От ненависти до любви,всего один шаг, Шастун!

С первого же дня обучения Арсений пытался всячески подойти, дотронуться, заговорить, намекнуть или просто быть рядом. Шастуна это поведение крайне насторожило и пугало, но он хотел понять, что будет дальше, во что это выльется. Поэтому просто делал вид, что вовсе не замечает его, а того столкновения будто и не было в помине - оно словно испарилось в воздухе, растворилось в пыльном школьном коридоре, не оставив и следа.

Арсений быстро понял: просто так этого мальчишку ему явно не заполучить. Поэтому пока затих - на время, пока не придумает новый план действий. Но он продолжал наблюдать. Каждую перемену, каждый урок, каждую секунду, когда Антон оказывался в поле зрения, Попов пожирал его глазами, сжигал взглядом, представляя, как эти зеленые глаза будут смотреть на него снизу вверх, влажные и умоляющие. Он стонал в школьном туалете, прижавшись лбом к холодной плитке, и в собственной спальне по ночам, когда тишина становилась невыносимой, а тело требовало выхода. Он представлял себе образ этого, казалось бы, ничем не примечательного отличника - и сходил с ума от желания.

Он пробовал снова и снова вступить в контакт с Шастуном. Подходил на переменах, садился рядом в столовой, пытался начать разговор о погоде, об учёбе, о чём угодно. Но Антон лишь недовольно закатывал глаза, утыкался в какой-нибудь учебник или книгу из библиотеки и полностью посвящал себя чтению, не обращая внимания ни на что вокруг. Совершенно. Мир будто сужался до него и этой чертовой книги. Попова это раздражало откровенно, до скрежета зубов, до боли в сжатых кулаках. Но не мог же он прописать ему удар в нос прямо за то, что Шастун, как паинька, учится, ни за кем не бегает, не уделяет внимание Арсению, который его так жаждет, и вообще ведёт себя крайне тихо и сдержанно, проявляя активность только на уроках. Или мог бы?

«Мог бы врезать, но не буду», - думал Попов про себя в очередной раз, сжимая кулаки от неудавшейся попытки заговорить.

Так прошло полгода. Антон по-прежнему ни с кем не общался и делал вид, что не замечает Попова от слова совсем, хотя прекрасно видел, как сжимаются кулаки брюнета до побеления костяшек каждый раз при попытке заговорить вновь. Видел, как в голубых глазах загорается что-то дикое, голодное, нечеловеческое. И каждый раз внутри у Антона всё обрывалось - от страха? Или от чего-то другого, чему он боялся дать имя?

Арсений даже нашёл его в соцсетях и неоднократно закидывал сообщениями: «Привет, как дела?», «Чем занят?», «Может, встретимся после уроков?» - но так и не получал ответа. Ни в жизни, ни в сети. Это и сподвигло его к новому чувству. К новому плану. Отчаяние смешалось с яростью, ярость - с вожделением, и на выходе получился опасный коктейль, который грозился взорваться в любой момент.

Однажды ночью Арсений лежал в темноте, глядя в потолок, и перед его глазами снова и снова проносились картинки: он зажимает Антона в пустом кабинете, срывает с него очки, разбивает их о стену, а потом впивается в его губы так, чтобы тот захлебнулся поцелуем. Он слышит, как Шастун всхлипывает под ним, как его пальцы царапают спину, оставляя длинные красные полосы. Как его тело выгибается, податливое и горячее, несмотря на все «нет», которые слетают с губ.

«Ты будешь моим, Антон. Я добьюсь тебя. Не хочешь по-хорошему - будет по-плохому, малыш. Я слишком устал бегать за тобой. Быть хорошим. Теперь будем играть по-другому, малыш. Я стану твоим кошмаром. Ты меня будешь ненавидеть, малыш, пока я буду представлять тебя голым рядом с собой», - думал Арсений каждый раз, как открывал глаза утром и закрывал их вечером перед сном.

Он начал новую игру. Он больше не пытался быть милым. Он стал холодным, колким, насмешливым. Каждое слово, брошенное в сторону Антона, теперь резало, как нож. Каждый взгляд - обжигал, как кипяток. Он задевал его плечом в коридоре, ронял его вещи, громко комментировал его внешность при всех. И в то же время - когда никто не видел - он представлял, как затаскивает Шастуна в подсобку, зажимает рот ладонью и шепчет на ухо: «Ты ведь хочешь этого, да? Трепещешь каждый раз, когда я рядом. Не ври себе, я вижу, как ты дрожишь».

Антон же, с каждым днём всё больше ненавидя Попова, всё чаще ловил себя на том, что засыпает с мыслью о его руках. О его голосе. О том, как он прикасался к его талии тогда, в первый день. И от этой ненависти внутри разгорался жар, который было невозможно потушить.