Пациент с 202 палаты

Паша влетает в палату так, будто за ним гонится ураган: дверь хлопает, из пакета что-то шуршит, а сам он уже на ходу тараторит:

— Ты не представляешь, что сейчас было! Я на светофоре стоял, а рядом мужик в костюме как заорет: «Да гори оно огнём!» — и поехал на красный. Я думал, сердце выскочит. Ну, зато я теперь точно знаю: у меня день интереснее, чем у половины города!

Арсений даже не успевает ничего сказать, а Паша уже расставляет на столе контейнеры, достаёт пластиковые вилки и, не глядя, тычет одну в сторону Арсения:

— Держи. Еда горячая, настроение холодное — сейчас будем исправлять. И не говори «я не голоден». Я эту фразу знаю наизусть, она не работает.

Он садится напротив, щёлкает крышкой контейнера и вдруг замирает, только сейчас по-настоящему вглядываясь в Арсения. Весёлость на секунду будто сползает, но Паша тут же делает вид, что ничего не заметил, и нарочно преувеличенно вздыхает:

— Слушай, если ты сейчас скажешь, что у тебя день был скучнее моего, я обижусь. Ну хоть одну странную историю. Хоть про очередь в аптеке. Хоть про кота, который на люстру залез.

Арсений чуть усмехается:

— У меня кот не живёт.

— Значит, придумай кота! — тут же подхватывает Паша. — Пусть он будет эпичным. С усами, как у супергероя, и характером, как у директора больницы.

И Арсений вдруг понимает, что улыбается. Не широко, не до ушей, но по-настоящему. И вместо того, чтобы вывалить всё тяжёлое, он говорит:

— Сегодня в коридоре больницы один пациент спорил с табличкой. Серьёзно. Она висела криво, и он её поправлял, приговаривая: «Ну как же так, тут же написано!»

Паша хохочет так, что чуть не роняет вилку:

— Вот это я понимаю, уровень абсурда! Значит, день не совсем пропащий, если там был человек, воюющий с табличкой.

Они едят, и Паша ещё рассказывает пару нелепых историй, специально таких, чтобы не было ни капли драмы — только смех и суета. И в какой-то момент Арсений тихо, почти шёпотом, добавляет:

— А ещё сегодня Антон… рядом был

Паша сразу не делает из этого большую драму. Он кивает, будто это самое обычное и самое правильное дело на свете, и спокойно говорит:

— Ну вот. Значит, не один ты там. И я тут!

Паша уже у двери, но вдруг замирает, будто что-то забыл — а потом резко хлопает себя по карману, достаёт из него маленькую потрёпанную игрушку и протягивает Арсению.

— Чуть не ушёл! Держи.

Арсений смотрит на неё и на секунду будто проваливается назад во времени: этот плюшевый медвежонок с одной пуговицей вместо глаза и штопкой на боку… Он помнит его до мелочей.

Паша неловко пожимает плечами, будто пытается спрятать, как сильно ему важно, чтобы Арсений взял:

— Ну, ты помнишь. Мне тогда было пять, тебе чуть больше . Ты тогда всё время вздрагивал от громких звуков, а я подумал: если у тебя будет кто-то рядом, хоть и плюшевый, то не так страшно. Я тогда вообще всё самое ценное раздавал, если кому-то было плохо. И знаешь… я до сих пор считаю, что это правильно.

Арсений сжимает игрушку в ладони — она совсем маленькая, помещается в кулак, но от неё вдруг становится будто теплее.

— Она столько переездов пережила, столько карманов… Я её везде таскал, как талисман. А теперь пусть у тебя будет. Когда снова станет темно или шумно, или просто день такой, что хочется спрятаться, — ты её сожми. И вспомни: я тогда тебе её дал, потому что ты не должен был быть один. И сейчас не должен.

Арсений не говорит ничего, только кивает, но в этом кивке столько, что Паша всё понимает. И улыбается — по-своему, немного криво, но искренне.

— Ладно, я побежал. Но если вдруг табличка снова начнёт с кем-то спорить — ты мне первым звони. Я приеду, мы вместе над этим посмеёмся.

Дверь закрывается, а Арсений ещё долго держит медвежонка в руке, чувствуя, как уходит тяжесть, которую он даже не замечал, пока она была.