Море и скалы

Первые дни в плену сливаются в один долгий, серый день, который длится без конца как пытка.

Ариана сидела на холодных сланцевых плитах, прижавшись спиной к китовому ребру. Кость была гладкой — отполированной ветрами и временем, — но холод пробирал до костей. Она чувствовала его через кожу, через мышцы, до самого сердца. Холод стал её постоянным спутником, как тишина, как голод, как запах — сухой, горький запах старой кости и камня.

Клетка, в которой держали Ариану, была сплетена не из тех китовых рёбер, которые Ти'Нари использовали для строительства хижин, а из древних, выбеленных временем костей, которые Кха'Варг находили в высокогорных пещерах. Кто и когда принёс трофеи в горы — никто не знал. Может быть, древнее море плескалось здесь тысячи лет назад. Может быть, это были кости чудовищ, которых охотники убили в незапамятные времена.

Кости были скреплены каменными скобами — грубо вытесанными клиньями из чёрного базальта, которые вбивались в высверленные отверстия и держались за счёт собственной тяжести.
Пол клетки покрыт плоскими сланцевыми плитами — холодными, скользкими, с острыми краями. Прутья — из рогов горного козла, изогнутых, с зазубринами, которые впивались в кожу, если прислониться. Всё это было связано сухожилиями — высушенными, а затем размоченными в холодной воде, чтобы они набухли и стянули конструкцию воедино.

Клетка висела на верёвке из скрученной кожи — толстой, шершавой, пропитанной жиром, чтобы не гнила. Верёвка была привязана к грубо выбитому крюку, в скалу над ущельем. Ветер раскачивал клетку, и она скрипела —  низким, гортанным звуком, похожим на рев дикого зверя.

Внизу клетки, в чёрной пропасти, что-то шумело — может быть, подземная река, может быть, ветер, который гулял по расщелинам, может лишь тишина, которая казалась слишком громкой. Ариана не могла и посмотреть вниз. Она обречено глядела на мать в соседней клетке.

Селина сидела неподвижно, её лицо было обращено к скале. Она не оборачивалась. Не говорила. Только дышала — медленно, тяжело, как будто каждый вздох стоил ей огромных усилий. Ариана считала её дыхания. Сто. Двести. Пятьсот. Тысяча. Это помогало не думать о том, что Илва где-то там, в темноте, одна.

— Мама, — позвала Ариана на второй день.

Селина не ответила.

— Мама, ты слышишь меня?

Тишина. Только сухожилия скрипнули, когда клетка качнулась от порыва ветра.

— Она слышит, — произнес грубый мужской голос снаружи.

Ариана вздрагивает, хватается за нож, правда, его на поясе уже давно не было. Она дернулась в сторону Кайрана, разворачиваясь будто от удара. Он стоял на каменном выступе в двух шагах от её клетки, держась за верёвку из грубо скрученной кожи. В его руке был бурдюк из козьего желудка. Ариана, словно загнанный зверь смотрела на него, абсолютно чужими, испуганными глазами. Ни намека на прежнюю безмятежность и спокойствие в ней не осталось. Как только их взгляды встретились, Ариану вновь пронзила насколько жгучая ненависть. Кайран видел как меняется ее лицо, стоит лишь ему появиться.

— Она не отвечает, потому что знает больше тебя — продолжал он. — Если она заговорит, она заплачет. А если она заплачет, ты разревешся. А если вас услышат стражники. Твою мать отведут в Темную Келью.

Ариана попятившись назад, сжала прутья из рогов горного козла, что есть силы. Зазубрины впились в ладони, но она не чувствовала боли.

— Ты ее не знаешь. — Сквозь зубы прошипела Ариана.

Он протянул бурдюк сквозь прутья. Ариана не шелохнулась.

— Пей, — без эмоционально процедил он. — Если ты умрёшь, твоя мать умрёт следом.

— Я не умру.

— Тогда пей.

— В жизни не притронусь.

Бросив раздраженный взгляд он вновь растворился в горных вершинах за пару мгновений. Миновал закат, Ариана все еще смотрела на жалкий бурдюк на краю клетки. Ребра обжигало от боли, на плечах сияли фиолетовые синяки, колени разбиты в кровь, волосы похожи на мочалку с запекшейся кровью в догонку, а что случилось с ее спиной, Ариана и представить боялась. Сжавшись от холода и гнетущей боли от недоедание в животе, она сжалилась над собой, беря в руки бурдюк и жадными глотками поглощая холодную, горьковатую воду, явно из горного ручья, с привкусом камня и снега. Она пила медленно, чувствуя, как вода возвращает её к жизни — капля за каплей. Зная, что на рассвете придут Кха'Варг, Ариана сбросила бурдюк вниз. Новые побои ей явно не нужны.
Сухожилия скрипнули в последний раз, и клетка замерла. Ариана осталась вновь один на один с гнетущими мыслями, в клетке из костей и камня, на краю пропасти, на краю ее мира. Она смотрела на мать, которая не оборачивалась, и вновь считала её дыхания. Сто один. Сто два. Сто три.

-

Который день Селина спит. Или притворяется, что спит. Ариана не знает. Она смотрит на её лицо — осунувшееся, серое, с тенями под глазами, которые становились глубже будто с каждым часом. Раковины каури на её тунике больше не звенят. Хангар срезал их на третий день. Теперь туника висит на матери мешком, и Ариана видит, как Селина то и дело касается груди и шеи там, где раньше были раковины, и её пальцы нащупывают лишь пустоту.

Питье дают раз в день — пол-бурдюка грязной воды на двоих. Еды — жидкая похлёбка из горьких трав, которую нужно выпить, иначе выльют. Это Ариана уяснила в первый же день. Оказавшись вся в щедрой порции невозможно противной, холодной пищи. Впредь Ариана пьёт. Она заставляет себя, потому что если она умрёт, кто будет помнить? Кто будет помнить старуху Элиру, которую оставили лежать на соли, когда она упала? Кто будет помнить Миру, которая кричала так отчаянно, что как её детский крик оборвался, Ариана слышит до сих пор. Каждую ночь, в ее голове эхом раздавался душераздирающий крик, оборвавшийся так резко, и так скоро. Этот ужасный крик, болезненно застрявший в голове, как рыбья кость уже расцарапавшая ей горло в мясо.

Она запоминала всё. Каждое лицо. От брюнетки с острым взглядом, до «воина» пристававшего к горлу беспомощной сестры нож. Каждое имя, что проскользнуло в криках и детском плаче. Каждый удар, который обрушился на её народ. Она складывает их в сердце, как камни для погребального костра, который она разожжёт, когда выберется.

— Ты спишь? — голос матери звучит тихо, как шёпот воды в раковине. Ариана вскакивает с ледяного пола клетки от голоса матери, который по ощущениям не слышала уже декады.

— Нет.

— Не спится?

— Я боюсь, что если засну, то увижу их.

Селина молчит. Потом её голос, тише прежнего раздается вновь.

— Я вижу их каждую ночь. Элиру. Детей. Миру. Они стоят на берегу и зовут меня. Они не кричат. Они просто стоят и смотрят. И я знаю, что должна пойти к ним, но не могу. Потому что если пойду — кто останется с тобой?

— Ты не можешь идти к ним. —  болезненные слова вырываются из сердца Арианы, раньше, чем она могла бы их осмыслить. — Ты должна жить. Чтобы рассказать. Чтобы они не умерли дважды — первый раз, когда их убили, и второй, когда их забыли. Мама, ты слышишь меня? Ты не можешь меня вновь бросить.

Селина распахивает глаза. В её взгляде — что-то, чего Ариана не видела раньше. Не страх. Не отчаяние. В них поселилось что-то похожее на болезненное осознание. Которое дается очень не просто, с каждым вздохом словно выбивая воздух из легких.

— Ты стала сильной, ты, стала так похожа на  него— с тяжестью произнесла Селина. — Когда это случилось? — С давно забытым Ариане трепетом произнесла Селина.

— Когда Каэр утонул, — погружаясь в мрачные воспоминания отвечает Ариана. Она прекрасно понимала о ком ее мать, слова даются ей тяжело, как камни, которые поднимаешь со дна. — Я поняла, что если я не стану сильной, то потеряю ещё кого-то. И я не хотела больше никого терять.

— И потеряла...

— Я потеряла всех. — В конец холодно отрезала Ариана. Груз вины о потери убивал мать на глазах, рушал в щепки ее мир, ее правду и веру, так бережно пронесенную сквозь жизнь, что была с ней так жестока. Ариана помнила, с каким трепетом мать, став хранительницей, считала приливы. Семь приливов — неделя. Четыре недели — месяц. Двенадцать месяцев — год, который Ти'Нари называли Полным кругом. В этом году Селине исполнилось 48 Полных круга — и она всё ещё не знала, за что появилась на свет.

Тишина повисает между ними, тяжёлая, как туман над морем в безветренный день. Ариана слышит, как где-то далеко внизу капает вода — капля за каплей, разбиваясь о камень. Она считает капли, чтобы не думать о том, что сказала.

— Не всех, — не своим голосом произносит Селина. — У тебя есть я. И Илва. Она жива, Ариана. Я чувствую. Я не слышу её, как раньше, но я чувствую — она жива.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что если бы она умерла, я бы почувствовала это так же, как почувствовала смерть Каэра. А я не чувствую. Она там, в темноте, но она дышит. Она ждёт.

Ариана закрывает глаза. Она пытается представить Илву — каштановые непослушные кудри, светлые проникновенные глаза, тонкие пальцы, которые вечно что-то распутывают, ее непринужденную детскую улыбку и искру в глазах. Но в темноте она видит только Кха'Дар, черепа на шестах, лицо Варгхана, который усмехается, когда лезвие ножа сияет у шеи ее сестры. Которому нравится видеть как ее глаза наполняет ужас. Главное, делать вид, что это во благо, глупым, жалким созданиям, которые детей своих защитить не могут. Размытые видения отравляют мозг, не позволяют и на миг оторваться от реальности, окружают Ариану со всех сторон. К ней приходят во снах, один за другим. Друг, двоюродный брат, ждущая первенца мать, жизнерадостная маленькая девочка, лучезарная сестра Селины, преданный клану молодой парень чья страсть была охотой на рыб, великолепно плетущая ткани и одежды подруга, брат Дарана опытный строитель лодок и хижин, затем и сильнейший в клане пловец. Ариана знала каждого. Это резало ее сердце без ножа. Каждый был ей близок. Более того, они были ее семьей. В голове болезненными вспышками промелькали ослепительно беззаботные воспоминания. Ночь в песенном кругу у тихо потрескивающего костра, рядом с Дараном которого Ариана время от времени просила постоянно не удаляться за новыми дровами, очень хотела чувствовать его рядом, сильного и родного, вновь забываясь, Ариана с ним находилась будто вновь рядом с Каэром, пусть и внешне они разные. Затем, все реще и реще, пролетали родные воспоминания, как мать учила находить дары моря на отливе, потом как нелепо выходило у нее плетение, от простых, незатейливых сумок до льняных игрушек. То, как в ее руках любые ткаческие инструменты, стремительно превращались в мусор. Она словно вновь сидя с очередной угробленной вещью на руках, наблюдает как во взгляде матери проскальзывает неодобрение и стыд, за то Илва и.. Каер. Они больше всех веселились от жалких попыток сестры походить на роль дочери хранительницы. Ариана и не осознавала, обижаясь на брата как сильно будет нуждаться увидеть эту лучезарную и беззаботную улыбку на светлом лице брата вновь. Как невыносимо будет глядеть на собственные волосы, того же цвета что и его.
— Эй, Ари, может прекратишь уже издеваться над льном и пойдешь ловить рыб? Ну или на крайняк лодки клепать?  — От искренней улыбки на щеках Каэра появились ямочки, глаза отчего то сияли.
—  Сам иди ты,  — обиженно процедила маленькая Ариана. 
— Ага, уже собрался, мелкая нахалка! И в кого такая?  — чуть щурясь с нескрываемой усмешкой над сестрой сказал Каэр, беря Ариану под руку и ведя прочь из хижины, сквозь выход из старой занавесы, увешенной ракушками каури и редкими бусинами со дна. Он нес сестру не больше тридцати шагов до моря. Ариана с радостью скидывая плятенную накидку на плечи, падала в чистую воду. В том году им исполнилось всего 9 и 12 Полных кругов.
— Смотри! В ракушке крабик!  — Каждый раз с неподдельным восторгом, находя на берегу камни и ракушки, использованные ракообразными по назначению, восклицала словно видела чудо. Волна сосланная братом, окутала ее с головой, Каэр постоянно так делал, каждый раз ошеломляя Ариану, пока они оба были детьми. Но в долгу она его на долго не оставляла, пусть и была чуть ли не в два раза меньше. Изо всех сил была ногами по воде, брызги с головой накрывали не только Каэра, ну и разумеется ее саму, что совершенно не не расстраивало малышку. Мама, пусть и настаивала чтобы Ариана бережно относилась к морю, была тогда совсем другой. Прощала ей многое, рассказала на ночь истории о далеких звездах, учила слушать море. Ариане открывалось одно светлое воспоминание за другим. Где ей уже было четырнадцать. А Каэру — семнадцать. Илве — всего четыре, она спала в тени под накидкой из водорослей, пока мать сидела у воды и плела за дочь сеть, время от времени поглядывая на детей.

Это был один из тех дней, когда море было спокойным — гладким, как зеркало, и небо — синим, бесконечным, без единого облачка. Воздух пах солью, водорослями и мёдом — потому что Селина поставила у входа в хижину глиняный горшок с диким мёдом, который выменяла у лесных, сладкий запах тянулся по всему берегу.

— Эй, соня! — Каэр стоял по колено в воде, держа в руке гарпун. Его золотые кудри были мокрыми, прилипли ко лбу, на щеках играли ямочки, а в глазах поблескивала ,уже давно забытая Ариане, совсем мальчишеская усмешка брата, что не менялась сквозь года. — Ты идёшь?

Ариана сидела на камне, свесив ноги в воду. Ей тогда было совершенно не до того. Солнце грело спину, ветер мягко шевелил волосы — всё располагало к тому, чтобы спокойно сидеть созерцая тихий рассвет, и желательно с Дараном.

— Не хочу, — сказала она.

— Ты всегда не хочешь.

— Я всегда хочу, но ты не даёшь мне покоя.

Каэр рассмеялся — громко, заливисто, запрокинув голову. Его смех был таким же, как и он сам: громким, щедрым, беззаботным. От воспоминаний Ариана чуть передернулась, ощущая на сухих губах предательскую реальность.

— Вставай, ленивая рыба. Я научу тебя метать гарпун.

— Я умею метать гарпун.

— Ты умеешь целиться. А метать — это другое.

Он вышел из воды, подошёл к ней, протянул руку. Ариана посмотрела на его ладонь — загорелую, с длинными пальцами, с мозолями от вёсел и сетей. Она знала эту руку с детства. Руку, которая держала её, когда она училась плавать. Которая ловила её, когда она падала со скал. Которая обнимала за плечо, уводя прочь когда мать кричала на неё за провинности, а Каэр брал вину на себя.

Она взяла его руку. И он поднял её — легко, как пушинку, поставил на ноги.

— Идём, — сказал он. — Пока рыба не проснулась.

— Рыба не спит, — буркнула Ариана.

— Эта спит. Как ты.

Он потрепал её по голове, и она беззлобно отмахнулась. Каэр всегда так делал — трепал по голове, когда дразнил, ерошил волосы, портил красиво закрутившееся локоны.

Они вошли в воду вместе. Она была тёплой — месяц Света сиял во всей красе, море прогрелось до самого дна. Ариана чувствовала, как песок скользит между пальцев ног, как водоросли щекочут икры, как мелкие крабы — те, которых боится Илва, — шустро уползают в стороны.

— Встань вот здесь, — Каэр указал на камень под водой. — Ноги шире. Корпус вперёд. Локоть выше.

— Я знаю.

— Тогда делай.

Ариана замерла с гарпуном в руке. Смотрела на воду, на тени рыб, которые скользили в глубине. Вдохнула — глубоко, как учил отец: животом, а не грудью. Выдохнула.

Бросок.

Гарпун ушёл в воду, сверкнул на солнце — и пропал. Ариана ждала. Тишина.

— Мимо, — сказал Каэр ухмыляясь.

— Я вижу.

— Не расстраивайся. У тебя будет ещё тысяча попыток. — С издевкой произнес Каэр.

— У тебя тоже.

— У меня уже было.

Он нырнул, достал гарпун со дна, вынырнул с ним в руке. Вода стекала с его волос, с лица, с ресниц. Он вновь ухмыляется — то самое родное выражение лица, с улыбкой, ямочками на щеках, от воспоминаний о котором у Арианы теплело внутри. Так сильно она скучала.

— Ты слишком торопишься, — серьезнее сказал он, протягивая гарпун. — Рыба не убежит. Она всё равно никуда не денется.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что море большое. А рыбы в нём — как звёзд на небе. Одна уйдёт — придёт другая.

— Это не про рыбу.

— Это про всё.

Он смотрел на неё — внимательно, чуть прищурившись. В его глазах — тёмно-карих, с золотыми искрами — горел тот самый тихий огонь, который она так любила. Он был старше на три года, но иногда, когда они говорили вот так, стоя по колено в воде, казалось, что разницы нет вовсе. Он позволял себе не выбирать не выражений рядом с сестрой, был искренним, настоящим. Будто позволяя себе забыть о роли в клане, обязательствах, добычи еды, и был тем же мальчишкой, что и в самых первых воспоминаниях Арианы.

— Эй. Ариан, — помрачнев, вновь приняв привычно серьезное выражение, с коим все привыкли его видеть он продолжал. — Ты знаешь, что я тебя никогда не брошу?

Она замерла.

— К чему ты это?

— Просто. — Он пожал напрягшимися плечами. — Чтобы ты знала.

— Ты странный какой то сегодня.

— Я старший брат. Я имею право быть серьезным.

Он потрепал её по голове — снова. Она не отмахнулась. Чувство, что то явно не так, охватило Ариану волнами тревоги. Вглядываясь в глаза брата, она видила только едва уловимую опустошенность. Он в предь не заикался о подобном. Предпочитал слова, а не действия.

Затем они вновь сидели на берегу, сушили волосы на солнце, ели вяленую рыбу, запивая водой из бурдюка. Каэр вроде в привычном здравии, пугал сестру слухами — о огромных морских обитателях в глубинах вод, рассказывал ей всевозможные истории от его бесконечных приятелей, казалось, он не только соседние кланы знает, а весь мир выучил, еще и подружился с каждым.

Вспоминая о невероятных способностях брата еще и придумывать на ходу правдоподобные байки, Ариана усмехнулась, эхо, раздавшийся от ее усмешки разнеслось по расщелине, вновь отвлекая от чудного видения.

— А помнишь, — продолжала она, — как я упала со скалы?

— А помнишь, как я поймал тебя за два шага до воды?

— Я думала, что умру.

— А я думал, что ты глупая.

— Я и была глупая.

— Была. — Он посмотрел на неё. — Но стала умнее.

— Спасибо тебе.

— Не за что.

Он коснулся её плеча — легко, почти невесомо.

— Ты будешь сильной, — сказал он. — Сильнее меня.

— Не говори так.

— Это правда. Ты — же как вода. Вода не ломается. Она просто течёт в свою правду. Один в один, сколько бы тебе не говорила как надо жить мама, ты всегда делаешь по своему.

— А ты?

— А я как камень. — Он усмехнулся. — Все выстою. Но камень тоже может меняться. Если вода долго его точит.

Опускаясь в воспоминаниях еще дальше, вдруг самое счастливое воспоминание, приходившее лишь единожды, вновь озарило память, теплым, ослепляюще золотым светом прекрасной звезды Аэлион. В том дальнем, совсем размытым, особенным и первым воспоминанием в жизни Арианы был праздник прилива. Он наступал каждый год , День самого высокого прилива. Собравшись всем кланом вновь, единственный раз за год, хранительница, ее дети а затем и остальные Ти'Нари запускали в воду особые венки цветов — дар Матери-Океанихе, оберегающей их покой, дарующей жизнь, в момент подношения ей, стихии на день объединялись. Ариане было всего четыре года, она сидела на плечах у отца, самого высокого мужчины в клане. Совсем не боялась высоты, внимательно слушала маму, время от времени лохмача золотые волосы отца, вцепившись в них крохотными ладонями. Лицо мамы озаряла теплая улыбка, прекрасная лилия украшала ее вьющиеся, каштановые волосы, волшебное одияние из прозрачных летучих тканей,  свободно колышущиеся на ветру было обрамлено драгоценным жемчугом, переливающимися ракушками, россыпью переплятеных бусин, прозрачных лазурных камней, она сияла изнутри в великом свете Аэлинона, словно бриллиант. Ее свет ослеплял, переплятенные в ней величественность и нежность, вера и уверенность, раскрывались с особенной силой. Каждое слово которое она молвила было пронизало великой, бесконечной верой в мир, людей, любимых и счастье. Счастье. Которого она лишилась в один короткий миг.

— Я вытащу её, — твердо говорит Ариана, распахивая глаза. — Я вытащу всех, кто остался.

— Как?

— Я найду способ.

Селина смотрит на неё в ответ, тяжелый взгляд матери ударяет под дых. Под гнетом такого взгляда, совершенно пустых глаз, разрушенного человека. Ее глаза потеряли теплое свечение, их будто поглотила мгла, окутавшая с того самого дня ее жизнь. От такого взгляда матери, адресованного дочери, перехватывает дыхание, вдох сделать становиться совсем трудно. Всепоглощающий и гнетущий, взгляд того, кто живет через силу, кому огромных стараний стоит произнести жалкое слово.

— Ты всегда находила, — говорит Селина. — Когда Каэр пропал, ты искала его три дня. Ты ныряла глубже, чем кто-либо, и вернулась с его амулетом. Ты сказала, что не нашла его, нашла только след. Ты сказала, что он в море, и море помнит его. Я не знала тогда, верить ли тебе. Но я поверила. Потому что ты смотрела на меня так же, как сейчас.

Ариана не помнит этого. Она помнит только холод, темноту и воду, которая давила на уши. Она помнит, как искала брата, пока лёгкие не начали гореть, пока глаза не перестали видеть, пока тело не начало подниматься на поверхность против её воли. Она не нашла его. Она нашла только амулет — собранный за всю его жизнь, от первой ракушки в честь рождения первенца, до последнего полуночного синего камня, в честь становления мужчиной, он носил его на шее, как и каждый Ти'Нари. Его амулет зацепился за коралл на глубине, куда уже совсем не проникает свет. Пиетет Арианы же, пока был совсем не велик и занимал лишь запястье. За то амулет Каэра был всегда с ней. До Кха'Варг.

— Они забрали амулет, — потерянно говорит Ариана, касаясь выпирающих ключиц и шеи.

— Что?

— Раковина Каэра. Она была на моей шее. Они забрали у меня все. Единственное, что у меня оставалось от них.

Селина молчит. Потом её голос — едва слышно проноситься вновь

— Значит, теперь ты носишь их здесь. — Она касается своей груди, там, где раньше были раковины. — Так же, как я ношу вас. Внутри. Там, где их руки не достанут.

Ариана проводит ладонью от шеи к груди. Под пальцами — сердцебиение. Ровное, спокойное. Она удивляется, что сердце бьётся так, когда всё вокруг рушится.

— Расскажи мне о море, — просит Селина. — Я забыла его голос.

— Ты не могла забыть.

— Забыла. Здесь, в этой тишине, я забыла, как оно звучит. Расскажи.

Ариана закрывает глаза. Она представляет берег. Песок, нагретый Аэлионом. Воду, которая набегает и отступает, набегает и отступает, как дыхание. Чайки, которые кричат на скалах. Водоросли, которые шевелятся на мелководье, как волосы спящей девы.

— Оно шумит, — говорит она. — Не громко, не тихо. Оно дышит. Иногда медленно, когда погода ясная и небо чистое. Иногда быстро, когда ветер дует с севера. Оно пахнет солью и йодом. Утром — прохладное и чистое. В полдень — тёплое, как ладони матери. Ночью — полуночно синее, в нем отражается светлая Ильма, и ее рыжая спутница КаЭрис. Вместе с ними небо озаряют яркие звезды и «небесные реки» они переливаются, указывая розовым светом дорогу душам умерших. Каждому на свой новый истинный путь.

— Я помню звёзды,  — говорит Селина. — Они падают в воду, и кажется, что море светится изнутри, то

— Да. И когда смотришь на них, забываешь, где небо, а где вода. Кажется, что плывёшь среди бесконечных созвездий.

Они молчат. До Арианы доносятся тихое дыхание матери — медленное, глубокое, как будто она и есть целый океан наполняющий мир.

— Спасибо, — едва слышно говорит Селина. — Я будто слышу его вновь. Я слышу море...

Ариана не отвечает. Она смотрит на прутья из рогов горного козла, изогнутых, с зазубринами, которые впивались в кожу, если прислониться, на ущелье внизу, на небо над головой — узкую полоску синевы между скалами. Где-то там, далеко, её море. Оно ждёт. Оно помнит. А вместе с ним, все те кто так дорог.

-

Ариана теряет счет дней, задыхаясь в безнадежности и собственной никчемности в терпении каждый день унижений, преподнесенных как милости. Каждый день когда ее клетку после заката пинали стражи чтоб разбудить. Иногда они специально ждали, когда похлёбка остынет, чтобы есть её было противнее. Иногда плевали в котёл прямо перед раздачей — так они развлекались.
Она ненавидела эту похлёбку. Не за вкус — за то, что она означала. Каждый глоток напоминал ей, что она — пленница. Что её жизнь зависит от милости тех, кто убил её народ. Что её кормят, как собаку — объедками со стола врага. Но она пила. Потому что если она умрёт, некому будет помнить. Некому будет мстить. Некому будет возвращаться. Мать теряя жизненные силы все реже отвечала. Мысли Арианы становилось все отчаянней.  Когда она проводила рукой по волосам в ладони оставались выдранные клочья измазанные в крови. Она перестала вставать с плоских сланцевых плит — холодных, скользких, с острыми краями. Ненавистных до глубины души.

Ночью послышались шаги — осторожные, но не скрытые. Ариана, привыкшая спать на чеку вновь вскочила. Он не прячется. Кайран спускается по верёвке, держа в руке лепешку, останавливается напротив её клетки.

Она лежала на его ладони — пресная, чёрствая, но без песка, который был в общей похлёбке. Ариана смотрит на неё и чувствует, как желудок сводит от голода. Он положил ее на край клетки.

— Я не возьму, —  не своим голосом сказала она.

— Возьмёшь.

— Ты не мой брат. Ты не мой друг. Ты — враг. Я не беру еду у врагов.

— Ты уже взяла воду.

— Я. Ничего. У тебя. Не. Брала. И в жизни не притронусь к твоим жалким подачкам. — Кайран видел как в изученных глазах Арианы вновь вспыхнул яростный огонь.

— Деже не пытайся откупиться. — Она продолжала, не зная как приблизить его к себе, чтобы из пояса выхватить нож и расправиться с ним.

— Это не одно и тоже. Вода — это жизнь. Еда — это милость. А я не принимаю милость от тех, кто убил мой народ. — Наступая себе на горло, Ариана продолжала говорить.

Кайран лишь смотрел на неё. В его глазах была лишь усталость. От этого взгляда ее передергивало.

— Я не убивал твой народ, — сказал он.

— Ты стоял и смотрел.

— Я стоял и смотрел, потому что если бы я двинулся, меня бы убили. А если бы меня убили, кто бы приносил тебе воду?

— Я? Я тебя заставила это сделать? Я ни глотка не выпила из твоих подачек. Потому что я достаточно о вас узнала. Ну же, кто? Отец тебя послал? Собираешься прилюдно расправиться со мной, за то что брала твои никчемные подачки? — Ненависть обжигала ребра. Пылала в сердце сильнее боли от голода, испытывать которую она привыкла.

Он молчал. Долго. Так долго, что Ариана начала слышать, как бьётся её сердце — громко, тревожно. Будто он собирается растерзать ее на куски. Словно еще пару мгновений и ей не жить.

— Моя мать умерла, потому что я не двинулся, — сказал он наконец. — Я стоял и смотрел, как отец убивает её. Мне было десять. Я не мог её спасти. Я не мог даже закричать. Я просто стоял и смотрел.

Он положил лепёшку на край клетки, туда, где сланцевая плита встречалась с китовым ребром.

— Поэтому я приношу воду. И еду. И если ты считаешь это милостью — пусть. Но ты будешь жить. Даже если ненавидишь меня за это.

Как только он это сделал. Ариана ошалело смотрела на лепёшку. Ее выводило еще больше из себя то, как монстр, расправившийся с ее народом, изображал откровения и невинность. Взяв в руку черствую лепешку, она выкинула ее в пропасть. Недобро усмехнувшись, Кайран пошел прочь.

-

Он приносил еду и воду Ариане и Селине сначала лишь раз в пять закатов. Потом, раз в три. Селине становилось все хуже. В глубине души, Ариана может и была бы благодарна за еду для матери. Но испытывать такое была явно не способна. Сама не принимала ничего больше мерзких похлебок от стражников. Кайран каждый раз смотря на нее ужасался все больше, тому, как от той девушки которую он встретил в лесу, взгляд которой на совете выбивал у него из под ног землю, от нее ничего не оставалось. Сейчас, она едва ли шевелилась.

-

— Вставай — глубокий мужской голос не выбивал Ариану из сна. Даже раскрыть глаза, стоило ей усилий. — Эй, — теплые руки аккуратно потрясли ее за плечи. От прикосновения, первого за должно быть уже четыре прилива, она вздрагивает, по телу будто проносится шторм. Перед собой она видит только его. Снова. Уже совершенно не боится, лишь чужими и пустыми глазами Ариана смотрит ему будто в саму душу. Глаза Кайрана, кажутся ей на удивление теплыми, пусть, она и поняла, что буквально впервые лицезрела такое лицо. Внешний уголок его глаза смотрел в верх, вытянутый, хищный взгляд с нависшим веком. Он странным образом внушал ей спокойствие. Брови, такие грузные, густые с острым кончиком смотрящим в верх, только подчеркивали остроту линий в его лице. Ровный нос, волевой подбородок и острые скулы. Ариана невольно потянулась к его лицу до коснувшись большим пальцем шершавой кожи. Он не добро нахмурил брови но она продолжала его гладить по щеке.

— А ты смелая — чуть хриплым голосом заметил Кайран.

— А ты глупый. — сказала Ариана, доставая из его пояса нож и приставляя к шее. Он лишь усмехнулся, растянув полные губы в улыбке. У Арианы дрогнула рука, а сердце залилось кровью как только на его щеках выступили до боли знакомые ямочки. От ее реакции он выгнул бровь.
— Что, уже боишься?

— Нет. — Ариана крепче прижала нож к его горлу, затем удивлено смотрела как по его шее стекает кровь. Намного острее чем был ее собственный. Глаза Арианы инстинктивно округлились от неожиданности, решимость, которая тусклым светом освещала ее взор раньше, отступила. Держать лицо она уже совершенно не могла. Кажется, она вообще ничего не могла. Боль сковала по рукам и ногам, лишая не только внутренней силы, но и рассудка. Лишь ненависть цвела алым соцветием в сердце, выпуская стебель за стеблем, лепесток за лепестком. Она поглотила весь ее свет, всю ее волю. Ариана вонзала нож глубже, выпуская новые струи крови, стекающие по его телу.

— Ну все, достаточно. — Он легким движением убрал ее руку с шеи и приставил к ее губам бурдюк с холодной, горной, водой, с привкусом камня. Беспомощно созерцая его острый взгляд она поддалась под исключением выбора. Ариана пьёт, медленно, чувствуя, как вода возвращает её к жизни — капля за каплей. Опустошив бурдюк полностью и тяжело дыша Ариана задает поздно постигший ее вопрос.

— Ты открыл клетку?  — он криво кивнул. Глаза Арианы озарила надежда, она приставила вновь нож к его горлу, пусть едва могла спокойно дышать.

— Уведи меня отсюда, я должна

— Нет. — Резко отозвался он.

— Я убью тебя.

— Весь во внимании. 

Тяжелый выдох. Почва ушла из под ног. Все ушло. И Кайран, и мир. Послышался звонкий удар о сланцевую плиту. Предплечье обожгло болью.