Сердце в центре поля

В сыром подвале пахло ржавчиной и страхом. Элая сидела, прижав колени к груди, стараясь унять дрожь, которая шла не от холода — она шла изнутри, из самой глубины, где пряталась паника. Верёвки врезались в запястья, но она почти не чувствовала боли: тело будто онемело от напряжения, от ожидания чего-то неизбежного.

Лукас ходил по комнате, как зверь в клетке — резко, нервно, будто сам себя заводил. Его друзья стояли у двери, молчаливые, напряжённые, готовые выполнить любой приказ.

— Ты всё ещё думаешь, что можешь просто уйти? — процедил Лукас, останавливаясь напротив неё. — Думаешь, кто-то тебя спасёт?

Элая подняла на него глаза. Не с вызовом — с ледяной решимостью, в которой не было ни мольбы, ни надежды на жалость.

— Меня уже спасли, — тихо, но чётко сказала она. — Педри забрал меня оттуда, где ты хотел меня держать. И теперь ты ничего не сможешь сделать.

Он шагнул ближе, наклонился, почти касаясь её лица своим. Элая сжалась, но не отвела взгляда. В этот момент она поняла: если она сейчас моргнёт, если хоть на секунду покажет слабость — он победит.

— Ты всегда была слишком дерзкой, — прошипел он. — Слишком уверенной, что кто-то придёт и всё исправит. Но сейчас никого нет. Только я. И ты.

Он протянул руку, схватил её за подбородок, сильно, до боли. Элая стиснула зубы, а потом, не думая, не взвешивая последствия, резко подалась вперёд и вцепилась зубами в его пальцы.

Лукас взвыл, отдёрнул руку, глядя на неё с изумлением и яростью. Кровь выступила на коже, капля упала на грязный пол.

— Ты... ты посмела! — закричал он, и в этом крике было столько бешенства, что даже его друзья переглянулись.

Не раздумывая, он замахнулся и ударил её по лицу. Голова дёрнулась от удара, перед глазами поплыли тёмные пятна. Элая закусила губу, чтобы не закричать, чтобы не дать ему услышать, как ей больно.

Но Лукас не остановился. Он наклонился к ней, почти уткнулся лицом в её лицо, и прошептал, растягивая слова, будто смаковал каждое:

— Знаешь, что сейчас происходит? Твой драгоценный Педри лежит в больнице. И врачи уже ничего не могут сделать. Он умирает. Прямо сейчас. Может, уже умер. И ты виновата. Ты привела его в эту историю. Ты втянула. А теперь он расплачивается.

Каждое слово било, как удар. Элая пыталась не слушать, пыталась спрятаться внутри себя, но слова проникали, впивались, разъедали надежду.

— Неправда... — прошептала она, но голос сорвался. — Ты лжёшь. Ты просто хочешь меня сломать.

Лукас усмехнулся, выпрямился, провёл тыльной стороной ладони по ране от укуса.

— Хочешь, я покажу тебе фото? Есть такие кадры... не для слабонервных. Или лучше не надо? Вдруг ты совсем сломаешься. А мне ещё рано. Мне нужно, чтобы ты чувствовала. Каждую секунду.

Элая закрыла глаза, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она не верила ему. Не могла верить. Но страх, холодный и липкий, уже заползал под кожу: а вдруг это правда? Вдруг Педри...

— Ладно, — выдохнул Лукас, будто устал от собственной игры. — Раз ты любишь играть в героиню... пусть посидит и подумает. Без еды. Без воды. Пусть поймёт, что никто её не найдёт.

Он кивнул друзьям, те молча подхватили его мысль. Один из них бросил на пол скомканную тряпку — не как подстилку, а как насмешку над попыткой хоть както согреться.

— И не спускайте с неё глаз, — бросил Лукас уже у двери. — Если попробует кричать — заткните. Если попробует шевелиться слишком активно — свяжите крепче.

Дверь захлопнулась, щёлкнул замок, и наступила тишина. Только капающая вода и тяжёлое дыхание Элаи нарушали её. Она закрыла глаза, но не для того, чтобы спрятаться, а чтобы собраться. Чтобы вспомнить лица тех, кто не оставит её здесь. Педри. Бруна. Вся команда. Они ищут. Они не сдадутся.

Тем временем в больнице операция наконец закончилась. Хирург снял перчатки, устало выдохнул. Ассистент тихо проговорил:

— Переводим в реанимацию. Состояние тяжёлое, но стабильное... пока.

Педри увезли, и команда, ждавшая в коридоре, на секунду будто выдохнула. Бруна оперлась о стену, будто только теперь поняла, как сильно напряжены все мышцы.

— Он пережил операцию, — тихо сказала Ирен, будто проверяя, звучат ли эти слова правильно. — Он держится.

Фермин кивнул, но в глазах у него всё ещё стояла тревога:

— Это только начало. Дальше — реанимация. Там всё может измениться в любую секунду.

Они прошли в зал ожидания рядом с отделением реанимации, сели, встали, снова сели — никто не мог найти себе места. Время тянулось медленно, как густая смола.

А потом всё случилось внезапно. Из отделения реанимации выскочила медсестра, лицо её было напряжённым, она крикнула кому-то по рации: «Код синий! Реанимация, палата 3!»

Команда замерла. Рафинья резко поднялся, будто хотел броситься туда, к дверям, но Ферран удержал его за плечо:

— Нельзя. Мы только помешаем.

Из отделения доносились короткие, резкие команды. Кто-то кричал: «Разряд! Ещё разряд!» Кто-то отсчитывал: «Тридцать, двадцать, десять...»

Ирен закрыла лицо руками. Бруна стояла, не моргая, будто если она моргнёт, то всё станет хуже.

— Пожалуйста, — шептала она, не обращаясь ни к кому конкретно. — Пожалуйста, пусть он держится. Пусть он вернётся.

Фермин сжимал кулаки, еле держа слёзы, вся команда была на грани слёз, ведь Педри ещё молод... У него жизнь только началась, он не мог просто так умереть.

В реанимации врачи боролись за каждую секунду. Педри потерял пульс. Монитор показывал прямую линию. Дефибриллятор щёлкнул, разряд прошёл через тело, тело дёрнулось.

— Есть ритм! — выдохнул врач. — Слабый, но есть. Держим давление. Подключаем ИВЛ.

Медсестра вышла в коридор, подошла к команде. Её лицо было уставшим, но в нём читалось облегчение.

— Мы смогли его вернуть, — сказала она, глядя прямо на Бруну, будто знала, что именно она держит всех вместе. — Сердце остановилось, но мы восстановили ритм. Сейчас он на искусственной вентиляции лёгких. Состояние крайне тяжёлое, но он жив.

Бруна покачнулась. Рафинья успел подхватить её. Ирен всхлипнула, но тут же закрыла рот ладонью, будто боялась, что даже этот звук может что-то испортить.

Фермин сжал кулаки, потом медленно выдохнул, будто сбрасывал с себя тонну страха:

— Он держится. Он настоящий боец.

Через некоторое время к ним вышел лечащий врач. Он выглядел измотанным, но говорил спокойно, без лишней драмы.

— Операция прошла, но организм дал серьёзный сбой. Остановка сердца — это тяжёлое испытание для всех систем. Сейчас мы стабилизируем его, но впереди долгий путь. Реабилитация займёт не менее полугода. И, скорее всего, на поле он сможет выйти только в следующем сезоне.

Слова ударили, как холодная вода. Рафинья сжал зубы. Ферран тихо выругался, тут же извинился перед девушками, но никто не обратил на это внимания.

— Но он будет жить? — спросила Бруна, глядя врачу прямо в глаза. — Он выкарабкается?

Врач чуть наклонил голову, не обещая невозможного, но давая главное — надежду:

— Да. У него хорошие шансы. Он молод, силён, у него есть ради чего бороться. Но сейчас ему нужно время и покой. И ваша поддержка.

Когда врач ушёл, команда снова собралась вместе. Теперь они не просто ждали — они знали, что Педри жив. И это давало им силы.

— Теперь мы должны найти Элаю, — твёрдо сказала Бруна, вытирая слёзы. — Он будет бороться, чтобы вернуться к ней. И мы не имеем права подвести ни его, ни её.

Ферран кивнул:

— Полиция уже работает. Но мы тоже не будем сидеть сложа руки. У нас есть свои связи, свои люди. Мы прочешем каждый переулок, каждую улицу. Мы найдём её.

Рафинья сжал кулаки:

— И когда мы её найдём... Лукас пожалеет, что вообще узнал её имя.

В этот момент телефон Бруны завибрировал. Она посмотрела на экран, и лицо её стало серьёзным.

— Это из полиции, — сказала она. — Они нашли машину Лукаса. Недалеко от старого заброшенного склада.

Все взгляды сошлись на ней. В них больше не было страха — только решимость.