Сын Уизли

Хогвартс жил своей привычной, шумной и размеренной жизнью.
Для большинства учеников абсолютно ничего не изменилось. По коридорам разносился запах сушёной ментоловой мяты и горячего тыквенного сока. На уроках Зельеварения перекипали котлы, в подземельях Слизерина плелись мелкие интриги, а на заснеженных полях фанаты Квиддича увлечённо обсуждали тактику когтевранцев. Внутренние дворы были разделены на «зоны влияния» для эпичных снежных войн между факультетами, а старшекурсники судорожно готовились ко второму испытанию Турнира Трёх Волшебников.
Но для одного человека весь мир перевернулся и рухнул за один-единственный зимний день, собравшись заново из совершенно незнакомых осколков.

Билл почти не спал.
Гостевая комната в Восточной башне, которую ему временно выделила профессор Макгонагалл, казалась ему тесной, чужой и удушающей. Здесь пахло древним дубом, лавандовым мылом и старыми книгами - совсем не так, как в его привычном египетском жилище, где воздух был пропитан раскалённым песком, дымом от благовоний и въевшимся запахом истлевших бинтов.

Он не снимал сапог. Просто сидел на краю узкой заправленной кровати, упёршись локтями в колени, и слушал, как за высоким готическим окном вой северного ветра мотает верхушки Гремучей ивы.
Несколько раз за ночь его дрожащие пальцы тянулись к карману куртки.
Он вытаскивал колдографию. Ту самую.

При свете единственной догорающей свечи снимку передавалось особое, магическое сияние. Лития в своём серебристом платье, похожем на застывший скандинавский иней... И Доминик.

Доминик.
Билл проводил подушечкой большого пальца по движущейся картинке, по этой маленькой смеющейся мордашке. Теперь он знал. Это был не просто смышлёный, забавный мальчуган из северной делегации. Это был его сын. Его собственная кровь. Его упрямый характер, его ямочки на щеках, его несносные рыжие кудри, которые не уложит ни одно заклинание в мире. Его продолжение, о котором он не смел даже мечтать.
И от этой мысли в груди скручивался такой дикий, сбивающий дыхание узел, что одновременно хотелось хохотать во всё горло от захлестнувшего счастья и выть во весь голос от отчаяния.

В ушах снова и снова, подобно проклятию эха из египетских усыпальниц, звучал её холодный, ранящий голос:
«Ты ушёл тогда, Билл... И я не готова простить тебя за то, как ты поступил»

- Я не бросал тебя, Лити... - шептал Билл в тёмную пустоту комнаты, закрывая лицо сухими ладонями. - Боги, я же не бросал... Я просто... я был глупым, слепым идиотом. Я не знал...

Но даже он сам понимал: эти запоздалые оправдания ничего не меняли. За пять лет его отсутствия Лития выстроила вокруг своей жизни и жизни их сына монолитную ледяную крепость. И разрушить её одним лишь фактом своего появления было невозможно.

Утром Билл спустился в Большой зал задолго до того, как замковые эльфы подали горячие овсяные блины и жареные колбаски.

Есть не хотелось абсолютно. Горло будто завязали узлом. Он просто сидел на краю гриффиндорского стола, сжимая в замёрзших ладонях чашку давно остывшего, тёмного чая, и смотрел в одну точку на полированной древесине.

Постепенно Зал начал наполняться гулом. Загремели скамьи, поплыли ароматы свежевыпеченных булочек с корицей. И вдруг сквозь этот общий шум Билл уловил тонкий, звонкий звук, от которого внутри всё мгновенно натянулось, как струна.

- Мам, быстрее! Ну мам! Олаф обещал показать мне, как дурмстранговцы делают ледяные искры!

Доминик буквально влетел в массивные дубовые двери Большого зала. На нём был забанный свитер крупной вязки с изображением синего дракончика и темные штанишки. Он бежал вприпрыжку, задорно крутя головой.
За ним со спокойной, безупречной грацией шла Лития.

Она выглядела так, словно вчерашней тяжелейшей, рвущей душу сцены во дворе просто не существовало. Та же самая строгая тёмно-зеленая мантия с серебряными пуговицами, закрывающая шею. Та же тяжелая синяя коса, аккуратно уложенная на плечо. То же непроницаемое, абсолютно спокойное лицо аристократки с севера.

Только глаза... Ее синие глаза стали как будто ещё холоднее, прозрачнее и глубже, словно покрылись слоем чистого льда.

Она заметила Билла сразу же, едва переступила порог. На долю секунды её взгляд зафиксировал его сутулую фигуру, тёмные круги под глазами и неухоженные волосы. Лития коротко, едва заметно кивнула - так, как кивают дальним знакомым, выражая формальную вежливость, - и тут же перевела взгляд на сына.

- Доминик. Не бегаем. Это обеденный зал, а не плац, - мягко, но непреклонно произнесла она.

- Хорошо, мам! - послушно отозвался мальчик, снизив скорость до быстрого шага.

Но пройти мимо гриффиндорского стола Ник просто не смог.
Заметив Билла, он резко затормозил. Маленькие туфельки скрипнули по каменному полу. Мальчик подошёл вплотную к скамье и пару секунд внимательно, склонив голову набок, разглядывал Билла своим пронзительным, до боли знакомым синим взглядом.

- Ты сегодня тоже будешь? - совершенно серьёзно и без предрассудков спросил Ник.

Билл замер. Рука с чашкой чая дрогнула, едва не всплеснув холодную жидкость на стол. Он не сразу нашёл в себе силы вымолвить слово.
- Где... малыш?

- Ну, со мной, - Доминик забавно надул щёки, будто объяснял взрослым очевидную истину. - Ты же вчера сказал, что ты мой папа. А папы должны иногда приходить.

Сердце Билла пропустило мощный, болезненный удар, а затем забилось где-то в самом горле.
- Если... если ты этого хочешь, Ник, - тихо, почти боясь спугнуть этот момент, проговорил Билл, опустившись на край скамьи, чтобы быть с сыном на одном уровне. - Я буду счастливейшим человеком на свете.

- Хочу! - мальчик мгновенно просиял, и на его щеках вспыхнули те самые ямочки. - Тогда после твоих дел и после моих уроков пойдём во двор! Будем лепить дракона!

Билл чуть улыбнулся:
- Не снеговика?

- Ну какой снеговик, папа! - Доминик снисходительно вздохнул. - Снеговики - это для первоклашек. Мы будем лепить настоящего, огромного свенского короткорылого! С крыльями!

- Договорились, - у Билла снова перехватило дыхание от этого простого, брошенного мимоходом слова «папа». - Огромного свенского.

Доминик удовлетворенно кивнул и помчался к столу преподавателей, где его уже ждала Лития.
Лития всё слышала. Она стояла у края стола, не вмешиваясь в их разговор. Когда сын подбежал к ней, она лишь спокойно, не поднимая глаз на Билла, произнесла:
- После моих занятий по теоретической магии. Раньше четырёх часов он во двор не выйдет.

- Конечно, - Билл поднялся со скамьи. - Я буду ждать столько, сколько нужно.

Лития ничего не ответила. Лишь коротко наклонила голову и увела сына к преподавательской части зала

День тянулся с мучительной, почти садистской медлительностью.
Поскольку к уходу за опасными тварями или хозяйственным делам Хогвартса Билла никто не привлекал - у Хагрида хватало своих помощников, а у Дурмстранга были собственные смотрители, - Министерству магии и банку «Гринготтс» не упустили шанс использовать лучшего ликвидатора проклятий в своих целях.

Билла закрыли в небольшом боковом кабинете возле библиотеки. Перед ним вывалили гору древних свиточных контрактов Международной конфедерации магов, регламентирующих правила второго испытания Турнира. Ему поручили проверить древние защитные заклятия на пергаментах и убедиться, что ни один из участников не сможет обмануть судей с помощью темномагических лазеек.

Билл сидел над истлевшими свиткам с волшебной палочкой и специальной лупой, перманентно ловя себя на том, что его взгляд каждые пять минут падает на огромные напольные часы в углу кабинета.
Тик-так. Три часа и десять минут.
Тик-так. Три часа и двадцать пять минут.

Руны расплывались перед глазами. Мысли постоянно улетали во двор, где под северным небом лежал свежий снег. Он ловил себя на том, что впервые за многие годы его волновали не древние тайны жрецов, не золото банковских хранилищ и не карьерные успехи, а то, успеет ли он до четырёх часов раздобыть где-нибудь пару действительно тёплых, непромокаемых заклятий для детских варежек.

Когда стрелки часов наконец с тихим щелчком сошлись на цифре «четыре», Билл буквально выскочил из кабинета, даже не запечатав толком свитки.

Когда Билл выбежал на крыльцо внутреннего двора, морозный воздух мгновенно обожёг легкие.
Доминик уже был там. В своём тёмно-синем пальто и подвязанном Литией красном шарфе он стоял по колено в сугробе и отчаянно пытался сгрести ногами огромную кучу снега.
- Папа! - завидев его, мальчик замахал руками так интенсивно, что едва не потерял равновесие и не упал в сугроб.

Это слово снова прозвучало над заснеженным двором - звонко, чисто и так естественно, словно Ник произносил его каждый день своей маленькой жизни.

Билл в три шага преодолел дистанцию, сбежал по каменной лестнице и присел перед ним на корточки прямо в снег.
- Ну что, главный архитектор? С чего начинаем?

Мальчик без единого колебания радостно бросился ему на шею, уткнувшись холодным носом в воротник его дорожной мантии:
- С туловища! Оно должно быть вот тааааким огромным!

Из арочного прохода замка тихо выплыла Лития. На ней была всё та же синяя мантия и тёплый меховой капюшон. Она остановилась у каменных перил галереи, сложив руки в муфту.

- Через час - ужин, - суховато напомнила она, смотря на них сверху вниз. - И если варежки промокнут, строительные работы окончены.

- Не промокнут! - Билл поднял на неё взгляд и негромко, но твёрдо добавил: - Я наложил на его одежду водоотталкивающие и согревающие чары «Гринготтса». Не переживай, Лити. Я присмотрю за ним.

Лития замкнула губы в тонкую линию. Ничего не ответив, она лишь едва заметно кивнула и осталась стоять на галерее, наблюдая за ними сквозь падающие редкие снежинки.

Следующие тридцать минут весь внутренний двор Хогвартса с откровенным изумлением наблюдал абсолютно невероятное зрелище.
Уильям Уизли - старший сын древнего семейства, опасный и хладнокровный специалист по древним проклятиям, обследовавший самые жуткие гробницы мира - лежал по колено в снегу. Он руками выравнивал снежные блоки, накладывал формовочные заклинания и с упоением, достойным великого скульптора, вылепливал огромную морду снежного дракона.

- Нет, пап! Не так! - кричал Доминик, бегая вокруг него и забавно размахивая руками. - У свенского дракона нос короче! И рога назад смотрят! Чарли показывал!

- Вот так? - Билл аккуратно подправил снежный рог волшебной палочкой.

- Ещё чуть-чуть налево! Вот! Теперь идеально! А крылья сделаешь?

- Разумеется. Но для крыльев нам нужен крепкий каркас.

В этот момент из дверей вывалилась неизменная парочка - Фред и Джордж. Заметив брата, барахтающегося в сугробе, близнецы синхронно переглянулись и с широкими ухмылками подошли ближе.
- Ого... - протянул Фред, заложив руки за спину. - Джордж, ты только взгляни на это.

- Вижу, Фредди, - качал головой брат. - Старший ликвидатор проклятий Египта...

- Променял золото фараонов на снежные работы...

- Осваивает новую профессию? - расхохотался Фред.

Билл, отряхивая мокрые от снега перчатки, усмехнулся и поднял на них глаза:
- А вам какая разница? Завидуете?

- Очень! - признался Джордж. - Доминик, как называется эта должность?

Мальчик выпрямился, гордо расправил плечи и важно заявил:
- Папа - главный архитектор снежных драконов! У него очень ответственная работа!

От этих слов - от того, с какой абсолютной, детской гордостью четырёхлетний Ник произнёс слово «папа» перед дядями, - у Билла резко перехватило дыхание. Он спешно отвернулся в сторону снежной скульптуры, делая вид, что поправляет драконий хвост, потому что глаза снова предательски, больно защипало от подступивших слёз.

Близнецы переглянулись. Поняв всё без слов, Фред лишь мягко похлопал Билла по плечу, а Джордж подмигнул Доминику:
- Ладно, «главный архитектор», стройте дальше. Мы пошли, а то нас Макгонагалл заставит лепить снежного кота.

Через некоторое время, когда огромный снежный дракон был почти готов и даже обрёл впечатляющие крылья из подмороженного наста, Доминик устало опустился прямо на снег рядом с Биллом.

Мальчик подогнул ножки, положил подбородок на свои маленькие коленки и стал смотреть, как Билл с помощью палочки наносит на снежную чешую дракона мелкие узоры.
- Пап? - тихо спросил Ник.

- Да, милый? - Билл отложил палочку и присел рядом с ним прямо на холодные плиты.

Вопрос был задан совершенно спокойно. Без тени детской обиды. Без упрёка или каприза. С тем чистым, искренним любопытством, которое бывает только у маленьких детей:
- А почему ты раньше к нам не приезжал?

Билл замер. Рука, сжимавшая палочку, бессильно опустилась на снег.
Во рту стало сухо. Это был самый тяжелый вопрос в его жизни - куда тяжелее, чем любые загадки древних сфинксов. Как объяснить четырёхлетнему мальчику взрослую трусость, ошибки, гордыню и глупость?

Билл долго молчал, слушая, как завывает ветер в бойницах замка. Затем он повернулся к сыну и честно, смотря ему прямо в синие глаза, ответил:
- Потому что... я был очень глупым, Ник. Я просто не знал, что ты есть на свете.

Доминик сдвинул рыжие бровки, искренне удивившись:
- Совсем-совсем не знал?

- Совсем. Если бы я знал... - Билл сглотнул горький ком. - Если бы я знал хотя бы на одну секунду, я бы прилетел к вам на край света. В самый первый день.

- А мама знала? - продолжал расспрашивать мальчик.

- Да. Мама знала.

- Почему она тебе не сказала?

Билл перевёл взгляд на каменную галерею второго этажа. Там, за высоким арочным окном своего кабинета, стояла Лития. Ее силуэт был едва виден при свете свечей - она проверяла свитки с работами дурмстранговцев, но Билл чувствовал, что время от времени ее взгляд падает вниз, во двор.

- Думаю... - тихо, со сжавшимся сердцем проговорил Билл, - потому что я сделал ей очень, очень больно, Ник. И она думала, что так будет лучше для тебя.

Мальчик задумчиво пожевал нижнюю губу. В его маленькой головке происходила сложная детская работа. Он посмотрел на окно матери, потом снова на Билла.

А затем Доминик протянул свою маленькую ручку в тёплой варежке и ласково тронул Билла за рукав:
- Тогда не обижай маму больше, ладно? Она очень хорошая.

Билл почувствовал, как землю уходит у него из-под ног:
- Ник...

- Она думает, что я сплю ночью, - совсем тихо, почти шепотом доверил ему мальчик свой главный секрет. - Но я иногда не сплю. И я слышу, как она тихонько плачет в своей комнате. Совсем тихо, чтобы меня не разбудить.

Эти простые, сказанные детским шепотом слова ударили по Биллу сильнее, чем самое жуткое, смертельное проклятие египетских жрецов.

У него внутри всё буквально разлетелось на куски. Он застыл, не в силах вымолвить ни звука. Перед глазами встала картина: пять лет... Пять длинных, одиноких, невыносимых лет Лития выходила к людям с гордо поднятой головой, учила студентов, воспитывала их сына, была сильной и неприступной для всего мира... А по ночам кусала губы и глотала слезы в пустой комнате, когда её никто не видел.

Билл закрыл глаза. Из его груди вырвался глухой, рваный вздох.
Он медленно, с неизреченной нежностью привлёк Доминика к себе и крепко обнял его, уткнувшись лицом в его тёплый шарф.
- Я обещаю тебе, Ник... - прошептал Билл, и его голос дрожал от слёз, которых он больше не пытался скрывать. - Клянусь тебе всем, что у меня есть... Я больше никогда, никогда в жизни не сделаю ей больно.

Мальчик доверчиво обнял его своими маленькими ручонками в ответ, положа подбородок Биллу на плечо:
- Хорошо... Тогда, может быть... она когда-нибудь снова будет смеяться. Так, как на той колдографии, которую ты разглядывал ночью.

А в это самое время в высоком кабинете над внутренним двором Лития Фогель отложила в сторону проверку свитков.

Она подошла к заиндевевшему окну и стиснула пальцами холодный подоконник.
Внизу, внизу в вечерних сумерках, светился волшебным светом огромный снежный дракон. А рядом с ним, прямо на снегу, сидел Билл, крепко обнимающий их сына. Доминик что-то увлеченно показывал ему на драконьем хвосте, а Билл слушал его с таким бесконечным, трепетным и вдумчивым вниманием, словно четырёхлетний мальчик открывал ему главную тайну мироздания.

Лития смотрела на них. На этих двух самых важных рыжих людей в своей жизни.
И внезапно, против её собственной воли, где-то в самой глубине её скованной ледяным панцирем груди оттаял крошечный, тёплый росток. На её губах - впервые за эти долгие, тяжелые дни - мельком проскользнула тихая, едва уловимая улыбка.

Но уже через секунду Лития испугалась этого чувства.
Она заставила себя выпрямиться, сжала кулаки так, что ногти вопились в ладони, и резко отвернулась от окна в темноту кабинета.

- Нет... - тихо, с отчаянной мольбой к самой себе прошептала она в пустую комнату. - Не смей... Не смей снова надеяться, Лития. Ты не выдержишь, если он опять уйдёт.

Она вернулась к столу и взяла перо. Но её пальцы заметно дрожали, а сердце - впервые за пять лет одиночества - осмелилось нагло и громко не согласиться со своим собственным разумом.