Тени трех лун. Наследница проклятия.

Утро

— Боже, да заткнись ты уже! — хриплю я в подушку, нашаривая тумбочку дрожащей рукой. Будильник орет уже третью минуту, а я все никак не могу попасть по кнопке — пальцы скользят по холодному пластику. Наконец нажимаю, и тишина обрушивается на комнату такой плотной ватой, что закладывает уши.

Опять этот сон.

Я сажусь на постели, упираясь локтями в колени. Голова тяжелая, как чугунный шар, в висках пульсирует. Кошмар, преследующий меня с детства, давно перестал вызывать ужас — только глухую, тянущую боль и любопытство. Почему он смотрит на меня? Что я ему сделала?

Стылый осенний свет просачивается сквозь щель в шторах, рисуя на полу бледную полосу. В комнате пахнет пылью и вчерашним чаем. Я смотрю на кучу вещей, которую так и не разобрала, и понимаю: утро снова не задалось.

Но выбора нет.

Я заставляю себя встать, шаркая ногами в ванную, и уже через пятнадцать минут, мокрая и закутанная в халат, выхожу из душа. В коридоре пахнет так знакомо и так больно — свежей выпечкой. Мамины булочки с корицей. Она приходила, пока я спала.

Я замираю у двери кухни.

В груди разрастается что-то тяжелое, как камень, который я ношу уже месяц. Наша последняя ссора все еще звенит в ушах, но я знаю — пора. Пришло время принять их новый мир. Или хотя бы попытаться.

— Доброе утро, мам, — выдавливаю я, проходя на кухню.

Она стоит у плиты, спиной ко мне, и когда оборачивается, я вижу, как она старается улыбнуться. Но глаза — эти синие-синие глаза, похожие на океан в бурю, — выдают её. В них боль. В них вопрос: ты все еще злишься?

— Доброе, Джилл. Вечером у нас ужин. Надеюсь, ты придешь?

Она говорит это так осторожно, будто каждое слово — это стеклянный шарик, который может разбиться о пол. Её руки теребят край фартука. Волосы, когда-то сияющие ярким огнем, теперь тускло-рыжие, собраны в небрежный пучок, а под глазами залегли тени.

— Приду, — говорю я, садясь за стол. — Мам... я... — слова застревают в горле. — Я правда сожалею о том, что наговорила тогда. Просто... это было слишком.

— Знаю, милая. — Она садится напротив и накрывает мою ладонь своей. Её пальцы ледяные. Всегда такие. — Мы все поймем вечером.

Я киваю и отворачиваюсь. Если я посмотрю в её глаза еще секунду — я разревусь.

---

Флешбэк – месяц назад

…Я мчусь по тротуару с пакетом в руках, который только что купила в круглосуточном магазине. Клубничное мороженое холодит пальцы через картон. Сегодня был адский день: двое коллег уволились, дядя Луи в очередной раз отказался менять дизайн меню («Джилл, классика всегда в моде!»), а в закусочной не выдержала кофе-машина. Я устала так, что кости ноют.

Но дома — тишина, мягкий диван и новая серия «Сверхъестественного». Заберусь под плед, включу, сожру всё мороженое и вырублюсь. План — идеальный.

Однако, подходя к нашему двухэтажному дому в Бруклине, я чувствую, как по позвоночнику пробегает холодная дрожь. Не предчувствие — нет, оно всегда приходит за секунду до, как молния. Сейчас же это было как дыхание зимы по открытой коже. Я сбрасываю туфли прямо в прихожей и бегу на кухню.

Мама стоит у раковины, перебирая кухонные полотенца. Делает это слишком нервно, слишком быстро, как автомат. Отец сидит за столом — спокойно, даже слишком. Он всегда умел быть скалой в шторм. И сейчас, глядя на них, я понимаю: шторм уже здесь.

— Что случилось? — спрашиваю я, и мой голос звучит глухо, как из-под воды.

— Джилл, — отец поднимает взгляд. Глаза у него серые, стальные, и сейчас они не отпускают меня. — Присядь.

Я сажусь напротив, всё еще сжимая в пальцах мороженое. Оно уже начинает таять, и липкий сок бежит по руке.

— Сейчас не перебивай, — продолжает он. — Мы переехали в этот мир девятнадцать лет назад, когда твоя мама была беременна. Ты знаешь это.

— Пап, я устала, — перебиваю, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Можно завтра? Я просто хочу…

— Я просил не перебивать! — Он ударяет ладонью по столу, и чашка с остывшим чаем подпрыгивает. Я вздрагиваю. Такого я не слышала лет десять.

— Мы с твоей мамой любим друг друга с колледжа. — Его голос становится тише, мягче, но от этого не легче. — Наши расы были враждебны. Я — маг, Джилл. Точнее, бывший глава ковена. А твоя мама… — он смотрит на неё с теплотой и болью, — она была наследницей престола вампиров. Мы сбежали, чтобы жить обычной жизнью. Спрятали тебя от того мира.

Я хочу рассмеяться. Обозвать их сумасшедшими. Но я смотрю на мать, и в её глазах я вижу не шутку — только бездонную усталость и мольбу.

— Дочь, — шепчет она, — твои способности начали проявляться. Отвары Билла больше не действуют на тебя.

Я открываю рот, но слова застревают. В голове шум, пульс стучит в ушах.

— Он фей? — выдыхаю я. — Или демон? Скажите правду!

— Он маг тьмы, — твердо говорит мама. — А я — вампир. Ты — наша дочь, гибрид.

Я смотрю на них. Я смотрю на их лица, которые знаю с детства, — и вижу чужих людей.

— Ты поедешь в Академию «Света и Тьмы», — отец перегибается через стол, и в его голосе прорезается металл. — Там тебя научат контролировать свой дар. Мы отправим тебя завтра.

— Нет! — я вскакиваю, стул с грохотом падает на пол. — Это ложь! Неправда!

В тот же миг стекла в шкафах начинают дрожать. Тонко, почти неслышно. Затем — громче. Я чувствую, как внутри меня что-то рвется наружу, как будто в груди распускается колючий ледяной цветок. Посуда на полках вибрирует, звенит, и через секунду — взрыв.

Грохот. Тысячи осколков летят в стороны, режут воздух. Я падаю на колени, закрывая голову руками, и чувствую, как по щекам текут слезы. В ушах звенит.

— Джилл! — кричит мама.

Но я уже бегу. Бегу к выходу, не обуваясь, натыкаясь на стены, оставляя за собой след из разбитой посуды и сломанной жизни.

---

Настоящее время.

Я прихожу в себя у стола, все еще сжимая ложку. Мама говорит что-то о вечере, но я не слышу. В ушах все еще звенит тот самый звон разбитых чашек.

— ...так что я рада, что ты согласилась, — заканчивает она.

Я выныриваю из воспоминаний и понимаю, что машинально кивнула.

— Хорошо, мам, я приду. — Я смотрю на телефон и замираю. Шесть пропущенных от Дюка. Пять сообщений от Рэйчел.

Зачем они звонили ночью?

Я откладываю телефон экраном вниз. Не хочу думать об этом сейчас. Сегодня будет достаточно.

— Как у Рэйчел дела? Давно не видела её, — говорит мама, ставя передо мной тарелку с булочкой.

— Всё нормально, — говорю я, чувствуя, как внутри сжимается что-то липкое. — Мам, я побежала. Автобус уходит через пять минут.

Я обнимаю её, чувствуя, как от неё пахнет ванилью и домом, и вылетаю на улицу.

Дождь моросит. Серое небо прижимается к крышам, как холодная простыня. Я иду к автобусной остановке, и в голове — тишина. Благословенная, редкая тишина.

---

Предательство

В закусочной дяди Луи сегодня тихо. Я заканчиваю смену рано, и решаю встретиться с Дюком. Он целый день бомбил меня сообщениями, а я всё отмалчивалась. Последние две недели я избегала его, слишком занятая мыслями о родителях и своем новом «наследии».

— Ладно, — пишу я ему в мессенджере. — Встретимся в кафе у парка. В четыре.

Он отвечает моментально: «Жду».

Когда я подхожу к кафе, я замечаю машину Рэйчел. Её красный «Форд Фокус» стоит у входа, и я чувствую, как по коже пробегает знакомая дрожь. Та самая — что всегда появляется перед плохим.

Захожу внутрь.

Они сидят у окна. Дюк — такой же красивый, как и вчера: светлые волосы, карие глаза, которые я так любила, кожаная куртка с логотипом его бейсбольной команды. На нём моя серая футболка. Чёрт, как же я хочу, чтобы это ничего не значило.

Рядом с ним — Рэйчел. Без её любимых розовых теней. Волосы заплетены в тугую косу, а на губах — ни следа улыбки.

— Привет, — говорю я, садясь.

— Привет, — отвечает Дюк. Его голос дрожит.

— Ты пригласил Рэйчел? — спрашиваю я с наигранной легкостью.

— Мы встретились у входа, — начинает он. — И я подумал, что будет правильно... эм... чтобы она здесь была.

Рэйчел напрягается. Я вижу, как она переглядывается с Дюком, и всё внутри меня сжимается.

— Мы хотим тебе сказать, — начинает Рэйчел.

— Нет, я сам, — перебивает Дюк. — Джилл, мы с Рэйчел… мы вместе. Это случилось на той неделе, когда ты была занята. Я не хотел, я правда не хотел, но мы поняли, что… что не можем быть просто друзьями.

Он замолкает.

Я сижу, не шевелясь. Я чувствую, как время останавливается, как мир сужается до этих двух лиц — лиц, которым я доверяла.

— Вы серьёзно? — Мой голос звучит так тихо, будто это не я говорю. — Моя лучшая подруга и мой парень?

— Джилл, прости, — шепчет Рэйчел. Она тянется ко мне, но я отдергиваю руку.

— Не смей ко мне прикасаться.

Я встаю. Дюк тоже вскакивает, преграждая мне путь.

— Дай нам объяснить! — его голос срывается, в глазах — смесь боли и злости. Направленной не на меня — на себя. На неё.

— Нам не о чём говорить, — говорю я и отталкиваю его в плечо.

Я выбегаю на улицу. Холодный воздух бьет в лицо, и я, наконец, даю слезам волю. Всхлипывая и задыхаясь, я набираю номер отца.

— Алло? — его голос звучит встревоженно.

— Пап, — выдыхаю я, смаргивая дождь со щек. — Я поеду. В вашу Академию. Заберите меня сегодня.