Озвучивание не поддерживается в этом браузере
Серьезный шаг
кимоно-zhanulka
___________
Я поняла, что пора уходить, когда в голове в очередной раз прокрутила момент, в котором открываю дверь собственного дома.
Интересно, меня вообще пустят внутрь или мама сначала заставит меня объяснить, почему её дочь, которая вчера вечером собиралась просто переночевать у подруги, утром возвращается в чужой футболке и с запахом перегара, как у бомжа, сбежавшего со своей помойки?
Комната Лёхи больше не казалась чужой. За это утро она каким-то необъяснимым образом успела стать слишком уютной. Между моей и его комнатой был невероятный контраст. У него — стеллаж, ломящийся от фигурок, как у маленького ребёнка. Полки забиты безделушками, и от этого визуального шума поначалу было некомфортно. Но потом я свыклась. Наверное, потому что провела здесь ночь. Потому что проснулась рядом с ним. Потому что несколько часов мы просто лежали, разговаривали, молчали, снова засыпали и делали вид, что сегодняшний день ничем не отличается от любого другого.
Хотя отличался. Очень сильно.
Я поднялась с кровати и начала собирать вещи, стараясь не смотреть на Лёху, который сидел на краю матраса и наблюдал за мной, как за уличной кошкой, которую он из жалости пустил на ночь. В его взгляде читалось что-то среднее между усталостью и любопытством.
— Ты чего такая нервная? — спросил он.
— Я не нервничаю. Просто...
— Лер, ты уже три минуты пялишься в стенку, будто там твой приговор написан. Ну, рассказывай, что в твоей маленькой голове. Или опять пусто?
— Просто думаю. Забей.
— Ну и о чём? О том, как будешь оправдываться за то, что сбежала из дома к мудаку, который вчера чуть не разнёс чужую хату?
Я закатила глаза. Он даже не старался быть деликатным.
— О том, как я объясню родителям, почему пришла домой в твоей футболке, помятая, и почему от меня пасет, как от алкаша под лавкой.
Он посмотрел на меня сверху вниз, потом совершенно спокойно пожал плечами. Вот так просто. Будто это не его футболка на мне. Будто это не он вчера тащил меня к себе, потому что я стоять не могла. Будто не он уложил меня в свою кровать и не притянул к себе, как самое ценное, что у него было.
— Ну так скажи им правду. В чём проблема? Скажи, что ночевала у своего очень хорошего друга, который, кстати, теперь официально заслуживает хотя бы звания «лучший друг года» за то, что переживал твоё присутствие всю ночь. И не выкинул тебя с балкона, хотя очень хотелось.
— Бля, Лёх, ты сейчас серьёзно?
Он расхохотался. Ему смешно. А мне — ни капли. Последние несколько часов я только и делала, что раздумывала, как объяснить родителям эту ситуацию. А он ржёт, как будто это не он вчера разбил себе лицо из-за меня.
— Нет. Но я бы посмотрел на лица твоих родителей. Мне кажется, они ахуеют. Особенно папа. Он же у тебя вроде серьёзный?
— Вот именно поэтому весь вечер ты будешь сидеть с закрытым ебальником.
— А ты хотела, чтобы я что-то говорил? Подготовил речь? «Здравствуйте, я Лёха, тот самый, который не дал вашей дочери утонуть в луже собственной блевоты. Ну, или дал. Тут как посмотреть».
— Нет. Не дай Бог. Я не переживу очередной позор.
Эта фраза въелась в мозг Лёхе. Она часто говорила что-то, не думая. Иногда казалось, что Лере это вообще не дано — сначала сказать, потом осознать. Но она стесняется его перед родителями. Боится знакомства, учитывая, что он не будет представляться официально, потому что они сами не знают, кто они друг другу. Эта поеботня со статусами была ему ни к чему. Пусть сама скажет то, чего он так давно хочет услышать.
— Отличный план. Особенно учитывая, что сегодня вечером мне ещё предстоит с ними познакомиться.
Она сглатывает. В горле снова комок. Кто его просит вечно упоминать это?
— Заебешь. Лёх, я попросила не говорить об этом хотя бы до вечера.
— Почему? — он поднялся, взгляд стал настойчивее, и подошёл ближе. — Боишься, что твой папа посмотрит на меня и сразу поймёт, что я полный мудак? Так я и есть мудак. Нехуй тут из меня святого строить. Тем более после вчерашнего.
— Нет. Боюсь, что он посмотрит на тебя и задастся вопросом, почему ты привёл его дочь к себе домой в три часа ночи в таком состоянии. И обязательно спросит, чем мы занимались.
— Справедливо. А ты что скажешь? Что мы молились? Что ты, пьяная, просила у Бога прощения за свой длинный язык? Или что я всю ночь героически терпел твоё сопение?
— Блять, ты просто невыносимый! — Лера кинула первое, что попалось под руку, прямо в него. Какая-то мелкая безделушка с его стеллажа. Он даже не увернулся, только рот приоткрыл от наглости.
— Ну всё, теперь я точно скажу, что ты меня избила. У меня и так синяк на пол-лица, а теперь ещё и это. Буду всем говорить, что Валерия Высоцкая, местная сумасшедшая, меня пиздила за то, что я не дал ей помереть от холода на улице.
— Заебись. А подтверждением будет твоя помятая физиономия.
— Тогда скажу твоим родителям, что ты просто очень страстная. И что твой рот лучше работает, когда ты молчишь. Но молчишь ты редко, так что мы все в проигрыше.
— Завались! Боже, Лёх, ты реально мудак.
— Слышал уже. Разнообразнее, а? А то у меня уже кровь из ушей от твоего «мудак». Придумай что-нибудь новое. Развивайся, морда.
Я снова посмотрела на себя в зеркало. Иногда сыпались вопросы: «Почему я вообще выбрала именно его?» Вокруг всегда крутилось много парней, но они быстро заёбывали. То ли навязчивостью, которой хватает во мне, то ли своей идеальностью. В Лёхе было всё, чего не было в других. Он никогда не лез ко мне первым, особенно если рядом есть кто-то ещё. Наедине со мной он был настоящим, и это невероятно заводило. Он — овечка в волчьей шкуре.
— Мне нужно переодеться. Отвернись.
— Да я за твоей спиной уже все стены изучил. Может, мне ещё глаза закрыть и уши заткнуть?
— Отвернись, я сказала.
— Ладно, ладно. Только не долго, а то я могу не пережить такого счастья. У меня сердце слабое, знаешь? Особенно с утра, когда я трезвый и понимаю, что ты спала со мной, в моей кровати.
Он демонстративно отвернулся к окну. Каждая подобная ситуация выводила её из себя. Она никогда не чувствовала себя так нелепо. Завалиться к кому-то домой, кого пару месяцев назад ты вовсе презирала, и всю ночь провести с ним в кровати? Это просто абсурд.
Лера быстро переоделась, собрала волосы, забрала свои вещи и ещё несколько секунд стояла возле двери. На ней была вчерашняя юбка, но без привычной рубашки и пиджака. Его яркая, с каким-то принтом футболка, которая, несмотря на её перегар и стойкие духи, всё так же пахла им. Запах сигарет, перемешанный с чем-то тёплым, его собственным.
— Лёх, мне уже пора. Спасибо тебе. Я бы вряд ли доковыляла до дома в таком состоянии.
Он посмотрел на меня, ничего не сказав в ответ, проводил до двери. Потом вдруг, уже когда я взялась за ручку, добавил:
— Иди уже. Как дойдёшь до своего сарая — напиши. С твоими культяпками нужно вечное сопровождение. И постарайся не сдохнуть по дороге. А то папа точно подумает на меня. И мама тоже. И кот твой, падаль, тоже на меня посмотрит, как на убийцу.
Я кивнула. Похоже, он трезвеет и потихоньку осознаёт всю ситуацию. Мы оба действительно протрезвели. Я почувствовала между нами лёгкое напряжение, будто удар тока. Как вчера на балконе, только теперь без музыки и без толпы.
Дверь захлопнулась. Лера сделала буквально два шага и прислушалась к тому, что происходит за её пределами. Лёха что-то бурчал себе под нос. Был явно недоволен. Но чем? Она понимала, что, скорее всего, всё вернётся на круги своя, как и до тусовки. Он будет с ней огрызаться, будет таким же жёстким и колким, как обычно. Но теперь Лера поняла одну очень важную вещь — главное правило их игры: стоит ей замолчать и отойти на задний план, он начнёт выискивать её среди всей толпы.
Она медленно выдохнула, взяла себя в руки и заставила свои ноги, которые до сих пор были ватными, уйти прочь.
Пока Лера шла по тропинке, вспоминая дорогу домой и параллельно размышляя о сегодняшнем, холодный ветер дул ей в лицо, проясняя всё, что происходило вокруг последние часы. Шпак лишь смотрел ей вслед, сильнее сжимая перила балкона. И понимал, что не готов её снова отпускать.
—
Он стоял на балконе и смотрел, как она уходит. Маленькая, в его футболке, с этими ватными ногами, которые он всю ночь придерживал под одеялом, чтобы не уползли на край. Лера не оборачивалась. И это бесило. Бесило, что она вот так просто взяла и ушла. Что дверь захлопнулась, а он остался стоять как дурак среди своих безделушек, которые теперь казались ему дурацкими. Что в комнате всё ещё пахло ей — перегаром, духами, чем-то тёплым. Что футболка, которую она унесла, была его любимой, и он сам, сука, дал ей её. Сам.
— Зачем ты явилась вчера, дура? — тихо, сквозь зубы, сказал он в пустоту.
Телефон в кармане молчал. Он знал, что она напишет, когда дойдёт. Знал, что напишет что-то короткое, вроде «дошла» или «не съели». И он ответит как дебил — «Удивительно». А потом будет сидеть и пялиться вдаль, там, где-то далеко — ее дом.
Потому что по-другому он не умеет. Потому что если он ответит нормально, если напишет «я волновался, лер, не ходи больше так одна», она поймёт. Поймёт, что он всё-таки не просто дурак. А он не готов. Не готов, чтобы она это поняла. Потому что тогда она уже точно не уйдёт. А он не знает, что с ней делать, когда она остаётся.
Вчера она осталась. И он всю ночь держал её так, будто она могла исчезнуть. А теперь она ушла, и он снова остался один.
Поэтому он сжимал перила и молчал. И ненавидел себя за то, что скучает по ней уже сейчас. За то, что в голове крутилось её «спасибо тебе», сказанное тихо, без подкола. За то, что он не смог ответить нормально. За то, что снова всё запорол. А потом ещё и оправдывался перед собой: «Да и хуй с ней. Пусть валит. Мне же лучше».
Но лучше не было. И он это знал.
Комментарии