...

На следующее утро Лулье проснулась от плохого сна.

Ни картинки. Ни звука. Только чувство, что что-то черное гонится за ней. Она резко открыла глаза и уставилась в стену. Глиняная стена была той же, что и вчера. Но Лулье уже не была прежней.

«Я уничтожу их всех», прошептала она в тишину. Голос был хриплым от крика. «Каждого. Я это сделаю».

Это было не обещание. Это был приговор.

На кухне что-то гремело. Рик встал рано. Он стоял у плиты, спиной к ней. Варил овсяную кашу. Ту самую, которую всегда делала мать. От запаха у Лулье скрутило живот.

Когда она появилась в дверном проеме, он обернулся. Посмотрел на нее. Лицо усталое. Глаза красные от слез. От бессонницы.

«Лули», тихо сказал он. Подвинул к ней миску. «Поешь».

Лулье посмотрела на кашу. Поднимался пар. Три дня назад она бы улыбнулась и поблагодарила. Три дня назад у нее еще была мать.

Она покачала головой. Ни слова. Развернулась, ушла в свою комнату, натянула старую рубашку. Руки не дрожали. Они онемели.

«Лулье, подожди», крикнул ей вслед Рик. «Ты не можешь...»

Но дверь уже захлопнулась у нее за спиной.

На улице воздух был холодным. Наступила осень, а она этого даже не заметила. Город проснулся. Торговцы ставили прилавки. Бегали дети. Жизнь шла дальше. Как будто ничего не случилось.

Лулье просто пошла. Без цели. Лишь бы подальше. Подальше от дома. Подальше от запаха овсянки. Подальше от печального лица Рика.

Тысяча мыслей неслась у нее в голове, и ни одна не задерживалась.

Почему Рик позволил им ее унести? Почему я была так слаба? Почему мое тело двигалось само? Фиолетовый. Мои глаза были фиолетовыми. Что я такое?

А под этим, совсем глубоко, голос, который она знала: цветочек. Голос матери.

Она сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Боль была хорошей. Она была настоящей.

Она потеряла почти все. Отца. Теперь мать. Дом ощущался как могила. А внутри... внутри тот маленький цветочек, как ее всегда называла мать, был полностью уничтожен. Растоптан. Рассыпался в пыль.

Ей больше ничего не было важно. Стены. Правила. Рик. Пусть приходят призраки. Пусть забирают все.

Она просто шла прочь. Через ворота квартала. Через поля, которые уже убрали. Все дальше, пока голоса города не превратились в гул. Пока она не осталась одна.

И тут она споткнулась.

Нога зацепилась за что-то твердое. Она не упала. Но остановилась. Посмотрела вниз.

В сухой траве, полускрытая скошенными стеблями, лежала маленькая девочка. Она свернулась калачиком, тонкие руки скрестила над головой, будто так можно спрятаться от мира. Будто в любой момент ждала удара.

Лулье замерла. На одно сердцебиение она забыла дышать.

Потом медленно присела. Земля под коленями была твердой и холодной. «Эй», тихо сказала она. Голос звучал хрипло. Неиспользованно. Будто она не говорила несколько дней.

Девочка вздрогнула. Чуть-чуть приподняла голову. Два больших глаза уставились на Лулье. Темные, настороженные, и такие пустые, какими у ребенка быть не должны.

В этих глазах был голод. И страх. Взгляд, который Лулье слишком хорошо знала. Она видела его сегодня утром в зеркале.

Осторожно, будто касаясь пугливого зверька, Лулье протянула руку. Девочка не отшатнулась. Она вообще не двигалась. Тогда Лулье взяла ее за тонкую руку и помогла встать. Ребенок был легким. Пугающе легким. Под рваным платьем Лулье чувствовала только кожу и кости.

Только сейчас она увидела хлеб. Он лежал в траве, в шаге от них. Полкраюхи, черствый и старый. С одной стороны прилипла грязь. Наверное, выпал у девочки из рук, когда та упала.

Лулье наклонилась, подняла его и как могла отряхнула землю. Потом вложила хлеб обратно девочке в руку. «Вот», сказала она. «Твое».

Маленькие пальцы тут же сомкнулись вокруг хлеба. Крепко. Отчаянно. Будто это самое ценное на свете. Но девочка не откусила. Она только держала его, прижимала к груди и продолжала смотреть на Лулье.

«Куда ты бежишь?», спросила Лулье. Она старалась говорить мягко. «Совсем одна здесь. Это опасно».

Девочка сглотнула. Губы у нее потрескались. Когда она заговорила, голос был тихим и ломким, но удивительно ясным. И нежным. Детство, которое еще не совсем задушили.

«Несколько месяцев назад призраки напали на нашу деревню», сказала она. Слово призраки она произнесла так буднично, будто говорила о погоде. «Наши родители погибли. Теперь я одна с моей маленькой сестрой».

Она замолчала. Вдохнула. Фраза, казалось, стоила ей сил.

«Мы уже давно ничего не ели. Я нашла этот хлеб. На рынке. Один мужчина его уронил. Поэтому я так быстро бежала. Потому что хотела отдать его моей маленькой сестре. Ее зовут...» Она осеклась и посмотрела в землю.

В груди у Лулье стало тесно. С каждым словом девочки что-то сжималось внутри. Узел из жалости, злости, стыда.

Несколько месяцев назад. Ребенок потерял родителей несколько месяцев назад. Живет на улице уже несколько месяцев. Ворует еду, чтобы младшая сестра выжила. А Лулье? Лулье вчера закрылась в своем горе и думала, что никто на свете не поймет, как ей больно.

Она поняла теперь.

Есть люди, которые пережили еще худшее, чем она. Которые потеряли все, и не вчера, а целую вечность назад. И все равно они вставали. Бежали дальше. Ради кого-то другого.

Девочка стояла, прижав твердый хлеб к груди, и ждала. Ждала не жалости. Ждала только, позволит ли Лулье ей уйти.

И в этот момент Лулье поняла, что не сможет.

Маленькая девочка пошла дальше.

Она больше ничего не сказала. Она просто побежала, с твердым хлебом в руке, глядя прямо перед собой. Будто боялась, что Лулье передумает.

Лулье пошла за ней. Молча.

Они покинули поля. Они покинули город.

Лулье нахмурилась. Здесь она еще никогда не была. За старой кожевней, где воняла река, тропинка вела через высокую траву. Здесь никто не ходил. Зачем?

Воздух стал холоднее. Пахло сырой землей, дымом от влажных дров, болезнью.

И тогда она увидела это.

Это был не квартал. Не переулок.

Это был лагерь.

Между сломанными повозками и старыми брезентами люди построили себе хижины. Из мусора. Из досок. Из надежды. Десятки. Может, сотни. Дети с пустыми глазами. Старики, глядящие в никуда. Женщины, варящие суп из воды.

Место для бездомных. Новое место.

Отец никогда о нем не говорил. Мать ничего о нем не знала. За высокими стенами их города, ignored стражей, здесь вырос второй город. Город потерянных.

У Лулье перехватило дыхание. Сколько?, подумала она. Сколько их, кого мы не видим?

Девочка свернула. Между двумя рваными палатками, в угол, защищенный перевернутой повозкой. Там, на земле, лежал кусок картона. Изорванный и влажный.

А на нем лежала ее младшая сестра.

Она была крошечной. Еще меньше Рины. Может, три года. Глаза закрыты. Руки аккуратно лежат вдоль тела. Будто спит.

Но она не спала.

Лулье не могла дышать. Рина опустилась на колени рядом с картоном. Совсем осторожно, будто могла разбудить сестру, если будет шуметь.

Дрожащими пальцами она отломила кусок твердого хлеба. Поднесла ко рту сестры. Губы малышки были синими. Кожа белая, как бумага. Холодная.

«Сестренка», прошептала Рина. Ее нежный голос сломался. «Поешь хлеб. Ты уже несколько дней ничего не ела».

Тишина.

Только где-то в лагере плакал младенец. Больше ничего.

Лулье смотрела сверху на Рину с печальным лицом. Видела, как та ждет. Как в ее глазах мерцает надежда. Надежда, что младшая сестра сейчас откроет глаза.

Но Лулье знала. Она видела цвет кожи. Тишину в груди.

Младшая сестра больше никогда не откроет глаза.

Медленно Лулье опустилась на корточки. Земля была холодной и мокрой. Она взяла руки Рины в свои. Они были ледяными. И дрожали.

«Как тебя зовут?», тихо спросила Лулье.

Рина подняла взгляд. В ее глазах стояли слезы, но она не плакала. Пока нет. «Рина», прошептала она.

Лулье притянула Рину к себе. Крепко прижала к груди. «Рина», прошептала Лулье ей в волосы. «Пойдем ко мне домой. Мы будем есть вместе. Тебе больше не нужно быть одной».

Рина замерла. Потом обмякла. Из нее вырвалось тихое, сломанное рыдание.

Она поняла.

Она поняла, что ее младшая сестра больше никогда не проснется. Что хлеб уже ничем не поможет.

Медленно Рина отстранилась. Она в последний раз погладила сестру по холодной щеке. Ничего не сказала. Потом встала. Вытерла лицо рукавом. И взяла Лулье за руку.

Они не оглядывались, когда уходили из лагеря.

Дорога домой была долгой. Рина не произнесла ни слова. Она только крепко держала Лулье за руку.

Когда они дошли до дома, Рик выбежал наружу, лицо бледное от тревоги. «Лулье! Где ты была?»

Он осекся. Его взгляд упал на Рину. На грязное платье. На босые ноги.

«Кто... кто это?», спросил он. Голос был пустым от шока. Он не знал этого места. Он не знал, что оно существует.

Лулье шагнула вперед. Встала наполовину перед Риной.

Она посмотрела на Рика. Впервые после смерти матери по-настоящему посмотрела.

Лулье посмотрела Рику прямо в глаза. Ее голос был спокойным, но это было спокойствие перед бурей.

«Рина потеряла родителей», сказала она. «И сестру. С этого дня она будет жить с нами».

Рик стоял. Смотрел на них обеих. На Лулье, которая выглядела так, будто разорвет мир, если кто-то возразит. И на Рину, которая пряталась за ногой Лулье и смотрела на него одним глазом.

Он сглотнул. Он вспомнил вчерашний день. Мать. Крик Лулье, когда он ее держал. Он не сломает ее снова. Не из-за него.

Медленно он кивнул. «Хорошо», сказал он только. Слово далось тяжело.

Потом он присел на корточки, чтобы быть на уровне глаз Рины. Попытался улыбнуться, хотя глаза не улыбались. «Привет, маленькая. Сколько тебе лет?»

Рина отпустила платье Лулье одной рукой. Чуть выпрямилась. И вот он, впервые с тех пор как Лулье ее нашла, проблеск гордости в ее взгляде. «Девять», ответила она. Четко и ясно.

Рик рассмеялся. Это был короткий, честный смех. «Хаха, я на семь лет старше тебя. В шестнадцать я, значит, практически древний».

Рина посмотрела на него. Ее голубые глаза, которые только что были пустыми, начали блестеть. И тогда, совсем тихо, она тоже начала смеяться.

Это был не настоящий смех. Скорее хихиканье. Надломленное. Но оно было.

Лулье почувствовала, как что-то отпускает у нее в груди. Она улыбнулась. Впервые после смерти матери это не казалось неправильным.

Она пошла на кухню и дала Рине поесть. Хлеб. И даже кусок сыра, который они вообще-то хотели оставить на завтра.

День они провели вместе. Рик показал Рине, как из палки и веревки сделать ловушку для полевых мышей. Лулье заплела ей волосы. Они не говорили о матери. Не о сестре. Не о призраках. Они просто делали вид, что сегодня обычный день.

Вечером Лулье дала Рине что-нибудь новое надеть. Старое свое платье, которое было Рине сильно велико. Она подвернула рукава и подвязала поясом.

Перед сном Лулье вымыла Рине волосы. Они были длинные, светло-каштановые, почти русые, и все в колтунах от жизни на улице. Лулье не торопилась. Осторожно промыла их мыльной водой. Вычесала каждый узел.

Когда она закончила, они блестели.

Она уложила Рину в кровать. Укрыла. «Хочешь сказку?», тихо спросила Лулье.

Рина кивнула, глаза уже наполовину закрыты.

Тогда Лулье рассказала. Про маленькую девочку, которая нашла птицу со сломанным крылом. И как она выходила ее, пока та снова не смогла летать.

Скоро Рина уснула. Дыхание было ровным.

Лулье и Рик тоже легли. Впервые за несколько дней они уснули без того, чтобы Лулье плакала.

На следующее утро две девочки проснулись рано. Рик еще храпел.

Тихо они занялись домом. Подмели пол. Заправили кровати.

Потом Лулье пошла вешать белье. Рина хотела поиграть с другими детьми. «Иди», сказала Лулье. «Площадка прямо рядом с домом. Я вижу тебя со двора».

Рина побежала. На маленькой игровой площадке рядом с домом играло несколько детей. Она помедлила, потом подошла к мальчику, который играл с деревянной лошадкой.

Она хотела поиграть вместе. Потянулась к ней. Дернула слишком сильно.

Хруст.

Нога у деревянной лошадки отломилась.

Мальчик, ему было лет десять, уставился на свою игрушку. Нижняя губа задрожала. А потом он заплакал. Громко. Разрывая сердце.

«Прости!», залепетала Рина. В глазах паника. «Я не хотела...»

Лулье тут же оказалась рядом. Бросила корзину с бельем и подбежала. «Извини», сказала она мальчику. «Мы все починим. Мой брат хорошо режет по дереву, он...»

«Такео!»

Резкий голос разрезал воздух. По дорожке спешила женщина. Она взяла плачущего мальчика на руки, осмотрела сломанную игрушку и бросила на Лулье злой взгляд.

Лулье как раз хотела извиниться еще раз, когда как следует посмотрела на женщину.

Сердце остановилось.

Лицо. Шрам на брови. То, как она носила волосы.

«Тетя Мэри?», прошептала Лулье. Голос отказал. «Тетя Мэри!»

Женщина замерла. Опустила Такео и посмотрела на Лулье. По-настоящему посмотрела. Потом закрыла рот руками. «Лулье? Маленький цветочек? Не может быть».

Лулье бросилась ей на шею. Она думала, тетя Мэри погибла в старой деревне. Тогда, при первом нападении призраков. Все погибли. Все, кроме них.

Но вот она. Живая.

Тетя Мэри крепко обняла ее. «Я думала, вы... Я думала, никто не выбрался».

Позже они сидели у тети Мэри в маленькой хижине. Она заварила чай. Лулье рассказала ей все. Про новую деревню. Про Дурима. Про мать. Когда она рассказывала о смерти, голос сорвался.

Тетя Мэри обняла ее и утешала. Гладила по спине, как раньше делала мать.

«Все хорошо», соврала Лулье и вытерла слезы. «У нас теперь есть Рина. И Рик».

На улице Рина и Такео уже давно помирились. Рик починил деревянную лошадку своим ножом. Теперь они оба сидели в траве и строили замок из камней. Будто ничего и не было.