ПЕТРОВ УСПОКОЙ СВОЮ СЕСТРУ 🖕

Урок математики тянулся как дешёвая жвачка — безвкусно и бесконечно. Лилия Павловна что-то монотонно бубнила у доски про синусы и косинусы, но Т/И не слышала ни слова. Всё её внимание было сосредоточено на затылке Ромы. Он сидел так близко, что она чувствовала жар его тела даже сквозь слой зимней одежды. Каждый раз, когда он чуть поворачивал голову, делая вид, что слушает, по шее Т/И пробегали мурашки.

Антону приходилось несладко в другом конце класса. Полина положила свой безупречный подбородок на сцепленные руки и смотрела на него не мигая. Когда учительница вызвала «брата-близнеца» к доске, Антон поплёлся туда на ватных ногах, путаясь в полах пиджака. Но под пристальным, холодным взглядом голубых глаз он вдруг перестал заикаться. Очки сползли на нос, голос зазвучал ровно. Он решил задачу быстрее, чем кто-либо ожидал.

— Удовлетворительно, Толик, садись, — снисходительно кивнула Полина, когда он вернулся. — На перемене покажешь мне свои записи по истории. И перестань сутулиться, ты ломаешь мне эстетику ряда.

Как только прозвенел спасительный звонок, взорвавший тишину кабинета, Рома молча поднялся. Не глядя на неё, он просто кивнул головой в сторону двери — идём. Это был не вопрос. Это была команда.

Т/И закинула лямку рюкзака на плечо и двинулась следом. Они прошли мимо гудящего улья коридора, спустились по запасной лестнице, пропахшей сыростью и хлоркой, и толкнули тяжёлую железную дверь.

Ударил мороз. За школой, у мусорных контейнеров, где старшеклассники обычно прятались от завучей, уже тусовалась стая. Бяша стоял, прислонившись спиной к обледенелой стене, скрестив руки на груди — идеальный невозмутимый часовой. Катя сидела на перевёрнутом ведре, нервно теребя свою русую косу, но при виде процессии она тут же выпрямилась. А рядом с ней стояла Полина. Она тоже вышла сюда, хотя минуту назад обещала Антону историю. Её лицо было непроницаемым.

Рома прошёл мимо всех сразу к самому углу здания, достал из кармана олимпийки помятую пачку Marlboro и зажигалку. Щёлкнул кремний. Затянулся, выпуская густой сизый дым прямо в ледяной январский воздух.

— Ну? — протянул он, разглядывая её через ресницы. — Страшно стало одной выходить?

Т/И подошла вплотную, вторгаясь в облако его дыма. Встала так, чтобы смотреть на него снизу вверх, но при этом чувствовать себя выше.

— Мне страшно бывает только тогда, когда я не вижу выхода, Пятифан. Или когда меня пытаются загнать в угол те, кто сам сс*т выключить свет в комнате. — Она кивнула в сторону школьного крыльца, намекая на вчерашних зверей. — Ты ведь там вчера тоже был? Под маской медведя ноги коротковаты показались.

Рома подавился дымом. Его идеальное самообладание дало трещину на долю секунды — брови взлетели вверх. А потом он запрокинул голову и расхохотался громко, раскатисто, привлекая внимание всей стаи. Бяша едва заметно напрягся.

— Стерва, — выдохнул он, отсмеявшись, и затушил сигарету о кирпич стены одним отработанным движением. — Мне нравится.

Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние до нуля. Теперь между ними не осталось воздуха. Только запах табака и химозного энергетика.

— Выхода нет, красивая. Я твой новый выход. Захочу — поведу к директору за прогулы. Захочу — провожу до дома, чтобы братец-ботаник не наложил в штаны от страха снова.

Он медленно, демонстративно поднял руку и поправил съехавшую набок шапку на голове Антона, который вместе с Полиной вышел на улицу секунду назад. Движение было интимным, собственническим.

Т/И не дёрнулась. Вместо этого она перехватила его запястье. Пальцы у неё были ледяными.

— Тронешь моего брата ещё раз без спроса — узнаешь, насколько хорошо я метаю ножи, — прошептала ему почти в губы. Хватка была стальной. — Мы пришли сюда говорить обо мне. Так говори.

Рома посмотрел на её пальцы, сжимающие его руку. Затем перевёл взгляд на её глаза. Внутри него что-то хищно шевельнулось — азарт охотника, которому впервые дали сдачи.

Он молча вытащил из пачки новую сигарету. Чиркнула зажигалка, осветив его острые скулы красным огоньком. Он поднёс её к лицу Т/И, предлагая прикурить первой. Пламя плясало между ними, защищая от ветра.

Т/И наклонилась, затягиваясь терпким дымом. Табак обжёг горло знакомым успокаивающим теплом. Она выпустила струю пара в морозный воздух.

— Годится, — хрипло сказала она, принимая правила игры. — Но кофе всё равно купишь. Я мёрзну.

***

Вечером того же дня.

Комната близнецов пахла остывшим чаем и мокрой шерстью от школьных курток. Родители опять закрылись на кухне, оттуда доносилось глухое бормотание телевизора и звон рюмок. Идеальная звукоизоляция для разговора.

Они лежали на своих кроватях в темноте. Тонкая полоска света от фонаря всё так же резала пол пополам. После школы никто не упоминал ни маски, ни школу, ни Рому. Они делали домашку, ели макароны, смотрели в телефон Антона, пока тот заряжался. Но сейчас, когда одеяло натянуто до подбородка, а дом поскрипывает старыми бревнами, защиты больше не было.

— Видел их сегодня? — тихо спросила Т/И в потолок. Голос звучал ровно, но Антон знал эту её обманчивую ровность. Так вода замирает перед тем, как прорвать плотину.

Антон перевернулся на бок, лицом к сестре. В полумраке их лица снова казались одинаковыми, но шрам от подушки на щеке был только у него.

— Да, — так же тихо ответил он. — Волк стоял у трансформаторной будки. Сова — на козырьке подъезда Кати. Медведь... Медведь сидел на нашей старой качели во дворе. Весь день. Никуда не уходил. Люди проходили мимо и будто не замечали. Даже физрук, когда орал на кого-то, просто обошёл его стороной, как пустое место.

Т/И сглотнула ком в горле. Образ неподвижного медведя на ржавой качели ударил под дых сильнее, чем сегодняшняя дерзость Ромы.

— Что им нужно, Тош? — в её голосе впервые за весь день прорезалась детская беспомощность. Та самая, которую она прячет за образом «стервы». — Почему они смотрят именно на нас?

Антон сел на кровати, подтянув колени к груди. Обхватил их руками, словно пытаясь удержать себя в целости.

— Потому что мы одинаковые, — глухо сказал он. — Они реагируют на симметрию. В посёлке говорят, что двойняшки — это плохая примета. Что одна душа на двоих притягивает… всякое. Нечистое. То, что ходит по грани миров. Маски — это не люди, Ти. Я подходил к Бяше на физре, спросил, видит ли он их. Он побелел и замолчал. Значит, видим только мы. И Рома.

— Рома знает, — эхом отозвалась Т/И. — Он смотрел на меня сегодня. Ему не было смешно. Ему было… интересно. Как будто он ждал, когда я сломаюсь.

— Поэтому он встал рядом, — Антон потёр красные от недосыпа глаза. — Он метит территорию. Если эти твари придут снова, он хочет быть между ними и тобой. Или наоборот. Я не понял. От него фонит такой же опасностью, как от них.

Они замолчали, прислушиваясь к вою ветра в вентиляции. Темнота в комнате больше не давила — она стала плотной, осязаемой, заползая под одеяло.

— Давай спать, — наконец нарушил тишину Антон. — Свет я включать не буду. Говорят, если темно, они думают, что дом пустой.

Т/И ничего не ответила. Просто перекатилась ближе к краю кровати, разделяющему их миры, и нашла в темноте руку брата. Их пальцы переплелись поверх старого пледа. Холодные с холодными. Страх со страхом. Они лежали так, вслушиваясь в каждый шорох за окном, понимая, что школьная война с Полиной и гопниками — это всего лишь игра в песочнице. Настоящие чудовища уже стояли в карауле у их порога.