Незачем усложнять

Дом Учих стоял в самом дорогом, тихом районе Конохи, в глубине, за высоким каменным забором, по верху которого тянулись камеры — неброско, но безошибочно. Ворота открылись по сигналу машины бесшумно.

Сакура, выходя, на секунду задрала голову.

Дом был большой. Статный. Из тех, что строят не для того, чтобы жить, а для того, чтобы все понимали, кто живёт. В своё время — она это видела сразу, профессиональным взглядом несостоявшегося дизайнера — это был шедевр: дорогой камень, выверенные пропорции, размах. Лет двадцать назад этот дом был самым модным в городе. Сейчас он чуть устарел — линии, которые тогда кричали «будущее», теперь говорили «уважаемая классика». Но величия не растерял ни на грамм. Так стареют не дома — так стареют династии.

«Логично, — отметила про себя Сакура. — Фугаку Учиха владеет строительной компанией. Было бы странно, живи он в чём-то скромнее».

Сама она сегодня была другой.

На ней было платье. Тёмно-зелёное, мягкое, с юбкой до середины икры и высоким воротом — скромное, но дорогое, ткань текла за ней при каждом шаге. Поверх — лёгкая вязаная накидка на плечи. Волосы она заплела в косу и выпустила у лица пару прядей. на руке золотой браслет, на пальце - обручальное кольцо. Образ был выверен до миллиметра — милый, домашний, «чтобы понравиться родителям», именно такой, какой ждут от будущей невестки.

Саске, выходя следом, коротко глянул на неё — на платье, на косу — и задержался на полсекунды дольше, чем требовалось. Потом отвёл глаза.

— Идём, — сказал он.

И — Сакура это заметила — у самого крыльца его плечи не напряглись, как она ожидала. Наоборот. Что-то в нём отпустило. Он провёл ладонью по перилам, привычно, не думая, как трогают вещь, которую знают наизусть.

Это был его дом. И он его любил.

Когда-то, давным-давно, в этом доме на него давил отец — Фугаку, наследник, человек-стена, под которым полагалось гнуться. Но это было тогда. Это было в детстве. Саске давно вырос, давно простил, давно понял: отец делал это не из жестокости — для него, для сына, чтобы выковать из мальчика человека, способного нести фамилию. Эту обиду Саске прожил и отпустил лет десять назад. Теперь дом был просто домом. Родным. И на пороге его всегда чуть-чуть отпускало.

Это крошечное, незаметное движение — как он тронул перила — Сакура поймала. И зачем-то спрятала в ту папку, что становилась всё толще.

Внутри их встретило тепло.

Сакура готовилась к музею. К стали, мрамору и холодной дороговизне — под стать фасаду. А получила дом, который дышал.

Тёплый свет вместо верхнего холодного. Глубокие кресла с продавленными от долгих лет сиденьями. Пледы, брошенные так, что хотелось завернуться. Живые цветы в простой керамике. Книги — везде, где можно положить стопку книг. Картины висели не по линейке, а живо, и каждая мелочь стояла на своём месте — но место это было выбрано не для красоты картинки, а для удобства тех, кто здесь жил.

Дом был дорогой. Но прежде всего — любимый.

Позже Сакура узнает: всё это — Микото. Дом снаружи строил Фугаку, для имени и статуса. А внутри его обживала жена — двадцать с лишним лет, мебель к мебели, свет к свету, безупречным, ненавязчивым вкусом, который не кричит, а обнимает. Дом был её портретом. И Сакура, переступив порог, почувствовала укол: вот так выглядит, когда у женщины есть и вкус, и дом, и право этот дом обживать.

— Проходите, проходите. — Микото вышла к ним сама, протягивая руки. — Сакура. Наконец-то.

Улыбка была тёплой. Глаза — нет. Точнее, и глаза улыбались, но за этим теплом Сакура мгновенно почувствовала оценку — быструю, цепкую, идущую сверху вниз: лицо, платье, осанка, коса, руки. Её сканировали. Ласково, радушно и насквозь.

Соберись, — поднялся боевой голос. - Цель: понравиться, не проколоться, дожить до десерта.

— Спасибо, что пригласили, Микото-сан. — Сакура чуть склонила голову. — У вас невероятно красивый дом.

— О, это всё годы, — Микото махнула рукой, отметая комплимент. Но Сакура увидела: попала. И похвалила не размах — а уют. — Идёмте, посидим. Ужин ещё готовится, успеем поговорить.

— Это вам. — Сакура чуть поклонилась и протянула то, что привезла: не вино, не цветы напоказ — а небольшую коробку чая, простую, хорошую. Скромно. По-домашнему. Невестка, которая хочет понравиться, а не ослепить.

Микото взяла коробку, глянула на неё, потом — коротко, остро — на Сакуру. И что-то в её лице чуть-чуть переменилось. На полтона.

— Умница, — сказала она просто. И Сакура поняла, что первый тест только что прошла. И что их будет ещё много.

Они с Саске прошли в дом.

***

Гостиная была сердцем этого тёплого дома. Их усадили в глубокие кресла, бесшумная горничная внесла поднос с чаем — тонкий фарфор, исходящий паром чайник, домашнее печенье, — расставила и так же бесшумно исчезла.

Микото разливала чай сама. Это, поняла Сакура, было частью игры: хозяйка дома, у которой есть слуги для готовки, но которая своими руками наливает чай гостье, — это жест, и жест выверенный.

Из глубокого кресла у окна на них глянул поверх очков Фугаку Учиха.

Сакура напряглась внутренне, готовясь к глыбе, к холоду, к молчаливому давлению, о котором её предупреждал инстинкт. Но Фугаку, к её удивлению, отложил газету с почти живым любопытством.

— Так это и есть та самая невеста, из-за которой мой младший наконец перестал таскать в дом разных... — он сделал паузу, и в глазах мелькнуло что-то лукавое, — ...актрис.

— Отец, — ровно сказал Саске.

— А что — отец? — Фугаку с явным удовольствием отхлебнул чая. — Я на пенсии, мне можно говорить, что думаю. Это привилегия возраста. Доживёшь — поймёшь. — Он перевёл взгляд на Сакуру, и взгляд этот был оценивающий, но не злой — скорее, как у зрителя, предвкушающего хороший матч. — Садитесь, Сакура. Не бойтесь. Кусается тут только она. — Кивок в сторону жены. — Я уже двадцать лет как привит.

— Фугаку, — мягко сказала Микото, не переставая разливать чай, и в этом «Фугаку» было больше нежности, чем угрозы.

Сакура едва сдержала улыбку — настоящую, не наклеенную. Глава семьи Учиха оказался совсем не тем, к чему она готовилась. Не глыба. Добродушный, ироничный пенсионер с тяжёлым взглядом, который давно никого не давит, потому что давить ему больше незачем и не на кого. Власть свою он отдал, дом построил, сыновей вырастил — и теперь с удовольствием наблюдал за миром из кресла у окна, с газетой и чаем.

— Спасибо, Фугаку-сан, — Сакура села, приняла чашку. — Учту. Буду держаться ближе к вам — в целях безопасности.

Фугаку хмыкнул. Один — ноль в её пользу. Самоирония в этом доме ценилась.

А Микото только улыбнулась — мягче. И от этой улыбки Сакуре стало неуютно. Потому что в ней читалось: «Бойко. Посмотрим, надолго ли».

Не расслабляйся. Это была разминка. 

И она стреляла.

Не за столом ещё — ужин был впереди, — а пока усаживались, пока Микото разливала чай в гостиной, легко, между делом, не повышая теплоты ни на градус.

Она вела беседу ласково, обходительно, будто из чистого радушия — но каждый вопрос ложился ровно туда, куда целила. Это было искусство, и Сакура, сама мастер таких разговоров, оценила его профессионально, как один фехтовальщик оценивает другого. С тем особым, прохладным уважением, с каким смотрят на чужой клинок и думают: «Хорош. Очень хорош. Но и я не первый день держу свой».

— А родители твои чем занимаются? — Первый заход. Происхождение.

Фарфоровый чайник чуть наклонился над второй чашкой. Жест был отточенный, неторопливый — будто вопрос задан между делом, к слову, от нечего делать. Но Сакура видела: чашка наполнялась ровно, а взгляд тёмных глаз — нет. Взгляд работал.

«Проверяет породу. Из каких ты, девочка. Из тех, кого приводят в такой дом, или из тех, кого из такого дома провожают».

— Мама — бухгалтер. Отец работает на заводе, — ровно сказала Сакура. Без запинки, без оправдания, без той тонкой виноватой ноты, которую Микото наверняка уже слышала от шести предыдущих. — Обычная семья.

Не «скромная». Не «простая, но хорошая». Не извиняющаяся. Просто факт. Положенный на стол открыто, как карта, которую не стыдно показать.

И — она это поймала — что-то в лице Микото чуть смягчилось. На полтона. Не от ответа. От того, как он был дан.

— Хорошо, — Микото подала ей чашку.

И тут же, тем же тёплым тоном, не повышая теплоты ни на градус, без паузы, без перехода — туда, где не ждёшь:

— А чай ты привезла славный. Сама выбирала?

Вот он, второй выпад. Сразу за первым, в ту же секунду, пока противник ещё опускает оружие после парирования. Сакура едва не улыбнулась по-настоящему — от чистого профессионального восхищения. Красиво. Очень красиво. Так бьют, когда уверены в руке.

«Проверяет вкус. И самостоятельность. Подарок выбирала сама — или мать подсказала, или вообще в последний момент в дорогом магазине ткнула пальцем в самое заметное».

— Сама, — Сакура чуть улыбнулась. Приняла чашку двумя руками, спокойно, без спешки. — Решила, что у вас в доме чай хороший. С плохим было бы стыдно.

Бровь Микото дрогнула.

Едва-едва. На миллиметр. Но Сакура — мастер читать людей по микродвижениям, человек, который выживал тем, что замечал чужие брови раньше, чем чужие слова, — увидела.

Ответ ей понравился. Не польстил — польстить такую женщину было нельзя, лесть она чуяла, как гончая. А именно понравился: тем, что в нём была и почтительность к дому, и достоинство, и тонкая, очень женская смелость — признать вслух, что в этот дом со средним не входят.

И именно поэтому Микото пошла дальше.

Потому что глупую добычу хорошая охотница отпускает — неинтересно. А вот ту, что отвечает достойно, проверяют до конца. Со всей серьёзностью. Со всем уважением.

— А скажи. — Она села напротив, в кресло, неторопливо, основательно. Сложила руки на коленях — спокойно, изящно, окончательно. И под радушием, под мягкой материнской улыбкой взгляд тёмных глаз стал острым. Отточенным. Настоящим. — Как вы познакомились с Саске?

Пауза. Короткая. Ровно на один глоток воздуха.

— Ты не обижайся, — тёплая улыбка не дрогнула, голос остался мёдом, — но совсем недавно он приходил сюда с другой девушкой.

И вот это был уже не выпад. Это был удар под рёбра. Спокойный, точный, безжалостный — нанесённый с той же ласковой улыбкой, с какой наливают чай.

Сакура почувствовала, как фарфор чашки на долю секунды стал тяжелее в руках. Внутри что-то коротко, остро дёрнулось — не страх, нет. Холодный, мгновенный пересчёт. Другая девушка. Недавно. Здесь, в этом доме. Шесть провалившихся невест, о которых она знала от Наруто, — и, кажется, одна из них дошла дальше прочих.

«Не лги наобум. Эта проверит. Эта всё проверит. Иди от того, что точно знаешь».

Маска не дрогнула. Снаружи — спокойная вежливая полуулыбка, лёгкое, чуть удивлённое любопытство. Будто речь о ерунде.

— С другой... — Сакура чуть склонила голову, словно припоминая. И — пошла ва-банк, на единственное имя, которое у неё было. — С Карин?

Тёмные глаза Микото на мгновение расширились. Совсем чуть-чуть. Удивление — настоящее, не сыгранное. Она не ждала, что гостья знает.

— О, ты знаешь помощницу Саске!

Не вопрос. Восклицание. И за ним — мгновенная переоценка, Сакура её почти услышала: «Не с улицы. В курсе. Вхожа».

— Конечно. — Сакура отпила чай. Спокойно, неторопливо, выгадывая себе долю секунды. — Виделись недавно у него в офисе.

Чистая правда. И в этом была её сила: она не врала. Она выбирала, какую правду показать.

— Вот как. — Микото чуть качнула чашку, и в голосе появилось что-то новое — задумчивое, оценивающее, почти светское. — Карин — прекрасная женщина. Целеустремлённая. Карьеристка до мозга костей. — Лёгкая пауза, выверенная до миллиметра. — Они с Саске давно работают вместе.

И тут — поворот клинка. Мягкий, элегантный, неожиданный.

— Что насчёт твоей карьеры?

Вот оно. От «другой женщины» — сразу к делу. Не дав опомниться. Не «а ты-то кто на её фоне», сказанное в лоб, — а тонко, через сравнение, которое гостья должна была достроить сама. «Та — состоявшаяся. А ты?»

Сакура внутренне выдохнула. Это поле она знала. Здесь у неё была заготовлена легенда — продуманная, обкатанная, своя.

— Я закончила факультет дизайна в Институте дизайна и моды Суны.

Ровно. С достоинством. Институт назван полностью — так говорят о месте, которым гордятся, а не которое прячут.

— А зачем вернулась? — Микото чуть приподняла бровь, и в голосе скользнуло искреннее, тёплое недоумение — почти ловушка, замаскированная под светскую любезность. — Суна — прекрасная страна. Тёплый климат.

«Зачем человек с хорошим дипломом бросает тёплую богатую страну и едет обратно? Бежал? Не сложилось? Что ты прячешь, девочка?»

И вот здесь Сакура сделала то, чего Микото — мастер, фехтовальщик, гроза шести невест — не ждала.

Она перестала защищаться.

Она повернула голову — медленно, мягко — в сторону Саске. И посмотрела на него. По-настоящему. На долю секунды забыв про игру, про чай, про острый взгляд напротив. Просто посмотрела на человека, в которого когда-то, в шестнадцать, была влюблена так, что это до сих пор не выветрилось до конца.

Она повернула голову к Саске.

— За любовью.

Тишина.

Она продолжала смотреть на него.

И только потом снова повернулась к Микото.

Краем глаза успев заметить, как пальцы Саске чуть сильнее сжали ручку чашки.

Всего на секунду.

— Мы с Саске учились вместе с младших классов. — Она снова повернулась к Микото, и теперь голос её потеплел сам собой, без всякого расчёта. — В старшей школе я влюбилась в него. Безответно. — Лёгкая, чуть печальная улыбка — настоящая, не наклеенная. — А когда приехала, нас снова соединил Наруто. Он наш общий друг.

Тишина.

Микото смотрела на неё — и впервые за весь разговор Сакура не могла прочитать этот взгляд до дна. Слишком много в нём было сразу.

— Так вы учились вместе? — медленно проговорила Микото.

И что-то в её лице переменилось. Острота ушла — не вся, но ушла. Вместо неё проступило другое: живой, цепкий, почти азартный интерес человека, у которого в памяти вдруг зашевелился старый, давно отложенный пазл.

— Я знала всех в классе Саске! — Она чуть подалась вперёд в кресле, и тёплая улыбка стала вдруг шире, искреннее. — Твоя фамилия Харуно?

Сакура кивнула.

— Харуно... — Микото повторила это медленно, будто пробуя на вкус. Брови сошлись, взгляд ушёл куда-то в сторону, в память, в двадцатилетней давности списки невест, которые она вела на двоих — на своего младшего и на сына лучшей подруги. — Что-то знакомое.

Сакура замерла. Чашка в её руках застыла на полпути.

И тут лицо Микото озарилось узнаванием — тем самым, когда последняя деталь со щелчком встаёт на место.

— Ну, конечно. — Она посмотрела на Сакуру внимательнее. — Ваш клановый знак...

Она не договорила.

Сакура держала чашку ровно.

«Знак. Конечно. Только этого не хватало».

Круг с тонкой чертой посередине. Выцветший оттиск на нескольких чашках, которые мать доставала только по большим праздникам.

«От бабушки. Не разбей».

Вот и всё наследство.

Пара чашек.

Фамилия.

Старый дом.

И мамино упрямое: «Мы Харуно».

— Редко сейчас услышишь эту фамилию, — сказала Микото негромко.

Сакура подняла глаза.

— Старый род.

Не восхищение.

Не удивление.

Просто факт.

Микото сделала маленький глоток чая.

— Кажется, тихая была девочка. Или мне так запомнилось. С розовыми волосами?

Сакура моргнула.

— Да.

Уголки губ Микото дрогнули.

— Забавно. Иногда помнишь не человека, а какую-нибудь деталь. Фамилию. Цвет волос. И вдруг через много лет эта деталь сидит у тебя в гостиной и пьёт чай.

«Ну спасибо, — подумала Сакура. — Повысили из категории „никто" до категории „деталь"».

Но снаружи только чуть улыбнулась.

— Меня и правда мало замечали.

Сакура почувствовала, как под рёбрами разворачивается что-то незнакомое, неприятное в своей непредсказуемости. Она пришла сюда фехтовать. Она была готова к выпадам, к подколам, к ловушкам в чае и в комплиментах — ко всему, что и было первые двадцать минут. К этому — нет.

К тому, что острый клинок вдруг опустится. К тому, что женщина напротив, гроза шести невест, посмотрит на неё не как на очередную хорошенькую охотницу за фамилией, а как на... кого?

«Не размякай, — приказала себе Сакура. И повторила, потому что один раз почему-то не сработало: — Держи цель. Она хороша. Опаснее всего она именно сейчас, когда добрая. Когда лезет под кожу не выпадом, а теплом. Так и завоёвывают. Так и я завоёвываю».

Микото поднялась.

— Что ж. Чай мы выпили. Поговорили.

Она посмотрела на Сакуру.

Долго.

Спокойно.

И впервые за вечер без единого вопроса.

— Идёмте ужинать.

Она сделала несколько шагов к двери.

Потом остановилась.

Не оборачиваясь, сказала:

— Интересная ты девушка, Сакура.

Пауза.

И только потом:

— Очень надеюсь, что ты не врёшь.

И вышла.

Тишина стала вдруг какой-то слишком большой.

Сакура медленно выдохнула.

Повернула голову.

Саске смотрел на неё.

Тем самым тяжёлым, непроницаемым взглядом.

Так, словно тоже видел сейчас что-то новое.

И снова не отвёл глаз.

«Чёрт побери».

****

Сакура встала не сразу.

Пару секунд ей понадобилось просто на то, чтобы вернуть себе привычную осанку, привычное лицо и привычную мысль: ты здесь не маленькая девочка с выцветшим клановым знаком на бабушкиной чашке; ты здесь женщина, которая пришла забрать своё будущее.

Правда, будущее почему-то пахло хорошим чаем, старым деревом и чужой проницательной матерью, которая за полчаса умудрилась разобрать её на части и сложить обратно — уже по своему усмотрению.

Саске тоже поднялся.

Молча.

Конечно, молча. Было бы странно, если бы сейчас Учиха Саске вдруг распахнул душу, выдал подробный комментарий к происходящему и предложил эмоциональную поддержку в трёх актах с антрактом.

Он просто посмотрел на неё.

Тем самым взглядом — тёмным, тяжёлым, неподвижным.

— Что? — спросила Сакура тихо, потому что тишина начала бесить.

— Идём, — сказал он.

— Это у тебя такой способ сказать: «Ты отлично держалась, Сакура, я поражён твоей выдержкой»?

— Нет.

— А мог бы.

— Хн.

Она едва не улыбнулась. Не потому, что было смешно. Потому что почему-то именно это короткое, упрямое «хн» вернуло ей почву под ногами лучше любой похвалы.

Саске пошёл первым.

Сакура — следом.

И, уже в коридоре, почти незаметно выдохнула.

Первый раунд пережили. Теперь ужин.

Почему-то ей казалось, что после Микото никакой ужин уже не страшен.

Как выяснилось через две минуты, это было самонадеянно.

Столовая у Учих оказалась не менее тёплой, чем гостиная, но куда более официальной. Длинный стол из тёмного дерева, мягкий свет над ним, белые тарелки, тонкие бокалы, идеально разложенные приборы. Никакой показной роскоши — только та сдержанная дороговизна, которая не кричит, потому что ей незачем. Она и так знает, сколько стоит.

Во главе стола уже сидел Фугаку.

Перед ним стояла чашка чая. Газеты не было — значит, Сакуру ждали не как приложение к ужину, а как отдельное развлечение.

Прекрасно. Люблю быть развлекательной программой.

— Ну что, — Фугаку посмотрел на них поверх чашки. — Выжила?

— Фугаку, — мягко сказала Микото, появляясь следом.

— Я же заботливо интересуюсь. — Он перевёл взгляд на Сакуру. — После разговора с моей женой некоторые слабые духом начинают искать выход.

— Я запомнила, где он, ещё когда входила, — честно ответила Сакура. — На всякий случай.

Фугаку хмыкнул.

Микото улыбнулась в чашку.

Саске сел рядом с Сакурой и сухо произнёс:

— Не поощряй его.

— Поздно, — сказал Фугаку. — Мне уже нравится.

Один — ноль.

Или нет. В этом доме счёт, похоже, вёл каждый сам.

Ужин начался спокойно.

Слишком спокойно.

И именно поэтому Сакура не расслаблялась.

Нет уж. Спасибо. Она уже поняла: в этом доме самые опасные люди улыбались так, будто собирались предложить тебе ещё чая. Микото не задавала вопросов в лоб — больше нет. Не давила, не ловила на слове, не вскрывала её, как конверт ножом для бумаги. Она просто сидела напротив, красивая, мягкая, безупречная, и слушала.

Слушала так, что у Сакуры между лопаток чесалось.

«Красивая, — думала Микото, наблюдая, как Сакура берёт приборы. — Умная. Воспитанная. Не суетится. Не старается понравиться слишком явно».

Она видела это всё.

Видела, как девочка — уже не девочка, конечно, женщина, взрослая, собранная, с острым языком и красивыми руками — держит чашку двумя ладонями, не пряча кольцо, но и не тыча им в глаза. Видела, как Сакура успевает ответить Фугаку так, чтобы тот хмыкнул, но не перешагивает черту. Видела, как улыбается Саске — нет, не улыбается, конечно, Микото не сошла с ума, — но как у него на полмиллиметра меняется лицо, когда Сакура говорит что-нибудь дерзкое.

Видела.

И всё равно внутри оставалась холодная, ровная мысль:

«Это ничего не значит».

Красивых она видела. Умных — тоже. Хорошо воспитанных — сколько угодно. Одна из предыдущих невест цитировала ей Басё, другая знала пять сортов зелёного чая, третья так ловко опускала глаза, что Фугаку потом три дня называл её "святой мошенницей".

Микото не верила внешнему.

Особенно когда речь шла о Саске.

— Наруто говорил, ты дизайнер, — сказал Фугаку, когда горничная поставила перед ними первое блюдо.

Сакура подняла глаза.

— Да.

Ложь легла привычно. Гладко. Без зазубрин.

Дизайнер. Закончила. Работаю. Всё прекрасно. Просто прекрасно, Харуно.

— Дома переставляешь мебель? — спросил Фугаку.

Сакура моргнула.

— Иногда.

— Всё, — Фугаку откинулся на спинку стула. — Пропал сын.

— Отец, — ровно сказал Саске.

— Сначала подушки, — продолжил Фугаку, будто не слышал. — Потом ковёр. Потом он узнает, что всю жизнь неправильно ставил диван.

Сакура не выдержала и рассмеялась.

По-настоящему.

Не светски. Не выверенно. Не той улыбкой, которую она доставала из внутреннего кармана по мере необходимости.

Просто — рассмеялась.

И уже в следующую секунду поняла, что ошиблась.

Потому что Саске посмотрел на неё.

Не мельком. Не привычно. А задержался.

Несколько секунд — совсем немного, но достаточно, чтобы она почувствовала этот взгляд кожей. Он смотрел на её смех так, будто увидел что-то неожиданное. 

Сакура смех оборвала.

Поздно.

Микото это заметила.

Фугаку — тоже.

Причём Фугаку, кажется, заметил первым. Он чуть прищурился, глядя на сына, потом на Сакуру, и в его лице появилось то самое выражение человека, который нашёл интересную трещину в стене и теперь размышляет, насколько глубоко она идёт.

Не надо, — мысленно сказала Сакура. — Не смотрите так. Ничего там нет. Просто смех. Просто ужин.

Саске опустил глаза к тарелке.

— Диван стоит нормально, — сказал он.

— Пока, — отозвалась Сакура прежде, чем успела подумать.

Фугаку рассмеялся.

И вот теперь — громко. Довольно. Как человек, которому вечер внезапно стал гораздо веселее.

— Забирай его, — сказал он Сакуре. — Срочно. Пока он не понял, что можно жить без одной-единственной серой чашки.

— У меня не одна чашка, — заметил Саске.

— Две, — сказал Фугаку. — Вторая для гостей, которых у тебя не бывает.

— Папа, — произнес Саске.

Сакура прикусила губу, чтобы не улыбаться слишком широко.

Не помогло.

Микото смотрела на неё уже не как на соперницу за правду. И не как на подозрительную невесту. Сакуре вдруг показалось, что Микото просто... наблюдает. Тихо. Внимательно. Почти с любопытством.

И от этого стало опаснее, чем от вопросов.

— А что ты любишь делать? — спросила Микото, когда подали следующее блюдо.

Вопрос был простой.

Поэтому Сакура насторожилась.

— Читать, — сказала она.

— Что читаешь?

— Всё подряд.

— Опасный ответ, — заметил Фугаку. — Так говорят люди, у которых под кроватью или философия, или любовные романы.

— Иногда и то, и другое, — призналась Сакура.

— Хорошо, — кивнул Фугаку. — Значит, с чувством юмора.

— А готовишь? — спросила Микото.

— Да.

— Хорошо?

Сакура на секунду задумалась — стоит ли соврать.

И решила: стоит. Она же сейчас "идеальная".

— Очень.

Фугаку оживился.

— Замечательно. Забирай его.

— Отец.

— Что? — Фугаку даже не посмотрел на сына. — Он питается кофе.

— Я ем.

— Когда мать заставляет.

— Или когда Наруто приезжает и приносит еду, — добавила Сакура.

Саске повернул голову.

— Ты откуда знаешь?

— Наруто существует, Саске. Это уже достаточное доказательство, что где-то рядом есть еда.

Фугаку снова рассмеялся.

Микото тоже улыбнулась — мягко, почти незаметно.

А Саске... Саске опять посмотрел на Сакуру.

Снова на секунду дольше, чем нужно.

Сакура почувствовала, как внутри что-то предательски сдвинулось.

Прекратить. Немедленно. 

Микото же смотрела на смущающуюся девушку и отметила про себя, что она знает Наруто, знает их с сыном старые привычки. 

Значит Сакура не случайная девушка. 

Не очередная красивая актриса, которую Саске привёл, потому что решил перехитрить собственную мать.

Эта была из его прошлого.

И эта мысль впервые не понравилась Микото своей простотой.

Потому что прошлое — вещь упрямая. Его не подделаешь за неделю. Его нельзя купить, как платье, кольцо или хорошую легенду. Если Сакура правда была рядом тогда — в школьные годы, в этом шумном треугольнике с Наруто, в тех временах, когда Саске ещё был не настолько закрыт, — значит, перед Микото сидела не просто женщина по контракту.

Перед ней сидела деталь из жизни сына, которую она сама когда-то упустила.

И это уже было трещиной.

Маленькой.

Но настоящей.

— Сакура, — вдруг сказала она.

— Да?

— А каким был Саске в школе?

Сакура подняла голову.

Вопрос застал её врасплох.

Она посмотрела на Саске.

Он сидел напротив, чуть откинувшись на спинку стула, одной рукой придерживая чашку. Спокойный. Невозмутимый. Будто разговор его совершенно не касался.

И почему-то именно это вызвало улыбку.

— Красивым, — сказала она.

Тишина.

Сакура моргнула.

Потом ещё раз.

И только тогда поняла, что произнесла это вслух.

Фугаку медленно поднял голову от тарелки.

Микото замерла с чайником в руках.

Даже Саске перестал двигаться.

Господи.

Тишина.

Очень качественная тишина.

Из тех, что падают на стол тяжёлым куском льда.

И только после этого Сакура поняла, что именно сказала.

Боже. Боже. Боже. Харуно, ты идиотка. Ты взрослая женщина, ты пришла в дом его родителей изображать невесту, а не писать признания в школьный дневник.

Щёки начали гореть.

Предательски.

Мгновенно.

Она собиралась сказать «тихим». Или «умным». Или вообще что-нибудь нейтральное.

Но сказала первое, что пришло в голову.

Потому что именно таким она его и помнила.

Очень красивым мальчиком, который проходил по школьному коридору, не замечая никого вокруг.

Только сейчас этот очень красивый мальчик сидел напротив неё.

И смотрел.

Прямо на неё.

Сакура почувствовала, как начинают гореть уши.

Микото первой прикрыла губы пальцами.

Но смеялась она не над Сакурой.

Она смотрела.

Впервые за вечер — уже не как судья. Как женщина, которая вдруг увидела не красивый ответ, не удачную импровизацию, не выверенную легенду.

А старую, глупую, живую девичью правду, которая выскочила раньше защиты.

«Красивым», — повторила Микото про себя.

Так не отвечают, когда хотят произвести впечатление.

Так отвечают, когда память идёт впереди ума.

Фугаку вдруг хмыкнул.

Потом ещё раз.

И неожиданно рассмеялся.

По-настоящему. Глубоко, довольно, почти до слёз.

— Наконец-то, — сказал он.

— Папа, — произнёс Саске тихо.

— Нет, правда, — Фугаку повернулся к жене. — Первый человек за этим столом говорит очевидные вещи.

— Отец.

— Что? Ты был красивым ребёнком.

— Мама.

Микото чуть улыбнулась.

— Он и сейчас красивый, — спокойно сказала она.

— Мама.

И вот тут случилось невозможное.

Саске покраснел.

Не сильно. Не до ушей, как Наруто после комплимента. Не так, чтобы кто-то невнимательный заметил. Просто чуть изменился цвет у скул. Совсем немного.

Но Сакура заметила. (И Микото тоже.)

Конечно, заметила.

И её накрыло таким тихим, опасным восторгом, что она едва не забыла, где находится.

Его можно смутить.

Открытие оказалось почему-то невероятно интимным.

Слишком интимным для ужина с его родителями.

— Простите, — сказала она, пытаясь спасти остатки достоинства. — Я имела в виду... ну... в школе все так считали.

— Все? — уточнил Фугаку, явно наслаждаясь.

— Практически все девочки, — честно сказала Сакура и тут же пожалела.

— Практически? — Микото приподняла бровь.

Сакура выдохнула.

Умирать — так с музыкой.

— Хорошо. Все.

Фугаку снова закашлялся от смеха.

Саске закрыл глаза на секунду, будто просил у вселенной терпения. Или нового отца. Хотя, судя по всему, вселенная была на стороне Фугаку.

— Это было давно, — сухо сказал он.

— Красота с возрастом не портится, — заметила Микото.

— Мама.

Сакура очень старалась не улыбаться.

Не получилось.

И снова — этот взгляд.

Саске посмотрел на неё из-под ресниц, коротко, почти раздражённо. Но раздражение почему-то вышло нестрашным. Скорее... смущённым.

Чёрт побери.

Она совсем не должна была находить это милым.

Совсем.

А Микото смотрела на них обоих и думала уже не о том, что Сакура красива, умна и хорошо воспитана.

Но увидеть — не значит поверить.

Не ещё.

Не так быстро.