Под тенью старого дуба

Повозка медленно катилась по узкой тропинке, когда-то давно протоптанной крестьянскими ногами, а теперь заросшей сорняками и дикой травой. С обеих сторон простиралось бескрайнее поле — серое, унылое, с редкими кустами, которые гнулись под порывами холодного ветра. Небо было низким и тяжёлым, будто нависало над самой землёй, и воздух пах сыростью и чем-то горелым.

Солдаты в повозке переговаривались между собой, перебрасывались шутками, кто-то травил байки, кто-то смеялся — всё казалось почти мирным, почти обычным. Эльбрус сидел молча, уставившись в одну точку, и не участвовал в общем разговоре. Внутри него всё сжалось в тугой узел.

— Эльбрус, ты чего такой хмурый? — вдруг резко заговорил один из солдат, повернувшись к нему. — Вечно ходишь с мрачным видом, будто похороны каждый день встречаешь.

Парень поднял глаза, но ничего не ответил — только перевёл взгляд на поле за повозкой.

— Отстань от него, — вмешался другой солдат, постарше, с усталым, но добрым лицом. — Если человек печальный, значит, что-то серьёзное случилось. Не лезь, когда не просят.

— Даже если и случилось, — упрямо возразил первый, — надо держаться на позитиве! Радоваться, что сам выжил, быть благодарным за каждый прожитый день. Смотри — мы живы, небо над головой, солнце — ну, почти солнце, — он махнул рукой в сторону серого неба, — а ты нос вешаешь. Нельзя так, брат.

— Тебе бесполезно что-то объяснять, — вздохнул старший солдат и покачал головой. — Ты, видно, никогда не терял никого по-настоящему.

Эльбрус промолчал. Первый солдат хмыкнул, пожал плечами и отвернулся. Дальше ехали в полной тишине — только колёса поскрипывали да ветер свистел в ушах.

Когда повозка остановилась на опушке, Эльбрус первым спрыгнул на землю. И тут же внутри всё похолодело. Он узнал это место. Эти деревья. Этот запах. Сомнений не было — они прибыли к его родному лесу, тому самому, где он в последний раз видел отца.

Вместе с отрядом он двинулся дальше по тропе, вглубь. Вскоре взгляду открылась страшная картина: несколько высохших, иссохших тел, разбросанных у корней деревьев. Кости, обтянутые серой кожей, пустые глазницы, руки, застывшие в последней судороге. Солдаты разбились на группы. Кто-то взял лопаты и принялся копать яму рядом с поляной. Кто-то, надев кожаные перчатки, начал аккуратно собирать останки, укладывая их рядом друг с другом, чтобы похоронить по-человечески.

Эльбрус стоял в стороне, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он не хотел искать — не хотел увидеть среди этих тел того, кого боялся найти. Но взгляд сам скользнул по лицам, по одежде — и вдруг замер.

Отец. Серый, неподвижный, с пустыми глазами, которые когда-то смотрели на него с любовью и теплом.

Руки Эльбруса затряслись. На глаза навернулись слёзы — горячие, колючие, непрошенные. Он крепко зажмурился, сжал кулаки, вцепившись ногтями в ладони. И взял себя в руки — из последних сил, с такой болью, что хрустнули челюсти. Никто не должен видеть его слабости. Никто.

— Помогите, — глухо сказал он, подходя к телу отца. — Я сам.

Он опустился на колени, обхватил отца за плечи — такие же широкие, такие же родные, но теперь безжизненные и холодные, — и с усилием потащил его к выкопанной яме. Шаг за шагом, сбивая дыхание, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью где-то внутри.

Когда с лесом было покончено, отряд двинулся дальше. И вскоре перед ними открылась деревня.

Сеславка.

Эльбрус узнал её сразу — по покосившемуся забору, по знакомой дороге, по обгоревшим домам, из которых когда-то доносился смех. Только теперь всё было мёртвым. Пустым. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался громче любого крика.

И вдруг, словно плотину прорвало, воспоминания той ночи нахлынули с новой силой. Он увидел мать, падающую на колени. Услышал крик отца. Почувствовал запах крови и дыма, который до сих пор держался в воздухе.

Его вырвало. Ноги подкосились, и он упал на колени, сжимая руками траву, чувствуя, как судорога сжимает горло, а из глаз текут слёзы — уже не скрытые, не сдерживаемые. Остальные солдаты отвернулись, не глядя на него. Они знали — сейчас ему нужно просто пережить это.

Солдаты молча разбрелись по деревне, собирая высохшие, иссохшие тела, что валялись на дорогах, у порогов домов, в канавах — там, где смерть настигла людей, не дав им даже шанса добежать до спасительного леса. Никто не произносил лишних слов — только глухие удары лопат о землю, только шорох сухой одежды и изредка — сдавленный вздох, когда кто-то находил слишком маленькое тельце, застывшее в неестественной позе.
Один из солдат, тот самый, что пытался подбодрить Эльбруса ещё в повозке, подошёл к нему и молча протянул чистый белый платок. Эльбрус принял его дрожащей рукой и вытер лицо — слёзы, рвоту, грязь, прилипшую к щекам. Он чувствовал себя разбитым, опустошённым, но чья-то забота, даже такая маленькая, согревала где-то внутри, в самом сердце.
— Ты как? В порядке? — спросил солдат, присаживаясь на корточки рядом с ним. Голос его звучал тихо, без обычной бодрости.
— Да… вроде, — выдавил Эльбрус, вытирая уголки губ. Голос его хрипел, будто он не говорил несколько дней.
— У тебя что-то случилось в этой деревне? — осторожно спросил солдат, глядя ему прямо в глаза.
Эльбрус замер на мгновение, потом медленно перевёл взгляд на знакомые с детства дома, на покосившийся колодец, на обгоревший забор, за которым когда-то цвели яблони.
— Да, — выдохнул он, и слова полились тяжело, будто он вытаскивал их из глубины души, где они хранились в гноящихся ранах. — Я жил здесь. Это деревня Сеславка. Моя деревня. Вампиры убили моих родителей. На моих глазах. Высосали из них всю кровь и бросили, как ненужные тряпки. А потом пошли дальше… убивать остальных.
Солдат, услышав это, побледнел. Губы его сжались в тонкую нитку.
— Ужас… — прошептал он, покачав головой. — Не дай бог никому такое пережить. — Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил, чуть подвинувшись ближе: — Значит, это ты тогда бежал из леса, когда мы тебя увидели возле ворот лагеря? Мы сначала подумали — вампир, но ты просто был обессилен… беженец.
Эльбрус молча кивнул, уставившись в землю.
Солдат помолчал, глядя куда-то вдаль, а потом повернулся к нему — мягко, но серьёзно:
— Слушай, если тебя что-то гложет — ты можешь рассказать. Мы все здесь в одной лодке. Враг у нас общий. И то, что ты пережил, — это тяжело, это не каждый вынесет. Мы, военные, привыкли держать всё в себе, но это неправильно. Если поделиться с сослуживцами — становится легче. Проверено.
Эльбрус поднял на него глаза. В них всё ещё стояли слёзы, но что-то в них дрогнуло — благодарность, может быть, или слабая тень тепла.
— Ладно… — прошептал он, поднимаясь на ноги. Помог ему встать солдат, протянув руку. — Хорошо. Я буду пробовать. Спасибо… за поддержку.
Солдат похлопал его по плечу, ничего не говоря больше, и отошёл, оставив Эльбруса на мгновение наедине с собой. Парень глубоко вздохнул, вытер лицо, сжал платок в кулаке и посмотрел на небо — серое, низкое, но всё же живое. И впервые за долгое время ему показалось, что он не совсем один.

Внезапно из-за покосившегося дома послышались шорохи и какая-то возня — сначала тихая, едва уловимая, но в мёртвой тишине деревни она прозвучала как гром среди ясного неба. Солдаты мгновенно насторожились. Клинки со звоном покинули ножны, руки сжали рукояти, спины выпрямились. Все замерли, напряжённые, как тетива перед выстрелом, всматриваясь в сумрак между домами.
Погода была пасмурной, низкие тучи набухали влагой, и воздух стал тяжёлым, будто перед грозой. Казалось, вот-вот хлынет дождь.

И вдруг из-за угла вышла молодая девушка. Она двигалась плавно, почти невесомо, в лёгком белом платье, которое странно смотрелось на фоне обгоревших стен. Эльбрус сразу заметил неладное — она была слишком бледной. Не просто бледной, а какой-то мертвенно-белой, будто в её жилах не осталось ни капли крови. И глаза — пустые, стеклянные, смотрели прямо перед собой, но словно сквозь всех.

Солдаты застыли, будто их приковали к месту. Все взгляды устремились на девушку, и в этом взгляде было что-то странное, завораживающее — будто она загипнотизировала их одним своим появлением.
— Помогите, пожалуйста… — голос её звучал жалобно, умоляюще, но в нём чувствовалась фальшь, какая-то наигранная сладость, от которой у Эльбруса побежали мурашки по коже. — Я одна… я боюсь…
Но солдаты не замечали обмана. Они смотрели на неё, не в силах отвести взгляд.
И вдруг девушка зашипела. Её лицо исказилось, рот раскрылся — и оттуда показались длинные, острые клыки, влажно поблёскивающие в тусклом свете.
— Бестия! — крикнул кто-то из солдат, но было поздно.
Из-за спин воинов вынырнули тени. Вампиры окружили их со всех сторон — молчаливые, скользящие, смертоносные. Солдаты очнулись от гипноза, но мгновение было упущено. Началась резня.
Клинки со свистом рассекали воздух, серебро вгрызалось в плоть чудовищ, но вампиры были быстрее. Они уклонялись от ударов с какой-то нечеловеческой ловкостью, а сами впивались клыками в шеи своих жертв, высасывая кровь с жадной, яростной поспешностью. Тела солдат падали одно за другим — кто с хрипом, кто беззвучно, как мешки с песком.

Кто-то из воинов, увидев эту кровавую бойню, решил спасаться. Забыв о чести, о товарищах, о мести, он просто побежал в лес, спотыкаясь и оглядываясь, — лишь бы выжить, лишь бы спастись. За ним потянулись другие.

Эльбрус остался.
Он отбивался изо всех сил, кружась на месте, рубя, колотя, вкладывая в каждый удар всю свою злость, всю боль, всю тоску по погибшим родителям. Один вампир получил удар — серебряный клинок вошёл прямо в сердце, и тварь рухнула, зашипев и забившись в конвульсиях. Эльбрус переступил через тело и хотел уже развернуться к следующей цели…
Но сзади на него налетел другой.
Острые клыки впились в шею с такой силой, что парень вскрикнул — скорее от неожиданности, чем от боли. Но хватка была мёртвой, и в ушах зашумело. Не теряя ни секунды, он вонзил меч в голову вампира — прямо в висок. Тот взвыл, разжал челюсти и, захрипев, упал замертво.
Эльбрус прижал ладонь к шее. Пальцы намокли — кровь. Тёплая, липкая, своя собственная кровь. И осознание ударило как молния: его укусили. Он — вампир. Или скоро им станет. Отчаяние накрыло с головой, и он закричал, не в силах сдерживаться:
— Чёрт подери! Чёрт, чёрт, чёрт! — голос его срывался, в нём не было ни злости, ни гнева — только паника и безысходность.
Но никто не ответил. Рядом уже почти никого не было — только тела его сослуживцев, распластанные на мокрой земле, да тени врагов, исчезающие в темноте. Кто-то из солдат успел сбежать. Кто-то погиб. А Эльбрус упал на колени, зажимая рану на шее, чувствуя, как силы покидают его с каждой каплей крови.

Он умрёт. Он это понял. Скоро, очень скоро — и станет одним из них. Или просто умрёт.
Сознание начало мутиться. Он лёг на землю, на холодную, мокрую траву, и просто лежал, глядя в серое небо. Как назло, пошёл дождь — мелкий, противный, ледяной. Капли падали ему на лицо, смешиваясь со слезами, делая землю скользкой и холодной.
«Мама… папа… — подумал он, и мысли его были странно спокойными, почти умиротворёнными. — Я скоро к вам присоединюсь».
Он закрыл глаза. И вдруг вспомнил тот сон — красную ленту, что улетала от него, а потом чернела. Вот что это значило. Теперь он понял.
Дождь лил сильнее, заливая его лицо, его раненую шею, его безжизненно раскинутые руки. А он лежал и ждал, когда тьма наконец накроет его — тёплая, ласковая, как руки матери.

Ему снился сон.
Он лежал на цветочной поляне — мягкой, зелёной, усыпанной белыми и жёлтыми цветами, которые пахли летом и свободой. Но небо над ним было чёрным, беззвёздным, пустым, будто весь мир сузился до этой маленькой поляны и его одного. Эльбрус приподнялся на локтях, огляделся — и вдруг почувствовал на шее что-то чужое. Он дотронулся до него пальцами и понял: вокруг шеи обмотана красная лента. Гладкая, шёлковая, тёплая — почти живая. Он чуть потянул её, и в тот же миг лента резко почернела, рассыпалась пеплом, и по телу пробежала острая, режущая боль.

Эльбрус очнулся.
Он всё так же лежал на мокрой земле. Всё так же лил противный, холодный дождь. Лицо было залито водой, смешанной с грязью, одежда промокла до нитки, а шея — там, где его укусил вампир, — пульсировала тупой, тягучей болью.

Он с трудом приподнял голову и огляделся. Вокруг валялись тела. Солдаты, которые ещё час назад шутили и смеялись, теперь лежали неподвижно, с остекленевшими глазами, с ранами на шеях, с застывшими в предсмертной гримасе лицами. Несколько вампирских тел тоже были разбросаны среди них — серебряные клинки всё-таки сделали своё дело.

Но почему они лежат? Почему он вообще жив? Почему его не убили, не добили, не выпили до конца?
Эльбрус лежал на земле, и мысли путались, накладывались одна на другую, как мокрые листья. Он смотрел на серое небо, из которого всё лил и лил дождь, и не мог вспомнить, что произошло. Как он оказался на земле. Почему вокруг столько мёртвых тел. Почему шея горит огнём и почему в груди — пустота.
Ему нужно было встать. Нужно было куда-то идти.

Он тяжело, почти судорожно, опёрся руками о мокрую траву, поднялся на четвереньки, потом — на колени, потом — с трудом выпрямился. В грязной, разорванной военной форме, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, он стоял посреди мёртвой деревни, ничего не соображая, и смотрел перед собой пустым взглядом.
И вдруг его ноги сами понесли его вперёд. Туда, где когда-то была его жизнь. К дому, где его ждали. Где мать ставила на стол горячий ужин, где отец сидел у печи и читал старую газету, где пахло хлебом и сеном. Где ещё было тепло.

Он ковылял, спотыкаясь о корни и камни, скользя в грязи, но шёл. Впереди показался родной дом — тот самый, с резными наличниками, с покосившимся крыльцом, с занавесками, которые мать так любила стирать и вешать по весне. Всё было на месте. Только дверь была приоткрыта.
Эльбрус толкнул её, перешагнул порог и крикнул, стараясь, чтобы голос звучал бодро и беззаботно, как в старые времена:
— Мама! Папа! Я дома!
Тишина. Никто не ответил. Только дождь стучал по подоконнику, да где-то в углу скрипнула половица.
— Мам, ты выпила лекарства, которые Старейшина говорил пить? — продолжал он, делая шаг вперёд, вглядываясь в темноту комнаты. — Пап, надеюсь, мама сегодня не делала ничего тяжелого? Ей нельзя, ты же знаешь…
Голос его становился всё тише, всё неувереннее. Тишина давила на уши, и он чувствовал, как что-то неправильное, тревожное заполняет пространство. Боль в шее становилась всё сильнее, и он машинально поднёс руку к тому месту.
Когда пальцы коснулись раны, по телу пробежала такая острая, отрезвляющая боль, что Эльбрус пошатнулся.
И в один миг всё встало на свои места.
Он вспомнил. Всё.
Крики в ночи. Мать, падающую на колени. Кровь на её шее. Отца, который кричал «Беги!», и его последний взгляд. Лес. Повозку. Деревню. Вампиров, окруживших их со всех сторон. И — свой собственный крик, когда он понял, что его укусили.
Родители мертвы. Деревня пуста. Дом — пуст, холоден и мёртв. Никого нет. Никто не ждёт его с ужином. Никто не спросит, как прошёл день. Никто не поставит чай на стол.
Осознание обрушилось на него всей тяжестью, и он без чувств рухнул на колени прямо на пороге родного дома, в грязь и лужи, которые натекла по полу.
И закричал. Крик был нечеловеческим — он разнёсся по мёртвой деревне, отразился от обгоревших стен, пронёсся над лесом, над полями, над пустыми дорогами. В нём было всё — боль, отчаяние, безысходность, одиночество. Крик, пропитанный смертью и печалью, крик человека, который остался один на всём белом свете.

Эльбрус стоял на коленях в грязи, дрожал всем телом, сжимал голову руками и кричал, пока голос не сорвался, не превратился в хрип, в тихий плач. А дождь всё лил и лил, смывая с его лица слёзы, смешивая их с грязью, с кровью, с этой бесконечной болью, которая теперь поселилась в нём навсегда.

Немного придя в себя после того, как крик затих где-то в пустоте мёртвой деревни, Эльбрус с трудом поднялся на ноги. Он стоял на пороге родного дома, чувствуя, как дрожат колени, и медленно переступил через порог. Пошатываясь, словно пьяный или тяжело больной, он прошёл в свою старую комнату — узкую, с маленьким окошком, где когда-то на стене висели его детские рисунки. Сейчас комната казалась чужой.

Он снял с себя грязную, промокшую, разорванную военную форму, бросил её на пол и просто лёг на кровать. Глаза закрылись сами собой, будто кто-то сжал их тёплыми ладонями, и он провалился в тяжёлый, беспамятный сон.

Всё время, пока Эльбрус спал, его тело металось из стороны в сторону — он то дрожал от сильного озноба, то его бросало в резкий, изнуряющий жар. Лоб покрывался липким потом, дыхание было прерывистым, и кажется, сквозь сон он слышал чьи-то голоса, которых уже не было. Сколько он проспал — он не знал. Возможно, день, возможно, два, а может, все три. Окна затянулись тёмной пеленой, и солнце не разбирало, день сейчас или ночь.

Очнулся он внезапно, как от толчка. Чувствуя себя немного лучше — не здоровым, но хотя бы способным сидеть и шевелить руками, — Эльбрус собрался с силами. Он вымылся дочиста, стоя под ледяной водой из старого рукомойника, смывая с себя грязь, кровь, запах смерти. Наскоро приготовил еду — похлёбку из того, что осталось в доме, — и заставил себя съесть хотя бы несколько ложек. Потом замочил свою военную форму в тазу и принялся стирать, механически, без мыслей, пока вода не стала чистой.

Когда он умывался перед старым тусклым зеркалом, висевшим на стене, что-то заставило его замереть и всмотреться в собственное отражение. Он не сразу узнал себя. Кожа, ещё несколько дней назад смуглая и живая, теперь стала бледной — почти мертвенно-белой, с лёгким синеватым отливом. Уши слегка заострились, словно природа уже не знала, к какому роду его отнести. Радужка глаз тоже изменилась — она стала бледнее, светлее, с каким-то странным, тусклым отливом, напоминающим лунный свет. И когда он приоткрыл рот, в отражении мелькнули чуть заметные, но вполне реальные клыки.

Он долго смотрел на себя, не в силах отвести взгляд, а потом просто закрыл глаза и выдохнул. Это был он. Но не совсем. Что-то в нём переменилось навсегда.

Собравшись с мыслями, Эльбрус решил, что не может оставлять мёртвые тела гнить в лесу и на дорогах. Он взял старую тележку, которую когда-то отец использовал для сена, и начал собирать обескровленные, высохшие тела. Сначала он ходил по деревне — подбирал тела жителей: соседей, знакомых с детства, старушек, которые когда-то угощали его пирогами, детей, которым он читал сказки. Каждое лицо он узнавал. Каждое имя он помнил.

Он выкапывал могилы — для каждого отдельную, на небольшом холме за деревней, где когда-то была любимая поляна местных детей. Втыкал в землю крепкие бревна и прибивал к ним дощечки, на которых старательно, твёрдой рукой, вырезал имена. Он помнил всех. От мала до велика. От старого плотника до маленькой девочки, которая всегда бегала за ним с букетом полевых цветов.

Решив, что все жители Сеславки должны быть похоронены вместе, он раскопал могилы, которые недавно вырыли солдаты в лесу, и бережно перенёс тела в новое место — на тот самый холм, среди полей, под открытое небо. Туда, где их могилы бы могли быть рядом, как и при жизни.

После того как последний житель Сеславки обрёл покой, Эльбрус принялся за солдат. Он обошёл деревню и опушку леса, собирая тела своих сослуживцев, которые пали в той кровавой схватке. Их он хоронил отдельно — на соседнем поле, через дорогу от деревенского кладбища. Им, незнакомцам, он тоже вырезал имена — те, что запомнил, те, что видел на нашивках военной формы. Они тоже заслужили покой.

Когда работа была закончена, Эльбрус стоял посреди двух кладбищ — деревенского и солдатского, разделённых лишь узкой тропинкой, — и смотрел на свежие могилы, на деревянные кресты и таблички с именами. Ветер стих, и даже дождь притих, будто сама природа затаила дыхание, ожидая его последних слов.

Он перевёл взгляд с одной могилы на другую, вспоминая лица, голоса, смех, слёзы, которые навсегда остались в прошлом. И начал тихо читать молитву — не ту, что учил в детстве, а ту, что родилась в его сердце в эту минуту:
— Спите спокойно…
Слова его звучали мягко, почти шёпотом, и в них не было ни горечи, ни отчаяния — только тихое, светлое прощание.
— Простите меня, пожалуйста. Я должен был вас спасти, но не смог. Потому что был слаб, — он опустил голову, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, но он не позволял им пролиться. — Но теперь… судьба подарила мне новую жизнь. Она забрала у меня половину человечности, но дала силы. И я не буду сдаваться. Я буду жить. Проживать каждый день с радостью. Открывать что-то новое. И о вас не забуду никогда. Обещаю.

Он замолчал, и на душе у него стало легко. Не потому что боль ушла — она осталась, но теперь он научился нести её в себе, не давая ей сломить себя. Будто он наконец отпустил тень своего прошлого — пусть страшного, пусть кровавого, но всё же своего. Он остался жив. И это, видимо, было не просто так. Где-то впереди его ждало что-то, ради чего стоило держаться.

И вдруг он заметил, что дышится ему легко — ровно, глубоко, свободно. Несмотря на тяжесть проделанной работы, он не чувствовал усталости. Он поднимал брёвна, перетаскивал тела, копал землю, и при этом в груди не было ни одышки, ни напряжения. Силы переполняли его — казалось, он мог бы перевернуть целую гору, если бы захотел. Он двигался быстрее, чем когда-либо раньше, и любая тяжесть казалась ему пушинкой.

Он поднял руки и посмотрел на них — те же пальцы, те же ладони, но уже не совсем его. Что-то изменилось в них, в нём самом. И он понял: это всё из-за укуса. Смерть, которая едва не забрала его, вместо этого дала ему новые силы. Новую скорость. Новую жизнь.

Но какой ценой?Он опустил руки и перевёл взгляд на холмы с могилами. Ветер снова шевельнул кроны деревьев, и дождь перестал накрапывать, оставляя лишь влагу на листьях и траве. Природа будто вместе с ним скорбела о всех, кто ушёл навсегда. И в этой тишине, среди мокрой земли и свежих крестов, Эльбрус чувствовал, что он не один. Что те, кого он похоронил, теперь живут в его памяти. И пока он дышит — он будет помнить их всех.

Когда Эльбрус ходил по деревне и лесу, собирая тела погибших, он заметил одну странную деталь, которая сначала не привлекла его внимания — слишком занят был своей болью и тяжёлой работой. Но чем больше он убирал, тем отчётливее понимал: тела вампиров исчезли.

Вместо них на земле валялась лишь одежда — тёмные плащи, разорванные рубахи, кожаные доспехи — пустые, словно их хозяева просто испарились. Эльбрус нахмурился, подошёл ближе, присел на корточки и осторожно приподнял край одного из плащей. Под ним — ровно там, где должно было лежать тело, — оказался лишь тонкий слой серого пепла, почти праха, который ветер уже начал разносить по траве.

Он замер, разглядывая это, и вдруг понял. Пока он спал — сутки, двое, трое, — солнце успело взойти и сделать своё дело. Вампиры сгорели. Их тела, которые ещё вчера терзали людей и пили кровь, превратились в горстку пепла под лучами утреннего света.

Эльбрус медленно поднялся на ноги, оглядываясь на разбросанную одежду, на серые пятна пепла, в которые превратились его враги. Ему не стало легче от этого. Зло исчезло, но зло уже сделало своё дело — его родителей, его соседей, его товарищей уже не вернуть.

Он собрал всю оставшуюся одежду в одну кучу, поджёг и долго смотрел, как чёрный дым поднимается в серое небо, унося с собой последние следы той страшной ночи. И в этом дыме ему почудилось что-то — то ли освобождение, то ли тихое, горькое прощание с тем, что никогда не должно было случиться.

На следующее утро, когда небо наконец-то начало светлеть, а дождь окончательно стих, Эльбрус принял решение — нужно было двигаться дальше.

Он собрал все необходимые вещи: книги, которые приобрёл у странствующей торговки-дриады — они казались ему теперь единственной связью с тем временем, когда он ещё был просто деревенским учителем; сменную одежду, которую нашёл в доме; серебряный меч — теперь его верный спутник, надёжное оружие против вампиров; и небольшой запас еды с водой, который он смог отыскать в кладовой.

Переодевшись в высохшую, постиранную военную форму, которая ещё хранила запах дождя и травы, он окинул прощальным взглядом свой дом, свою деревню, все эти могилы, что сам выкопал. На душе было тяжело, но какая-то тихая уверенность поселилась в груди: он сделал всё, что мог.

Он двинулся в путь — обратно в армейский лагерь, чтобы доложить о проделанной миссии. Дорога была долгой и тяжёлой: он проходил через заросшие поля, пробирался через мрачные леса, переходил мутные реки и поднимался на холмы, откуда открывались безжизненные просторы. Вокруг не было ни души — только ветер и тишина.

Но пока он шёл, мысли его сами собой возвращались к тому, что он пережил. Он начал считать. Остановился на мгновение и вспомнил каждую могилу, которую выкопал и в которую опустил тело. Тридцать пять. Тридцать пять человек из его деревни он похоронил собственными руками.

Он знал, что в Сеславке жило около пятидесяти человек. Он хорошо помнил всех — каждое лицо, каждое имя, каждый голос. С детства он знал эту деревню как свои пять пальцев.
Тридцать пять могил. Куда же делись остальные?

Эльбрус остановился, поднял голову к небу и вдруг почувствовал, как в груди разливается тёплая, почти забытая радость. Возможно, остальные успели сбежать. В ту страшную ночь, когда крики наполнили воздух, кто-то — может быть, дети, женщины, старики — добежал до леса раньше, чем вампиры настигли их. Может быть, они сейчас прячутся где-то в других деревнях, в городах, и живы.

От этой мысли у Эльбруса на душе стало светлее. Он не был один. Он не последний из Сеславки. Где-то там, за горизонтом, живут его земляки, и, возможно, когда-нибудь он снова с ними встретится.

Он глубоко вздохнул, поправил лямку мешка на плече и снова зашагал вперёд, в сторону армейского лагеря. Впереди была новая дорога, новая жизнь, и, кто знает, может быть, там, впереди, его ждало что-то светлое и доброе, ради чего стоило жить.

Шагая по лесной тропе, Эльбрус вдруг услышал звуки борьбы — глухие удары, шипение, чей-то сдавленный крик. Он насторожился, прислушался, а затем, не раздумывая, свернул с тропы и направился на звук. Пройдя сквозь густые заросли, он вышел к небольшому оврагу, где его взгляду открылась картина, от которой кровь застыла в жилах.

Внизу, на дне оврага, девушка отчаянно сражалась с огромным чудовищем, похожим на гигантскую летучую мышь. Тварь была тёмной, с кожистыми крыльями, которые при каждом взмахе поднимали в воздух облако пыли и листьев, и с длинными, острыми когтями, что так и норовили вцепиться в беззащитное тело. Девушка держалась из последних сил, но было видно — она проигрывает.

Эльбрус не стал медлить. Он подхватил с земли увесистый камень и, прицелившись, с силой метнул его в монстра. Камень угодил прямо в голову твари, и та, взвыв от злости, переключила всё своё внимание на нового противника.

Эльбрус выхватил серебряный меч из ножен. Лезвие блеснуло в тусклом свете, и он шагнул вперёд — быстро, уверенно, как учили на тренировках. Монстр ринулся на него, но Эльбрус был быстрее. Он ловко увернулся, ушёл в сторону и одним точным ударом отсёк твари переднюю лапу. Чудовище взревело, но парень не дал ему опомниться — рванулся вперёд, зашёл со спины и ударил по крыльям, обрубив их у самого основания. Тварь зашаталась, потеряв равновесие, и Эльбрус воспользовался моментом: запрыгнул ей на спину, вонзил меч прямо в сердце и провернул клинок.

Монстр замер на мгновение, а затем тяжело рухнул на землю, испустив последний, хриплый вздох.
Эльбрус спрыгнул с поверженного врага, вытер лезвие о траву и убрал меч в ножны. Тренировки в армии прошли не даром — он двигался быстро, чётко, почти неуловимо, и теперь чувствовал, что его тело слушается его лучше, чем когда-либо.

Девушка, стоявшая в нескольких шагах, смотрела на него широко раскрытыми глазами. Она явно была в шоке от того, как легко парень расправился с чудовищем, которое едва не победило её саму.
— Ты в порядке? — спросил Эльбрус, подходя ближе, и уже в следующее мгновение заметил то, что не увидел сразу: за спиной девушки были крылья — оранжевые, золотистые, переливающиеся, как у птицы, с длинными, мягкими перьями. — У тебя крылья… — медленно произнёс он. — Кто ты?
— Я феникс, — ответила девушка, всё ещё переводя дыхание. — Пролетала тут мимо, разведку вела, и на меня налетела эта летучая мышь-переросток. Пришлось вступить в бой, — она усмехнулась, но в голосе её слышалась усталость.
— Ясно, — кивнул Эльбрус, рассматривая свою новую знакомую. Она совсем не походила на девушек из его деревни. Волосы у неё были огненно-рыжие, яркие, как пламя, и аккуратно заплетены в тугой пучок — совсем как у его матери когда-то, и от этого воспоминания что-то больно кольнуло в груди. Одетона была легко: белая кофта без рукавов, свободные штаны, а на талии у неё мерцал золотой ремень, похожий на ветку, покрытую листьями.
— Меня Эльбрусом зовут, — представился парень. — А тебя?
— Талена, — ответила девушка и чуть улыбнулась, разглядывая его с любопытством. — Спасибо, что помог мне. Без тебя мне пришлось бы туго.
— Да не за что, — Эльбрус махнул рукой, пряча внезапную неловкость. — У нас один враг. Мы должны помогать друг другу.
Талена задумчиво посмотрела на него, будто оценивая, а потом слегка кивнула:
— Ты прав. Война меняет всех. Но она же и объединяет тех, кто хочет выжить.
Она расправила свои огненные крылья, и они на мгновение вспыхнули ярче, разбрасывая вокруг искры.
— Куда теперь путь держишь? — спросила она.
Эльбрус перевёл взгляд на горизонт, туда, где где-то за лесами и полями ждал армейский лагерь, и ответил:
— Вперёд. И, кажется, теперь не один.