — тёмная лошадка. Или просто серая мышка, которая нашла уютную норку в тени? — Последние слова он бросил прямо мне, и в них прозвучала насмешка, прикрытая любезностью.

Во мне что-то ёкнуло. Не страх. Глухая, немедленная неприязнь. Его наглый эгоизм, его снисходительность — всё это било по нервам, как фальшивая нота. «Рысь» внутри насторожилась, почуяв не угрозу, а нахального чужака, который нарушает границы. Она не зарычала, а лишь прижала уши, выражая презрение.

— Мы как раз собирались уходить, — сказала я, и мой голос прозвучал ровно, но холодно. Я стала собирать книги, избегая его взгляда.
— Какая досада, — он приложил руку к груди с театральным сожалением. На его пальце блеснуло массивное кольцо с тёмным камнем. — Я надеялся, что такие… местные жительницы помогут новичку освоиться. Особенно вы, мисс Вейн. В вас есть что-то… неброское. Такое обычно прячется самое интересное.

Он смотрел на меня, и в его взгляде читалось не желание познать, а желание обладать. Понять, что это за «интересное», и, если оно окажется ценным, присвоить. Как очередную диковинку для своей коллекции.

Мортиша встала, и её тень снова легла между нами.
— Лилия, пойдём. У нас дела.

Я поспешно встала. Себастьян отступил, давая пройти, но его улыбка не исчезла. Она стала ещё более уверенной, как будто наш уход он счёл своей маленькой победой.
— До скорой встречи, дамы. Уверен, в «Неверморе» найдётся, чем меня… развлечь.

Мы вышли в коридор. Я выдохнула, даже не осознавая, что задерживала дыхание.
— Что это было? — прошептала я, чувствуя, как по спине ползут противные мурашки.
— Это, — сказала Мортиша, глядя прямо перед собой с холодной ясностью, — называется «богатый бездарь с завышенной самооценкой». Семья Ван Дер Вудс — старые деньги, магия в роду слабая, но они компенсируют это щедрыми пожертвованиями. У него, говорят, есть способность к пирокинезу — управлению огнём. Не сильная, но достаточно, чтобы он мнил себя избранным. И он привык, что всё покупается или берётся силой обаяния, которого у него, видимо, с избытком. — Она бросила на меня быстрый взгляд. — Ты ему понравилась. Не так, как Найту. Ты для него — новая неразгаданная безделушка. Такие, как он, не успокоятся, пока не разберут её на части, чтобы посмотреть, как она устроена внутри. Или не сломают, если не смогут понять.

Я молча кивнула. Мыслей рассказать об этом Айзеку не возникло. Зачем? Это был просто ещё один шумный, неприятный человек, пусть и с деньгами и способностью, которой он, несомненно, любил похвастаться. Пустая помеха. «Рысь» успокоилась, но занесла его запах — дорогой парфюм, металл, слабый привкус пепла — в чёрный список. Не враг. Нахал.

Мы пошли дальше, оставив за спиной наглую улыбку Себастьяна и его холодные голубые глаза, которые, как я уже смутно чувствовала, будут ещё не раз искать меня в толпе. Я не знала тогда, что этот самовлюблённый богач со своей слабой пирокинезией и непомерным эго станет тем самым раздражителем, который впервые заставит Айзека Найта — человека логики, протоколов и холодных расчётов — почувствовать нечто тёплое, колкое и совершенно не поддающееся анализу. Неприязнь? Нет. Нечто большее. Нечто, что заставит его пальцы сжать циркуль так, что костяшки побелеют, а в чётких карих глазах вспыхнет первобытная искра, когда он увидит, как этот златовласый выскочка пытается завладеть вниманием его самого ценного, самого хрупкого и самого важного исследования.