Власть одержимости | 18+

День тянулся невыносимо долго, будто кто-то нарочно замедлил время, чтобы я успела тысячу раз прокрутить в голове каждое слово, каждый взгляд, каждую тень, мелькнувшую на периферии зрения. После того вечера, когда Адам отвёз меня к дому, я старалась не оглядываться. Но это не помогало. Чувство, что за мной следят, не отпускало ни на секунду. Оно въедалось под кожу, становилось частью дыхания - тяжёлого, прерывистого, будто я всё время бежала, даже стоя на месте.

Эмма пыталась меня растормошить. В университете она болтала без умолку, рассказывала про нового преподавателя, про то, как кто-то из группы умудрился перепутать даты экзамена и теперь бегает в панике, про кофе, который сегодня почему-то оказался особенно горьким. Её слова скользили мимо, не задерживаясь. Я кивала, улыбалась там, где нужно, делала вид, что слушаю, но мысли крутились вокруг одного: Адам. Его голос, его холодные глаза, его уверенность в том, что я уже принадлежу ему.

Мы стояли под навесом у выхода из университета - дождь лил так, что даже два шага до остановки казались подвигом. Эмма куталась в свой клетчатый шарф, щёки у неё раскраснелись от холода, а глаза горели тем самым любопытством, которое всегда заставляло меня одновременно улыбаться и хотеть спрятаться.

- Ты ведь что-то недоговариваешь, - сказала она, наклоняясь ко мне, будто боялась, что ветер унесёт её слова. - Этот Адам. Расскажи хоть что-нибудь. Я видела, как он на тебя смотрел. Это было... ну, не как у обычных мужчин. Он будто хотел тебя одновременно защитить и... не отпускать никогда.

Я вздрогнула. Будто кто-то провёл ледяной иглой по спине.

- Не было ничего, - я старалась говорить ровно, но голос чуть дрогнул, и Эмма это заметила. Она всегда всё замечала.

- Ничего? - она хмыкнула, чуть прищурившись. - Мелисса, я не слепая. Он смотрел на тебя так, будто ты - единственное, что имеет смысл в этой жизни. Как будто весь этот дождь, все эти серые улицы, все эти люди - просто фон, а ты - центр кадра. И ты... ты смотрела на него так, будто пыталась запомнить каждую черту, чтобы потом нарисовать по памяти. Или чтобы не забыть, как выглядит опасность.

Я сжала кулаки в карманах куртки, ногти впились в ладони. Это помогало держаться. Помогало не сорваться.

- Он опасен, Эмма, - прошептала я, и слова прозвучали как признание, как слабость. - Не просто «плохой мужчина ». Не просто тот, кто грубит и хлопает дверьми. Он мафиозник.

Эмма помолчала, будто взвешивала мои слова, пыталась примерить их к тому миру, где она жила - миру лекций, кофе, вечеринок и планов на лето.

- А ты его сильно боишься? - тихо спросила она.

- Да, - ответила я честно. И это было самое страшное: я могла лгать себе, могла убеждать себя, что справлюсь, что это просто недоразумение, что всё скоро закончится. Но Эмме я не могла лгать. - Боюсь. Но ещё больше я боюсь того, что, когда он смотрит на меня, мне хочется подойти ближе. Хочется понять, что прячется за этой холодной уверенностью. Хочется верить, что он правда может защитить. И от этого страшнее всего.

Она закусила губу, будто хотела что-то сказать, но не решалась. Потом всё-таки выдохнула:

- Тогда скажи мне, что происходит. Расскажи хоть что-нибудь. Я не буду никому говорить, клянусь. Просто... пусть я буду знать, что если что-то случится, я смогу помочь.

Я хотела рассказать. Хотела вывалить всё: про то, как он отвёз меня домой, про то, как в машине воздух становился густым, тяжёлым, как каждое его слово падало, как камень, и оставалось лежать где-то внутри, не растворяясь. Про то, как он сказал, что я теперь часть его мира, и как от этих слов у меня внутри всё сжалось. Про переулок, про тень, про тот холод, который я почувствовала, когда поняла: он способен на всё.

Но я не сказала. Не потому что не доверяла Эмме. А потому что, если я произнесу это вслух, оно станет настоящим. Если я расскажу, что видела, как он убил человека, что знаю, на что он способен, то уже не смогу притворяться, что это дурной сон.

- Прости, - я опустила глаза, пряча слёзы, которые вдруг подступили к горлу. - Я пока не могу.

Эмма вздохнула, но не стала давить. Она просто обняла меня - крепко, по-дружески, так, как умеют только те, кто действительно переживает.

- Ладно, - прошептала она мне в плечо. - Но если тебе станет страшно, если ты почувствуешь, что не справляешься... просто позвони. Даже если будет три часа ночи. Даже если я буду спать. Даже если ты просто захочешь услышать, что где-то есть нормальный мир, где нет никаких криминальных боссов и тёмных переулков.

Я кивнула, уткнувшись в её шарф, вдыхая запах ванили и дождя - запах обычной жизни, которую я так боялась потерять.

А потом она отстранилась, слегка встряхнула меня за плечи, как делала всегда, когда хотела вернуть меня в реальность.

- И ещё, - добавила она с хитрой улыбкой, пытаясь хоть немного разрядить напряжение. - Если ты когда-нибудь всё-таки решишь рассказать, я хочу знать одну вещь.

- Какую? - я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, натянутой.

- Как он вообще держится за руль, если у него такие руки? - Эмма закатила глаза, но в её взгляде было не насмешливое любопытство, а искреннее восхищение, смешанное с тревогой. - Серьёзно, у него эти вены, эти пальцы... будто он может сломать что угодно одним движением. И при этом он водит эту чёрную машину так, будто она продолжение его самого. А ещё... ты не находишь, что в нём есть что-то... завораживающее? Не в смысле «хочу с ним на свидание», а в смысле «не могу отвести взгляд, потому что он будто из другого измерения»?

Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Это восхищение в её голосе резало по живому. Потому что Эмма не знала всей правды. Она видела только внешнюю сторону: силу, власть, эту пугающую притягательность. Она не видела того, что видела я: как эта сила может обернуться разрушением.

- Не надо так о нём, - тихо сказала я, голос дрогнул. - Пожалуйста.

Эмма сразу посерьёзнела, поняла, что зашла слишком далеко.

- Прости, - она снова положила руку мне на плечо. - Просто иногда кажется, что такие мужчины... ну, они как стихия. Их невозможно приручить, но можно хотя бы попытаться понять.

- Его не надо понимать, - твёрдо сказала я, чувствуя, как во мне поднимается злость - не на Эмму, а на всю эту ситуацию, на то, что мне приходится объяснять очевидное. - Его надо бояться. И держаться от него как можно дальше.

Эмма хотела что-то добавить, но я уже ускорила шаг, уводя разговор в сторону, меняя тему, прячась за банальными фразами. Мне нельзя было говорить о нём. Не потому что боялась, что она не поймёт. А потому что, если я произнесу его имя вслух, оно станет реальным.

Кампус постепенно пустел. Студенты разбегались по делам, кто-то спешил на автобус, кто-то прятался под зонтами, пытаясь укрыться от бесконечного дождя. Капли стекали по волосам, по шее, пробирались под воротник куртки, но я почти не чувствовала холода. Внутри было слишком жарко от напряжения, от ожидания чего-то плохого.

Я шла по аллее, стараясь держаться ближе к свету фонарей, хотя их тусклое сияние едва пробивалось сквозь серую пелену дождя. Тени казались длиннее, темнее, будто они тянулись ко мне, пытаясь схватить за рукав, за плечо, утянуть в темноту. Каждый шорох заставлял вздрагивать. Каждый резкий звук - гул мотора, скрип тормозов, чей-то смех вдалеке - заставлял сердце биться где-то в горле.

И вот тогда я их заметила.

Сначала это были просто силуэты. Двое мужчин у края парковки, там, где фонари почти не светили. Они стояли неподвижно, слишком неподвижно для людей, которые просто ждут кого-то или прячутся от дождя. Один из них был крупным, с широкими плечами, второй чуть ниже, но такой же тяжёлый, будто сделанный из камня. Они не разговаривали. Не курили. Просто стояли и смотрели. Прямо на меня.

Холод, которого я не чувствовала раньше, вдруг ударил по коже ледяными иглами. Я замедлила шаг, потом остановилась, пытаясь убедить себя, что это просто охрана, просто какие-то рабочие, просто совпадение. Но инстинкт кричал: беги.

Я развернулась, чтобы пойти другой дорогой, через главный вход, где ещё могли быть люди, где было больше света. Но не успела сделать и трёх шагов, как почувствовала движение за спиной. Слишком быстрое, слишком тихое.

Кто-то схватил меня за локоть железной хваткой, пальцы впились в кожу так сильно, что я едва не вскрикнула. Второй мужчина оказался передо мной, закрывая путь к отступлению. В его руке мелькнуло что-то белое - тряпка, пропитанная чем-то резким, сладковатым, от чего у меня закружилась голова ещё до того, как ткань прижалась к моему лицу.

- Не сопротивляйся, - прошептал тот, что держал меня, голос был низким, безэмоциональным, будто он говорил о погоде, а не о том, что похищает человека. - Всё будет хорошо.

Но ничего не было хорошо. Мир поплыл перед глазами, звуки стали глухими, будто я оказалась под водой. Я пыталась вырваться, царапаться, кричать, но тело становилось чужим, непослушным, а темнота подступала всё ближе, поглощая свет, голоса, саму реальность.

Последнее, что я успела почувствовать, - это как меня поднимают, как чьи-то руки держат меня, будто я ничего не весила, и как холодный воздух сменяется чем-то тёплым, замкнутым, чужим. Потом наступила тишина.

***

Когда сознание вернулось, оно приходило не сразу, а кусками, обрывками, как сломанная плёнка. Сначала я почувствовала запах - не тот, к которому привыкла: не запах моей комнаты, не запах кофе, который Эмма всегда варит слишком крепким, не запах дождя и мокрого асфальта. Это был другой запах: чистый, дорогой, какой-то стерильный, смешанный с чем-то древесным, пряным, знакомым... и от этого ещё более пугающим.

Голова гудела, во рту был горький привкус, язык казался тяжёлым и неповоротливым. Я попыталась пошевелиться, но тело слушалось плохо, будто после долгого сна, когда мышцы ещё не проснулись.

Я лежала на чём-то мягком. Слишком мягком. Кровать была огромной, с плотным, гладким покрывалом, которое скользило под пальцами. Комната была тёмной, но не полностью - сквозь тяжёлые шторы пробивался тусклый свет уличных фонарей, рисуя на полу неровные полосы.

Стены были светлыми, почти белыми, но не стерильно-больничными, а тёплыми, будто их специально подбирали, чтобы не давить на психику. Мебель была минималистичной, дорогой: низкий комод из тёмного дерева, кресло с высокой спинкой, на стене - абстрактная картина, в которой я не могла разобрать ни формы, ни смысла.

Паника поднималась изнутри, царапая горло, заставляя дышать чаще, но я старалась сдержать её, загнать обратно, туда, где она не сможет парализовать меня. Я села, опираясь на локти, и тут же пожалела об этом - комната качнулась, перед глазами поплыли тёмные пятна.

«Где я?» - эта мысль билась в голове, как птица в клетке.

Я огляделась, пытаясь найти хоть что-то знакомое, хоть намёк на то, где нахожусь. Окно выходило на улицу, но за ним была только темнота и редкие огни, мелькающие вдали. Никакой вывески, никакого ориентира, по которому я могла бы понять, в какой части города оказалась.

Дверь была массивной, из тёмного дерева, с тяжёлой ручкой. Я сползла с кровати, чувствуя, как пол холодит босые ступни. Ноги подкашивались, но я заставила себя идти, заставила себя не думать о том, как плохо себя чувствую, о том, как кружится голова.

Дверная ручка не поддалась. Она повернулась, но дверь осталась на месте, будто запертая изнутри. Я потянула сильнее, потом постучала, сначала тихо, потом громче, пока не начала колотить по дереву кулаками, пока голос не сорвался на крик:

- Эй! Кто-нибудь! Откройте!

Тишина. Она была густой, плотной, будто стены были сделаны не из гипсокартона и дерева, а из чего-то, что поглощало звуки, не давая им вырваться наружу.

Я отступила, прижимаясь спиной к двери, и только тогда заметила камеру. Маленькую, почти незаметную, в углу под потолком. Чёрная точка, которая смотрела на меня, следила за каждым моим движением.

Кровь застыла в жилах.

«Адам», - мысль пришла сама собой, холодная и безжалостная, как лезвие. Это его стиль. Его контроль. Его способ показать, что он везде, что от него не спрятаться.

Но я отказывалась верить в это до конца. Может, это не он. Может, это кто-то другой. Может, меня похитили ради выкупа, ради какой-то другой цели, и Адам тут ни при чём.

Я снова оглядела комнату, ища хоть что-то, что могло бы подтвердить или опровергнуть мои страхи. На комоде лежала стопка вещей - аккуратно сложенные, новые, явно подобранные по размеру: футболка, спортивные штаны, бельё. Рядом стоял стакан с водой и маленькая коробочка с таблетками. На крышке коробочки не было названия, только наклейка с неразборчивым почерком.

Это было слишком продуманно. Слишком заботливо для похищения. И от этого становилось ещё страшнее.

Я подошла к окну, отодвинула штору и выглянула наружу. Дом стоял на окраине, окружённый высоким забором. За забором виднелся пустырь, а дальше - редкие огни, которые могли принадлежать складам или промышленным зданиям. Никаких жилых домов поблизости, никаких признаков жизни, кроме тусклого света фонаря у ворот.

Машина. Чёрная, блестящая, знакомая. Она стояла у гаража, и даже в темноте я узнала её линии, её хищную элегантность. Машина Адама.

Меня накрыло волной ужаса, такой сильной, что колени подкосились, и я опустилась на пол, прижимая руки к груди, будто это могло удержать сердце внутри, не дать ему вырваться наружу.

Значит, это он. Он снова забрал меня. Не сам, но его люди. Его правила. Его мир.

Слёзы подступили к глазам, горячие, злые, бессильные. Я не хотела быть частью этого мира. Не хотела быть его «лисёнком», его собственностью, его одержимостью. Я хотела домой. Хотела услышать голос Эммы, почувствовать запах кофе, увидеть, как солнце пробивается сквозь занавески в моей маленькой квартире.

Но вместо этого я сидела на полу в чужой комнате, в доме, который принадлежал человеку, считавшему, что имеет право решать за меня, что со мной делать.

Звук открывающейся двери заставил меня вздрогнуть. Ручка повернулась, петли скрипнули.

В проёме стоял Адам - дьявольски красивый, словно высеченный из ночного мрака.

Идеально скроенная черная рубашка и безупречные черные брюки. Вся его поза дышала абсолютной, хищной уверенностью. Небрежно закатанные по локоть рукава обнажали сильные предплечья, а верхние расстегнутые пуговицы рубашки лишь подчеркивали опасную элегантность и татуировкуна шее.

От него веяло холодом, тайной и той властной, непреодолимой силой, которой было невозможно противостоять.

- Проснулась лисёнок - его голос прозвучал спокойно, буднично, будто он пришёл спросить, хочу ли я чаю, а не проверять, не сбежала ли я из комнаты, куда меня заперли. - Как ты себя чувствуешь?

Я не ответила. Не могла. Слова застряли в горле, смешиваясь со страхом, гневом, отчаянием.

Он сделал шаг внутрь, закрыл за собой дверь, и этот звук - тихий, но окончательный - прозвучал как приговор.

- Ты не должна была выходить одна, - продолжил он, будто объяснял ребёнку, почему нельзя играть на проезжей части. - Там небезопасно.

- Я не просила тебя защищать меня! - мой голос сорвался на крик, резкий, дрожащий, полный боли. - Я не твоя! Я никогда не буду твоей!

Он не разозлился. Не повысил голос. Просто посмотрел на меня с легкой улыбкой. Он подошёл ближе.

- Ты думаешь, что принадлежишь себе, моя глупая, любимая девочка? Нет. Я врос в твое существование слишком глубоко. Каждый твой робкий вздох, каждое слово, сорвавшееся с твоих губ, каждый участок твоего тела - это всё лишь моё. Я заберу твою боль, я заберу твои мысли, я заберу тебя всю целиком.

- Ты конченный ублюдок! - я вскочила на ноги, игнорируя головокружение, игнорируя слабость, которая тянула меня обратно на пол. - Отпусти меня! Сейчас же, псих!

Он покачал головой, и в этом жесте не было злости, только упрямая уверенность, от которой хотелось кричать.

- Нет - просто сказал он. - Ты не понимаешь, насколько всё серьёзно. Есть люди, которые хотят причинить тебе вред. И я не позволю им этого сделать. Даже если для этого придётся держать тебя здесь.

- Держать меня?! - я рассмеялась, и этот смех прозвучал как всхлип, как надлом. - Ты называешь это защитой? Запирать меня, следить за мной, похищать?

- Называй как хочешь, мне плевать- его голос стал жёстче, но в нём всё ещё не было гнева. Только холодная решимость. - Но ты останешься здесь. Пока я не буду уверен, что тебе ничего не угрожает.

Я смотрела на него и видела не человека, а стену - неприступную, холодную, которая не сдвинется ни от криков, ни от слёз, ни от проклятий.

- Ненавижу тебя, - прошептала я, и эти слова обожгли язык, но я не забрала их обратно. - Я ненавижу всё, что ты делаешь.

- Пусть, - его губы тронула едва заметная, пугающе нежная улыбка, и он сделал шаг вперед, мгновенно стирая расстояние между нами. - Ненавидь меня. Сжигай меня этим чувством, если тебе так легче. Но помни: твоя ненависть - она тоже моя.

Он протянул руку, и его пальцы, почти невесомо, коснулись моей шеи, ловя бешеный ритм пульса. От этого прикосновения по коже пробежал леденящий огонь.

- Каждый твой судорожный вздох, когда ты смотришь на меня, - продолжал он, и его голос опустился до хриплого шёпота у самого моего уха. - Каждое твоё проклятие, каждое яростное слово, сорвавшееся с этих прекрасных губ... Каждый час твоего тела, которое сейчас дрожит под моими руками - это всё лишь моё. Ты можешь захлебываться своей злостью, можешь презирать меня, но ты принадлежишь мне. Вся. До последней мысли, до самой крошечной капли крови. Я соткал твою жизнь заново, и теперь я твой воздух. Ненавидь меня, мой лисёнок. Ненавидь сколько угодно. Но только меня одного.

Зайки мои 🩷✨

Жду вас в моём ТГК 🤍 Там вас будут ждать спойлеры к моим книгам, арты, красивые моменты, наше общение и много всего интересного 🫶🏻📖

Буду очень рада видеть каждого из вас там 🥹💗 Присоединяйтесь, мои родные ✨

https://t.me/LunaGravesss