Озвучивание не поддерживается в этом браузере
Глвава 2
ГЛАВА 2
Вечеринка Чонгука оказалась не в пентхаусе с хрустальными бокалами, а в подвале старого лофта, где стены, обтянутые бархатом, поглощали звуки, как чёрная дыра. Воздух был густ от аромата ладана и чего-то запретного — сладковатого, одурманивающего. Чимин замер на пороге, чувствуя, как сердце бьется в такт глухому биту, пробивающемуся сквозь пол. Чонгук встретил его у двери, одетый в чёрное, сливаясь с тенями, только серебряная цепь на шее мерцала, как змеиная чешуя.
— Ты пришёл, — его голос прокатился по коже Чимина, заставляя вздрогнуть. — Боишься?
— Нет, — солгал Чимин, закусывая губу.
Чонгук рассмеялся тихо, почти нежно, и провёл ладонью по его спине, подталкивая вглубь.
— Врешь мило.
Гости — человек десять, не больше — развалились на низких диванах, их лица тонули в полумраке. Тэхён сидел у электрического камина, перебирая пальцами край бокала с красным вином. Его взгляд скользнул по Чимину, будто фиксируя каждую дрожь, но он промолчал, лишь приподняв уголок губ.
Чонгук усадил Чимина рядом с собой на кожаном диване, так близко, что их колени соприкасались. Он налил ему виски в массивный бокал, лёд позвякивал, как кандалы.
— Пей. Расслабься. Ты же ради этого здесь, — он коснулся краем бокала губ Чимина, заставляя сделать глоток. Огонь расползся по горлу, и Чимин закашлялся, слыша, как Чонгук смеётся.
Тэхён откинулся на спинку кресла, наблюдая, как Чимин краснеет.
— Продолжаешь развлекаться? — внезапно спросил он, обращаясь к Чонгуку, но глядя на Чимина. — Подбираешь потерянных щенков и дразнишь, пока они не залают?
Чонгук не отвечая потянулся за сигаретой, прикуривая от медной зажигалки. Дым клубился между ними, скрывая его выражение.
— Щенки кусаются, если их обижать. А Чимин… — он повернулся к нему, вдруг серьёзный. — Ты ведь не укусишь?
Чимин замер, чувствуя, как палец Чонгука касается его запястья, рисуя круги по пульсирующей вене.
— Нет, — прошептал он, ненавидя себя за покорность.
Тэхён фыркнул и поднялся, исчезая в тени лестницы. Чонгук следил за ним взглядом, прежде чем перевести его на Чимина.
— Он прав, знаешь ли. Ты слишком доверчив.
— Тогда почему ты меня позвал? — Чимин попытался звучать твёрдо, но голос дрогнул.
Чонгук наклонился, и его губы почти коснулись щеки Чимина:
— Потому что с тобой… интересно. Ты горишь, даже когда пытаешься спрятаться.
Он отстранился, оставляя Чимина в одиночестве среди смеха и шёпота гостей. Тот потянулся за бокалом, выпивая залпом, чтобы заглушить жар в груди.
Вечеринка погрузилась в хаос: кто-то танцевал под монотонный техно-ритм, кто-то курил у окна, затянутого чёрной тканью. Чимин брёл по комнатам, словно в тумане, пока не наткнулся на Тэхёна в подсобке, где хранились бутылки. Тот перебирал этикетки, будто искал яд.
— Убегаешь? — спросил Тэхён, не оборачиваясь.
— Нет. Просто… воздух спёртый.
— Это не воздух, — Тэхён наконец посмотрел на него. — Это ты задыхаешься. От его игры.
— Какая игра? — Чимин стиснул зубы. — Ты всё придумываешь.
Тэхён шагнул вперёд, и в его глазах вспыхнуло что-то настоящее — ярость или боль.
— Он зовёт тебя «интересным», а сам уже завтра забудет твоё имя. Ты для него — искра, которую приятно тушить ботинком.
Чимин отступил к стеллажам, задевая плечом бутылку с тёмным ромом. Она закачалась, и Тэхён резко поймал её, не отрывая взгляда.
— Ты вообще слышишь себя? — прошипел Чимин, чувствуя, как опьянение смешивается с гневом. — Ты просто ревнуешь. Потому что он выбрал меня, а не тебя.
Тени на лице Тэхёна сгустились. Он поставил бутылку на пол, медленно, словно давая себе время не схватить Чимина за воротник.
— Ты думаешь, это выбор? — он засмеялся сухо, будто пересыпая стекло в ладонь. — Он не выбирает. Он собирает. Как марки. Потом рвёт, когда надоедает.
Из главной комнаты донеслись крики — кто-то разбил стекло, смех стал громче, искажённый эхом подвала. Тэхён приблизился, и Чимиу стало непосебе.
— Смотри, — Тэхён приподнял рукав своей рубашки, обнажив бледный шрам, извивающийся от запястья к локтю. — Это его «интерес». Он любит поджигать людей, чтобы смотреть, как те горят. А потом притворяется, что не тыкал в них спичкой.
Чимин хотел рассмеяться, сказать, что это бред, но голос застрял в горле. Шрам напоминал след от ожога — неровный, намеренно жестокий.
— Почему ты тогда здесь? — спросил он, с трудом отводя взгляд.
Тэхён опустил рукав, его пальцы дрогнули, будто вспоминая боль.
— Потому что кто-то должен подбирать осколки после его фейерверков.
За дверью послышались шаги — тяжёлые, уверенные. Тэхён отпрянул, словно обжёгшись, и его маска безразличия вернулась на место за мгновение до того, как дверь распахнулась.
Чонгук стоял на пороге, его цепь блеснула в свете одинокой лампы.
— Вы сбежали, — произнёс он, и в голосе заплясали иголки. — Там так скучно без вас.
Он ухватил Чимина за локоть, впиваясь пальцами в мышцу, и потянул к выходу. Чимин оглянулся на Тэхёна, но тот уже отвернулся, притворившись, что изучает этикетку на бутылке с японским виски.
— Ты дрожишь, — заметил Чонгук, прижимая Чимина к стене в узком коридоре. Его дыхание пахло дымом и мятой. — Тэхён напугал тебя сказками?
— Нет, — Чимин вырвал руку, но Чонгук лишь ухмыльнулся, прижав ладонь к стене над его головой.
— Врёшь. Твои глаза кричат об этом. — Он наклонился ближе, и Чимин закрыл веки, ожидая насмешки, поцелуя, удара. Но Чонгук лишь прошептал: — Хочешь знать правду? Тэхён — лучший пример того, что происходит с теми, кто пытается удержать мой огонь в руках. Они сгорают.
Он отступил, протягивая Чимину руку:
— Но ты ведь не боишься огня, правда?
Теперь уже из подсобки донеслись звуки бьющегося стекла. Чимин вздрогнул, но Чонгук уже вёл его обратно в гущу вечеринки, где тела сливались в танце, а воздух гудел от шёпота запретов. Тэхён остался в тени — шрам под рукавом пульсировал, как незаживающее предупреждение.
А Чимин, пьяный от виски и лжи, взял бокал из рук Чонгука. Огонь внутри него разгорался ярче, и он уже не понимал — это страх или желание увидеть, что будет, когда пламя доберётся до фитиля.
Вечеринка пульсировала, как живой организм. В подвале, затянутом бархатом, свет неоновых ламп лизал стены, окрашивая лица гостей в синеву и пурпур. Воздух гудел от смеси электронной музыки, шипящего в стороне кальяна и приглушённых разговоров, прерываемых взрывами смеха. Чонгук парил в центре этого хаоса, словно чёрный лебедь в луже бензина. Его смех — низкий, чуть хрипловатый — резал тишину, заставляя окружающих поворачивать головы, даже когда шутка предназначалась не им. Он то обнимал за плечи рыжеволосую девушку с пирсингом в брови, шепча что-то на ухо, от чего она закидывала голову назад, обнажая горло в серебряных цепях, то подмигивал парню в кожаной куртке, вальяжно раскинувшемуся на барном стуле. Каждый жест Чонгука был театром: он поджигал сигарету, вращая зажигалку в пальцах, как фокусник, и протягивал бокал виски через плечо, не глядя, точно зная, что кто-то уже подхватит его.
Чимин прижался к стене, наблюдая, как тот переходит от группы к группе, оставляя за собой шлейф аромата сандала и чего-то горького — как тлеющая бумага. Запах ударил в память, вернув его в тот вечер три месяца назад.
Вернувшись в настоящее, Чимин прикусил губу. Он всё ещё носил тот шарф, спрятанный под курткой, как талисман. Чонгук, казалось, забыл о нём, но Чимин не мог. Не тогда, не сейчас, когда тот скользил между гостями, как огненный вихрь.
— Эй, Люсьен! — Чонгук хлопнул по спине парня с ирокезом, заставляя того чуть не выронить коктейль. — Говорил Самире, что её тату — шедевр? Должен быть в Лувре, между Джокондой и Венерой.
Девушка с рукавом змеиных татуировок фыркнула, но её губы дрогнули в улыбке.
— Ты бы сам мог стать моим холстом, ты ведь не боишься иголок, — парировала она, затягиваясь вейпом.
— О, я люблю иголки, — Чонгук приподнял бровь, и смех группы взметнулся вверх, сливаясь с музыкой.
Чимин потёр ладонью грудь, будто пытаясь придавить то, что пульсировало под рёбрами. Он ненавидел, как его тянуло к этой самоуверенности, к этой лёгкости, с которой Чонгук перекраивал реальность. Сам Чимин растворялся в толпе, стесняясь даже попросить стакан воды. Его доброта становилась слабостью — он подбирал бездомных котят, возвращал потерянные кошельки, верил в «спасибо» от незнакомцев. Чонгук же сжигал границы, как бумагу.
Сейчас, разглядывая Чонгука, отчаянно желая его, отчаянно желая быть как он, Чимин вдруг вспомнил, как они познакомились.
Лунный свет струился через стеклянный купол галереи, превращая белые стены в акварельные полотна. Воздух пах масляными красками, старым деревом рам и едва уловимым благовонием — сандалом с горьковатой ноткой, будто кто-то зажег ароматическую палочку в дальнем зале. Чимин замер перед картиной, на которой абстрактные мазки алой краски сплетались в фигуру, похожую на падающего ангела. Эти крылья, разорванные в клочья, напомнили ему что-то личное, но он не успел понять что, как за спиной раздался смех — тёплый, бархатистый, словно звучащий из динамиков старого винила.
— Нравится? — голос прозвучал так близко, что Чимин вздрогнул.
Он обернулся и увидел Хосока, стоявшего рядом с парнем в чёрной рубашке с закатанными рукавами. Тот опирался на мраморную колонну, держа в руке бокал с вином, и его пальцы, украшенные серебряными кольцами, казались частью инсталляции — слишком идеальные, слишком… опасные.
— Чимин, это Чонгук, — Хосок жестом соединил их пространство. — Тот самый безумец, который вбухал миллионы в эту галерею, чтобы её не превратили в офисный центр.
— Не миллионы, — поправил Чонгук, оттолкнувшись от колонны. Его шаги были бесшумными, как у кошки, и Чимин невольно отступил к картине. — Всего лишь достаточно, чтобы услышать, как эти стены кричат.
Он остановился в полушаге, и Чимин впервые разглядел его лицо: острые скулы, тени под глазами, будто он не спал неделями, и губы, приоткрытые в полуулыбке, которая не обещала ничего доброго. Но больше всего Чимина поразил запах — грейпфрут, перец и что-то металлическое, как будто Чонгук принес с собой ветер с железнодорожных путей.
— А ты… понимаешь их крик? — спросил Чимин, сглотнув. Он ненавидел, как голос дрожит, будто подростковый.
Чонгук поднял бровь, словно удивлённый, что к нему обратились.
— Понимание — скучно, — он сделал глоток вина. — Я слушаю, как они поют. Эта, например… — он кивнул на алого ангела. — Она о том, как падать, зная, что крылья не раскроются.
Хосок фыркнул, поправляя оранжевый шарф на шее:
— Не пугай его. Чимин ещё верит, что искусство должно спасать мир.
— Искусство не спасает, — Чонгук внезапно приблизился, и его запах ударил в голову, как глоток крепкого кофе. — Оно поджигает. Смотри.
Он взял Чимина за запястье, пальцы Чонгука тогда были огненные, и подвел к соседней картине — чёрный холст с единственной золотой трещиной в центре.
— Видишь? Это не смерть. Это пробоина. Выход в другой мир. Художник написал её после того, как его бросила жена. Он хотел уничтожить работу, но я сказал: «Оставь. Иногда дыра — единственное, что делает нас живыми».
Чимин замер, чувствуя, как пульс под кожей запястья синхронизируется с ритмом музыки, доносящейся из соседнего зала. Он не понимал, говорит ли Чонгук правду или сочиняет на ходу, но каждое слово притягивало, как магнит.
— Ты всегда так… — он запнулся, подбирая определение.
— Невыносим? — Чонгук выпустил его руку, и кожа тут же заныла от потери тепла. — Да. Но именно поэтому Хосок любит меня.
— Люблю, как пожар в музее, — парировал Хосок, исчезая в толпе гостей с подносом канапе.
Чимин хотел что-то сказать, но Чонгук уже повернулся к группе у камина, где девушка в платье из перьев спорила о концепции нуара в современной скульптуре.
— Жди! — бросил он через плечо. — Покажу, как пахнет бунт.
Чимин остался стоять у золотой трещины, вдыхая смесь ароматов — краски, вина и того странного металлического шлейфа, что вился за Чонгуком. Он потрогал запястье, где ещё держался след чужих пальцев, и понял, что влюбился. Не в человека — в ураган. В тот самый огонь, от которого он теперь не знал, как спастись.
А через полчаса, когда Чонгук, смеясь, разливал абсент в хрустальные рюмки, поджигал сахар и заставлял гостей пить «во имя хаоса», Чимин поймал себя на мысли: он хочет быть той самой трещиной на чёрном холсте. Дырой, через которую ворвется свет. Даже если это сожжет его дотла.
— Тебя украли воспоминания? — Голос Чонгука вырвал его из мыслей. Тот стоял в полуметре, держа два бокала. Лёд в них звенел, как сигнал спасения.
Дым застрял в воздухе, как призрак. Гости разбрелись, оставив после себя окурки в бокалах и потухшие гирлянды. Чимин сидел на краю кожаного дивана, сжимая в ладонях пустой стакан. Чонгук стоял у винного шкафа, спиной к нему, перебирая бутылки с преувеличенной медлительностью. Каждое движение его плеч под чёрной рубашкой напоминало ритуал.
— Ты знаешь, почему я купил ту галерею? — спросил он внезапно, голос глухой, будто доносился из-под толщи воды.
— Чтобы спасти искусство? — Чимин попытался шутить, но язык заплетался от виски.
— Чтобы доказать, что даже трещины могут стать искусством.
Он повернулся, держа в руках бутылку с маслянистой жидкостью цвета ночи. Его глаза блестели, как лезвия.
— Как ты.
Чимин почувствовал, как стучит в висках. Чонгук приблизился, поставив бутылку на стол так, что стекло звякнуло о металл. Его колени упёрлись в диван по обе стороны от Чимина, ладони легли на спинку, запирая того в клетке.
— Ты весь трясёшься, — прошептал Чонгук, касаясь кончиком носа его шеи. Дыхание обожгло кожу. — Как тогда.
Чимин закинул голову, обнажая горло. Рука Чонгука скользнула под его футболку, пальцы провели черту по рёбрам, едва касаясь.
— Ты… хочешь меня? — выдохнул Чимин, ненавидя, как голос звучит жалко, голодно.
Чонгук замер. Потом рассмеялся тихо, губы коснулись мочки уха:
— Хочу. Но не сейчас.
Он отстранился резко, будто перерезав невидимую нить. Чимин ахнул от пустоты, вцепившись в край дивана, чтобы не потянуться вслед.
— Почему? — прошептал он.
Чонгук уже наливал себе вино, бокал наполнялся кроваво-черным.
— Потому что ты ещё не готов. — Он пригубил, оставив на стекле отпечаток. — Ты всё ещё веришь, что я спасу тебя от скуки. А мне нужно, чтобы ты захотел сгореть.
Он кивнул на дверь, где уже мерцал свет уличного фонаря.
— Беги, малыш. Пока я не передумал.
На улице осенний ветер швырнул в лицо Чимина горсть дождя. Он шагнул в лужу, всё ещё чувствуя на шее жар чужого дыхания, когда из тени вынырнул Тэхён.
— Ну что, он уже оставил следы? — Тэхён закурил, прикрывая ладонью пламя зажигалки. Его голос звучал хрипло, будто он выкрикивал песни всю ночь.
— Он ничего не сделал, — Чимин выпрямился, пытаясь скрыть дрожь в коленях. — Значит, ты ошибался.
Тэхён фыркнул, выпуская дым кольцами.
— О, милый. Он не «ничего» не сделал. Он посеял зерно. Теперь ты будешь поливать его бессонницей, пока оно не прорастёт желанием. Это его любимый трюк.
Чимин попытался обойти его, но Тэхён перегородил путь.
— Послушай меня. Он даст тебе ровно столько, чтобы ты начал задыхаться. А потом отступит, как всегда. И ты побежишь за ним, как пёс за костью.
— А ты что предлагаешь? — Чимин засмеялся горько. — Стать твоей костью?
Тэхён бросил окурок в лужу. Шипение напомнило Чимину звук поцелуя, который так и не случился.
— Я предлагаю научить тебя правилам игры. — Он шагнул ближе, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное, но знакомое — то же, что Чимин видел в зеркале, когда тайно нюхал шарф Чонгука. — Он хочет, чтобы ты горел? Хорошо. Но огнём можно согреться, если развести его правильно.
Он протянул руку, ладонью вверх, как торговец, предлагающий контрабанду.
— Доверься мне. Хоть раз.
Чимин посмотрел на его пальцы — ни колец, ни следов ожогов. Только шрам, прячущийся под рукавом.
— Зачем? — прошептал он. — Что тебе с этого?
Тэхён улыбнулся, впервые за вечер искренне, и это было страшнее любой маски.
— Мне нравятся сложные пазлы. А ты… ты похож на ту самую картину с золотой трещиной. Думаю, я смогу собрать тебя заново.
Он повернулся, не дожидаясь ответа, и зашагал прочь, зная, что Чимин последует. А тот и правда пошёл, оглядываясь на подсвеченное окно подвала, где силуэт Чонгука сливался с тенями. Где-то в глубине души он понимал: выбор между пламенем и пеплом уже сделан. Осталось лишь решить, кто станет спичкой.
Комментарии