49. Долой Пьеро
Идём по набережной.
Солнце слепит, и я щурюсь. Морщин точно не избежать…
Вздыхаю.
Даня идет рядом, больше не пытается взять за руку, как в начале прогулки. Убрал шальные пальчики в карманы джинсов и хмуро смотрит перед собой.
В сторону не косится.
И да, мне хотелось, чтобы хоть на секунду взглянул на меня!
Ощущение, что у него что-то случилось, не покидает.
И связано ЭТО ЧТО-ТО не со мной.
Печально становится не только ему, но и мне. Тяжело так в грудной клетке, ужас просто!
Показательно вздыхаю.
Бесполезно. Не замечает.
Останавливаюсь. Делает пару шагов и оборачивается.
Я складываю руки на груди. Так не пойдет!
Верните мне наглого Милохина и заберите Пьеро!
— Ты чего? — брови практически слипаются на переносице.
По его виду сейчас можно лет десять накинуть, а то и больше. Не идет Дане серьезность. Вот совсем не идет!
— Могу у тебя спросить то же самое, — теперь и я хмурюсь.
У нас обоих лица, как скомканные листы бумаги. Мрак!
— Ты вроде здесь, — активно жестикулирую, показывая на асфальт под ногами, — но тебя нет. Понимаешь?
Молчит.
А-а-а!
Биту в студию!
— У тебя что-то случилось? Кто-то заставляет со мной гулять? Почему вид такой, будто кого-то похоронили, а я не в курсе?
Отводит взгляд на спокойную гладь воды вдалеке.
Чудесно!
— Случилось, — идет к ограждению, упирается в него ладонями и не сводит глаз с реки.
— Что?
Передвигаюсь ближе к нему. Чувствую, что готов рассказать. Жду.
— С братом поругались.
— Помиритесь.
— Нет. Я теперь у него в ЧС.
Оу…
— Не в телефоне, а в голове. Тут блок так просто не снимешь.
Киваю. Давать советы, когда у самой нет ни брата, ни сестры, сложно, да и смысла нет. Милохин — это Милохин, а я — это я. Ситуации разные, характеры и статус. Да много всего. Мы, как небо и земля.
Молчу.
— И он прав, — зло пинает кроссовкой по прутьям ограждения, кривится.
— В чем?
— Я никогда не впрягался за обоих. Только за себя. И будь я на его месте, сломал бы нос еще раз за такое.
— Извинись.
— Не поможет, — криво улыбается. — Не сработает.
— Со мной же сработало.
Замолкает. Качает головой, словно размышляет.
— Ты — это другое. С тобой проще.
— Мне обидеться или порадоваться? — хмыкаю, а Даня поворачивается ко мне лицом.
— Я не умею делать комплименты.
— Помню.
Милохин хмурый. И мне хочется его развеселить. Помочь. Жаль, что нечем.
— Покажи ему, что он тебе дорог.
Мне ведь доказал свою симпатию, и дело не в цветочном магазине, который он скупил, а в отношении. Дане пришлось переступить через границы и разбить свой образ свободного хулигана, чтобы я его услышала. Это ведь не эгоизм. Может, отчасти, но эту часть я отбрасываю в сторону из-за своего эгоизма. Вот такой парадокс.
— Попытаться стоит, — пожимаю плечами, якобы равнодушно, но я переживаю.
Вполне искренне за него беспокоюсь. Видеть печаль в темных глазах не так уж и радужно. Лучше пусть веселится и острит, как раньше.
Пожимает плечами, тянет на себя за руку, прижимает к себе спиной и поворачивает к реке.
Руки блуждают по талии и закрадываются под куртку под мое ойканье.
— Холодные!
— Так я погреться, — со смехом бубнит мне в ухо, и я делаю вид, что сопротивляюсь, но мне хорошо.
Откровенно не улыбаюсь. Поджимаю губы, чтобы спрятать радость.
Долой Пьеро! В путь, Бэтмен!