ПЕТРОВ УСПОКОЙ СВОЮ СЕСТРУ 🖕

Бежать по ночному парку с раненым на плечах — это не героический марш, это грязная, тяжёлая работа.

Рома весил тонну. Он висел на шее Т/И мёртвым грузом, его ноги волочились по ледяному крошеву, оставляя за собой тёмную цепочку капель. Правая рука плетью болталась вдоль тела, олимпийка на плече набухла от горячей, дымящейся на морозе крови. Каждый раз, когда Т/И спотыкалась о корни или поскальзывалась на замёрзших лужах, он глухо стонал сквозь сжатые зубы, но сознания не терял. Только матерился так изощрённо, что даже Бяша впереди испуганно крестился.

— Быстрее... сука... копируйте мой шаг... — хрипел Пятифан ей в ухо, сжимая её шею здоровой левой рукой. Не для объятий — чтобы не упасть. Его хватка была железной, несмотря на потерю крови.

Антон бежал рядом, пытаясь светить под ноги телефоном, но руки тряслись так сильно, что луч света прыгал по сугробам как безумный. Очки остались где-то в парке, затоптанные во время драки, и мир казался ему размытым, сюрреалистичным кошмаром. Сзади тяжело пыхтел Бяша, таща обе их сумки и арматуру; бурят постоянно оглядывался, ожидая увидеть погоню из оживших деревьев.

Они вывалились из лесополосы прямо на трассу. Ледяной ветер ударил в лицо, сбивая дыхание. Ни одной машины. Только гул метели и далёкий, нарастающий вой сирен со стороны посёлка — менты всё-таки добрались до парка аттракционов.

Т/и упала на колени прямо на обледенелый асфальт, стаскивая Рому.

— Сейчас, потерпи... сейчас...

Она сорвала с себя шарф, зубами развязала узел на импровизированном жгуте, который наложила сама, и перетянула им плечо Ромы заново, выше раны, затягивая изо всех сил, чувствуя, как трещат суставы пальцев. Плотная вязаная шерсть мгновенно пропиталась кровью.

— Где эта колымага?! — рявкнул Антон, подбегая к ним. Его голос дрожал от паники, которую он больше не мог скрывать за очками ботаника.

Фары старенькой «шестёрки» Бяши вспыхнули в темноте метрах в пятидесяти у съезда. Бурят орал благим матом, размахивая руками. Дверь со стороны водителя распахнулась, и он буквально выпал наружу, готовый бежать обратно в лес пешком.

Погрузка превратилась в агонию. Втроём они кое-как затащили тяжёлое, непослушное тело Ромы на заднее сиденье. Т/и села рядом, прижимая его голову к своим коленям. Салон мгновенно наполнился запахом озона, полыни и дешёвого автомобильного освежителя «ёлка», смешанного с металлическим духом свежей крови.

— В районную! Жми на сто сорок! — скомандовала она Бяше, хотя тот и без того вдавил педаль газа в пол.

Дорога превратилась в смазанную полосу. Машину швыряло на поворотах. Рома лежал на боку, лицом в бедро Т/И. Она гладила его по коротким волосам, по грязной щеке, не зная, что ещё делать. Внутри неё рушилось всё. Броня «красивой стервы» осыпалась песком, обнажая голые провода нервов.

— Ти... — выдохнул он ей в джинсы. Горячее, влажное дыхание обожгло ногу даже через ткань. — Если выживу... ты мне должна... свидание... нормальное... без арматуры...

— Заткнись, придурок, просто дыши, — прошептала она, чувствуя, как перехватывает горло. Слёзы капали ему на волосы. — Я тебе куплю весь этот ёбаный парк, только не закрывай глаза. Смотри на меня!

Он попытался улыбнуться, но губы лишь дрогнули. Веки стали свинцовыми. Морфий, который природа впрыскивает при болевом шоке, начал затягивать сознание мутной плёнкой.

— Хорош тох... дело говоришь... копия моя...

Его голова безвольно откинулась назад. Пульс на шее стал нитевидным, едва прощупывающимся.

***

Запах больницы не спутать ни с чем. Смесь хлорки, дешёвого кофе из автомата, старости и застарелого человеческого страдания. Этот запах въедается в одежду намертво.

Т/И сидела на жёстком пластиковом стуле в коридоре хирургического отделения. Третий час ночи. За окном приёмного покоя выла метель, швыряя горсти снега в стекло.

Рядом, закинув ноги на соседний стул, дремал Бяша. Бурят умудрился уснуть сидя, подложив под голову рюкзак. Его лицо во сне было абсолютно безмятежным — он сделал свою работу (довёз их до трассы и вызвал скорую), и теперь его нервная система просто отключилась. Антон сидел по другую сторону от сестры. Он нашёл свои очки — одно стекло треснуло паутинкой, но видеть они позволяли. Сейчас он смотрел в одну точку перед собой, сжимая и разжимая кулаки. От него пахло полынью, страхом и адреналином.

Они молчали уже второй час. Слова закончились там, в парке, у погасшего корня.

Дверь операционной распахнулась резко, ударившись о стену. Т/И вскочила так быстро, что пластиковый стул с грохотом упал на плитку.

На пороге стоял хирург в забрызганном кровью зелёном халате. Он устало стягивал шапочку, обнажая влажные тёмные волосы. Лицо было серым от усталости.

— Пятифан? Родственники Романа?

Т/И сделала шаг вперёд. Ноги казались ватными.

— Я. Что с ним?

Хирург посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом. Так смотрят на людей, которые сами выглядят как пациенты реанимации.

— Плохо, девочка. Очень плохо. Открытый вывих плечевого сустава, разрыв связок... плюс глубокое проникающее ранение грудной клетки. Арматура прошла в миллиметре от лёгкого. Если бы скорая задержалась ещё на десять минут, мы бы сейчас говорили в морге. Мне очень жаль, но сустав восстановлению не подлежит. Нужна установка титанового протеза. Сложная операция. И она стоит таких денег, которых у вашего друга, я полагаю, нет.

Слово «нет» прозвучало как приговор.

Мир Т/и сузился до этого слова. Титанового протеза. Денег. Рома. Холодный липкий ужас пополз по позвоночнику. Она посмотрела на Антона. Брат побледнел так, что веснушки на носу стали чёрными. Даже Бяша проснулся и сел ровно, испуганно хлопая глазами.

— У нас есть деньги, — голос Т/и прозвучал хрипло, чужеродно. — Сколько нужно? Назовите сумму. Любую.

Хирург покачал головой.

— Дело не только в сумме. Это квота. Такие операции ставят в план за полгода. А у него внутреннее кровотечение начинается прямо сейчас. Мы можем стабилизировать его, зашить рану, поставить временную конструкцию... Но рука... рука останется сухой. Мёртвой. Он больше никогда не поднимет её выше головы. Для парня вроде него это конец всему.

Он замолчал, давая информации осесть. Конец. Сухая рука. Инвалидность. Гопник, который не может держать сигарету или арматуру. Это была не просто травма. Это был смертный приговор тому образу жизни, который вёл Рома. И той защите, которую он обещал им.

Т/и почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она оперлась рукой о холодную стену, чтобы не упасть. Внутри что-то оборвалось с оглушительным звоном. Вся броня, вся злость, все шипы, которыми она ощетинивалась последние месяцы, рассыпались в прах. Остался только животный, первобытный ужас потери.

Она оттолкнула руку хирурга, который хотел её поддержать, и буквально ворвалась в предоперационную.

Рома лежал на каталке. Бледный до синевы, губы обметало сухим белым налётом. Капельница тянулась к его руке. Глаза были открыты, но взгляд плавал — морфий уже начинал затягивать сознание мутной плёнкой. При виде неё уголок его губ дрогнул в слабой попытке привычной ухмылки.

— Ну чё, копия... — прошептал он. Голос был похож на скрип наждачной бумаги. — Похоже, твой братец меня всё-таки достал...

Это стало последней каплей.

Т/и подошла вплотную к каталке, игнорируя возмущённый окрик медсестры. Не говоря ни слова, она схватила его за свободную, здоровую левую руку. Наклонилась так низко, что её растрёпанные волосы коснулись его лица.

Улыбка медленно сползла с лица Ромы. Он увидел её глаза. Никакой ярости. Никакой дерзости. Только абсолютная, зияющая пустота паники.

— Ти... ты чего? — выдохнул он.

Она уткнулась лбом в его плечо. Плечо, которое через пару часов станет набором титановых деталей. И зарыдала.

Это не были тихие девичьи слёзы. Это была истерика человека, у которого выбили последнюю опору. Она плакала глухо, содрогаясь всем телом, вцепившись пальцами в рукав его драной олимпийки так, будто пыталась продавить её до костей. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с его кровью и дорожной грязью, которая всё ещё оставалась на воротнике.

— Замолчи... Просто заткнись, придурок... — прорыдала она ему в шею. — Какая рука? Какой нахрен протез? Ты... ты же сказал, что будешь рядом! Ты обещал, что никто меня не тронет! Как ты собрался рвать глотки, если твоя лапа будет висеть плетью?! Зачем... зачем ты полез туда первым?!

Медсестра попыталась оттащить её, но Рома слабо мотнул головой. Он попытался поднять правую руку, чтобы обнять её, но конечность лишь бессильно дёрнулась, вызывая гримасу боли на его лице. Тогда он здоровой левой рукой неуклюже притянул её голову ближе, запутываясь пальцами в её волосах.

— Потому что моя красивая стерва должна спать спокойно, — прохрипел он ей на ухо, теряя остатки сознания. — Чтобы тебе не снились медведи... Ти... больно... как же больно...

Его пальцы разжались. Голова безвольно упала набок. Монитор рядом противно запищал, сигнализируя о падении давления. Медсёстры тут же засуетились, отталкивая Т/и в сторону.

— Девушка, немедленно выйдете! Реакция на болевой шок!

Её оторвали от него силой. Антон оказался рядом, крепко обхватив сестру за плечи, удерживая её, бьющуюся в беззвучных рыданиях.

— Тиша, тише... Дыши... — шептал он ей куда-то в макушку, сам едва сдерживая слёзы. — Всё будет хорошо. Мы найдём деньги. Мы всё решим. Тиша...

Каталку с завывающим аппаратом ЭКГ покатили в ярко освещённый провал операционных дверей. Створки разъехались и захлопнулись, отрезая их друг от друга толстым пластиком.

Т/и стояла посреди белого больничного ада, вцепившись в куртку брата, дрожа всем телом. В ушах звенело. Мир потерял краски, оставшись только чёрно-белым, как рентгеновский снимок.

Красивая стерва исчезла. Стерва вообще исчезла.

Перед Антоном стояла просто девятнадцатилетняя девчонка, которой было невыносимо страшно потерять единственное чудовище, которое согласилось охранять её сон.