Чернобыль: Эффект самокоррекции

Я сделала шаг к Паше, и всё то напряжение, которое я копила с момента нашей «смерти» в лесу, вырвалось наружу. Глаза застилали слёзы, но это были слёзы ярости.

— Ты... — я осеклась, голос дрогнул, и я с силой пихнула его в плечо. — Какого хрена ты нас бросил?!

Паша отшатнулся, не ожидая от меня такой агрессии. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дала ему вставить и слова, снова толкнув его.

— Ты хоть понимаешь, через что мы прошли? — я уже почти кричала, и мой голос эхом разносился по мертвому парку. — Нас чуть не убили! Эта чёртова погоня, фантомы... Мы искали вас по всей Припяти, а вы просто прыгнули в машину и испарились! Ты вообще о ком-нибудь, кроме себя и своих идей, думаешь?!

Паша стоял ошарашенный, глядя на меня. Он привык, что я – та самая «тихая Ника», но сейчас перед ним была девочка, которая только что едва не сошла с ума от ответственности за его друзей.

Аня, всё ещё дрожащая после спуска с колеса, попыталась подойти:
— Ник, успокойся, пожалуйста... Мы не хотели ... — Аня сделала робкий шаг в мою сторону, протягивая руку, но я вскинулась, как раненый зверь.

— Заткнись, Аня! Просто закрой рот! — мой крик сорвался на хрип. — Если бы Паша не шёл у тебя на поводу, если бы ты не тащила его в эту чёртову квартиру, мы бы все были в безопасности! Мы бы уже были далеко отсюда!

Аня замерла, её лицо побледнело, а губы задрожали. Паша тут же сделал шаг, заслоняя её собой, его взгляд стал жёстким.
— Эй, полегче!

— Ты нас всех подставил под пули ради того, чтобы она посмотрела на свои старые обои? Ты хоть понимаешь, что ты сделал?!

Я закрыла лицо руками, и силы окончательно покинули меня. Ноги стали ватными, и я просто сползла на холодный бетон, сворачиваясь в позу эмбриона. Рыдания душили, плечи вздрагивали так сильно, что казалось, кости вот-вот не выдержат. Вся та «взрослая Маргарита», вся та уверенная Ника, которая знала сюжет и вела всех за собой, просто рассыпалась. Сейчас я была просто девчонкой, которой было до смерти страшно и невыносимо обидно.

Гоша, превозмогая пульсирующую боль в раненом бицепсе, медленно опустился рядом. Он не задавал вопросов. Он просто обнял меня здоровой рукой, притягивая к себе. Его очки чуть сползли, за линзами глаза светились такой тихой поддержкой, какую не мог дать никто другой. Он единственный знал, КТО я на самом деле.

Пока я рыдала, уткнувшись в его куртку, Лёша вправлял мозги Паше. Он подошел почти вплотную, сокращая дистанцию до опасного минимума, и задрал подбородок, глядя Паше прямо в глаза. В его голосе звенела неприкрытая ярость, а во всей позе сквозила готовность в любой момент сорваться на драку. Несмотря на то, что Паша был выше, Лёша сейчас казался массивнее за счет того бешеного напора, с которым он буквально вгрызался в каждое слово.
— Защитничек хренов... — Лёха сплюнул, глядя Паше прямо в глаза. — Пока ты тут с ней куролесил, по нам стреляли. Скажи Гоше спасибо, что твоя сестра сейчас живая сидит!

Паша дернулся, переводя взгляд на Гошу, который сидел на земле рядом со мной, бледный и осунувшийся.

— Ты нам даже слова не сказал, — продолжал наседать Лёха, выразительно кивая на прибор в руках Паши. — Ты просто свалил в туман, оставив нас разгребать всё это дерьмо. Мы для тебя кто?

Паша молчал. Он смотрел на меня, сжавшуюся в комок, на Гошу, который едва держался, и на прибор, который стал причиной этого раскола. Весь его героический вид «спасителя Ани» мгновенно испарился, сменившись тяжелым осознанием того, что он едва не потерял всех нас.

Паша стоял неподвижно, оглушённый словами Лёхи и видом сломленной меня. Наконец, он медленно подошел и опустился на колени перед нами. Гоша не отстранился – он лишь крепче сжал мое плечо, словно обозначая границы.

— Ник... — Паша осторожно коснулся её плеча. — Прости меня. Я.. я был полным идиотом. Не сообразил, что бросаю вас. Прости, если сможешь.

Его голос, такой знакомый и когда-то надежный, сейчас вызвал у меня новый приступ боли. Эти слова ничего не исправляли. Они не лечили раненого Гошу, не стирали из памяти ледяной взгляд охотников и не отменяли того факта, что мы для него оказались на втором месте после Ани.

Вместо того чтобы успокоиться, я зарыдала еще сильнее – громко, навзрыд, до хрипа в легких. Это выходил весь накопленный яд этой реальности, вся та фальшивая уверенность, которую я нацепила на себя вместе с чужим именем. Я буквально уткнулась лицом в плечо Гоши, комкая пальцами его куртку.

Я чувствовала, как его тело напряглось от боли в раненой правой руке, но он не шелохнулся. Наоборот, он приобнял меня левой рукой, прижимая к себе так крепко, как только мог. Его ладонь, мерно и бережно поглаживающая мои волосы, была единственным, что удерживало меня от падения в бездну. Сквозь рыдания я слышала, как бьется его сердце – часто, неровно, но так по-настоящему.

Паша замер рядом на коленях, не решаясь вмешаться – он чувствовал стену, которая выросла между нами за эти часы.

— Всё, Паш, отойди, — негромко, но твердо сказал Гоша. Его голос за линзами очков звучал непривычно по-взрослому, почти сурово. — Ей просто нужно время.

Я уже не слышала, что ответил Паша. Рыдания постепенно сменились тяжелыми, редкими всхлипами. Огромная, свинцовая усталость накрыла меня с головой, выключая звуки парка, ссоры ребят и скрежет металла. Сознание поплыло, веки стали невыносимо тяжёлыми. Последним, что я ощутила перед тем, как провалиться в глубокий, бездонный сон, был запах антисептика от бинтов Гоши и его тихое, успокаивающее дыхание у моего виска.

***

Ночь в Припяти была тихой, если не считать треска костра, который ребята развели в глубине одного из заброшенных зданий неподалёку от парка. Огонь отбрасывал длинные, пляшущие тени на облупившиеся стены. Ника спала на заднем сиденье Волги, припаркованной во дворе, укрытая куртками.

У костра царила тяжёлая, но уже не враждебная атмосфера. Лёха, помешивая угли какой-то палкой, в красках расписывал события их короткого, но кровавого пути.

— Гошан вообще красава, — Лёха качнул головой, глядя на пламя, и его голос стал непривычно серьезным. — Эта мелкая... она же со мной под пули бежать хотела, представляешь? Мы там, под подоконником забились, пыль, вонь, свистит со всех сторон. Ника вскинулась – мол, я пойду, я знаю, как они действуют, я их запутаю. Едва удержал её. Я ей тогда прямо сказал: «Сиди тихо. Если с тобой что-то случится, Пашка меня из-под земли достанет и лично прибьёт».

Лёша сделал паузу, бросив короткий взгляд на Гошу, который неловко грел руки у огня.

— И тут Гошан... — продолжил Лёха. — Он бледный был, как полотно, коленки дрожали так, что об пол стучали. Но встал. Говорит: «Не надо тебе. Пусть лучше я». Представляешь? Сказал, мол, если его пристрелят, Пашка хоть меня, грешного, не убьёт. В общем, не пустил под огонь, а сам потом за мной выпрыгнул, чтобы этих уродов на себя отвлечь. Там-то его и зацепило.

И добавил, понизив голос:

— И знаешь, что самое крутое? Этот очкарик нас всех вытащил. Он же ствол у Соколюка в кафе прихватил, помнишь? Пока мы там все сопли жевали, Гошан сообразил пушку забрать. И если бы не этот ствол... — Лёха выразительно посмотрел на Пашу. — Хрен бы я сейчас тут сидел. Так что, Паш, скажи Гоше спасибо – он реально вместо твоей сестры под пулю пошёл.

Паша слушал, и по его лицу было видно, как внутри всё переворачивается. Он посмотрел на Гошу – теперь уже не просто как на труса-задрота, а как на человека, который спас самое дорогое, что у Паши осталось.

— Гош... — Паша замялся, подбирая слова. — Я даже не знаю, что сказать. Спасибо. Ты... ты настоящий мужик, слышишь? Я никогда этого не забуду.

Гоша смущённо шмыгнул носом и непроизвольно поправил очки здоровой рукой. Раненая рука глухо ныла под тугой повязкой, отзываясь резкой пульсацией на каждое движение, но внутри него сейчас горела тихая, торжествующая гордость. Он доказал в первую очередь самому себе, что не балласт и не вечная мишень для насмешек. Его первым инстинктивным движением был взгляд, брошенный на тёмные, покрытые росой стёкла Волги. Там, на заднем сиденье, спала Ника – та, ради которой он, заикаясь от ужаса, вышел под пули. Ему не нужно было одобрение Паши или хлопки Лёхи по плечу; единственным мерилом его подвига было её спокойное дыхание там, в глубине салона.

— Да ладно... Рассказывайте лучше, где вы были.

Аня глубоко вздохнула, потирая озябшие плечи.
— Мне приснился сон, — начала Аня, глядя в огонь. — О сестре, о Лене. Будто она прячет свой дневник в коробку из-под конфет в подвале нашего старого дома. Я была уверена: там есть ответ, что с ней случилось в тот день.

Она сделала паузу, виновато взглянув на Пашу.

— Я хотела поехать одна. Тайком. Села в машину, пыталась завести её, но машина не слушалась. Я копалась под капотом, когда Паша меня заметил. Он спросил, что я творю, и я всё ему рассказала. Сказала, что мне нужно в тот подвал, что это мой последний шанс узнать правду. И он... он не отпустил меня одну. Сказал, что это опасно, сел за руль, и мы поехали. Мы приехали к моему старому дому. Пока осматривались в подвале, нашли того таджика... которого подвозили до границы, помните? Он там лежал... мёртвый. Прямо в темноте, на полу. У него сумка с собой была. Из неё какие-то звуки странные послышались. Мы открыли её и достали вот эту штуку.

Она указала на прибор, который теперь лежал на коленях у Паши.

— Так это же на дозиметр похоже, — заметил Гоша, осторожно потянувшись, чтобы рассмотреть устройство поближе.

— Слушайте дальше... — Аня перехватила инициативу. Она рассказала, как прибор перенёс их в 1986 год. Как подвал стал выглядеть по-другому, и как она нашла дневник с записью про тарзанку. Рассказала про милицию и угон велосипеда. И, наконец, про стройку.
— На Лену с котёнком собака напала. Если бы мы помедлили... — Аня поморщилась. — Мы спасли её.

— Подожди, — Гоша снова заговорил, и его голос дрогнул. — Мы когда от этих уродов убегали, там на стройке была эта собака... на арматуру насаженная. Я ещё подумал, что за жуть.

— Не видел... — буркнул Лёха, почёсывая затылок.

— Да как не видел? Она там была! — воскликнул Гоша.

— То есть, Гош, ты хочешь сказать, что эта собака из прошлого? Собака-призрак? Что Аня с Пашей её там убили, а она здесь теперь?

— Лёш, ну хватит, — Настя поёжилась. — Ань, что дальше-то было?

Аня рассказала, как они гуляли с Леной и катались на колесе обозрения. Как всё казалось идеальным, пока снизу не раздался крик милиционера. И в тот самый миг прибор сработал, вернув их в 2013-й.

Я проснулась уже утром от резкого холода, который пробирался под куртку, несмотря на закрытые окна машины. Припять встретила рассвет серым, тяжёлым туманом, в котором верхушка колеса обозрения казалась призрачным скелетом великана.

Поёжившись и пытаясь разогнать застывшую кровь, я открыла дверцу машины и вышла наружу. Ребята были совсем рядом. Картина выглядела почти идиллической, если забыть, где мы находимся: Паша с Аней и Лёша с Настей сидели парами, тесно прижавшись друг к другу и укрывшись большими клетчатыми пледами. Гоша сидел чуть с краю, тоже закутанный в клетчатую ткань, которая выглядела слишком объёмной на его фигуре. Судя по их залёгшим теням под глазами и тому, как низко догорали угли, за разговорами они провели всю ночь.

— Ты чего проснулась? — первым её заметил Паша. Он выглядел измотанным, но взгляд его стал намного мягче, чем вчера.

— Холодно, — коротко бросила я, постукивая зубами.

Я подошла к костру и опустилась на поваленное бревно рядом с Гошей. Он тут же шевельнулся, молча приподнимая край своего пледа здоровой рукой и приглашая меня под него. Я нырнула в это спасительное тепло, и Гоша плотно укрыл мои плечи, стараясь своим здоровым боком закрыть меня от сквозняка, тянувшего из пустого дверного проема.

Тепло от углей и его тела медленно возвращало меня к жизни. Ребята замолчали, и в этой тишине чувствовалось, что они только что закончили обсуждать нечто очень важное. Гоша осторожно, стараясь не тревожить раненую правую руку, поправил сползшие очки и чуть плотнее прижал меня к себе под общим пледом.

Внутри меня что-то дрогнуло и начало медленно плавиться, как воск. В этом жесте не было позёрства или попытки казаться крутым перед Пашей – только тихая, почти инстинктивная потребность защитить ту, кто разделила с ним свою самую страшную тайну. Я прижалась к его плечу, вдыхая знакомый запах – смесь дыма от костра и горьковатого антисептика от его бинтов.

Раньше я смотрела на него сквозь призму «сюжета», видя лишь персонажа, забавного парня в очках, которого нужно спасти. Но сейчас, чувствуя его осторожное, почти благоговейное пожатие плеча, я поняла, что пропала. Эта его неуклюжая, но такая честная забота обезоруживала сильнее любой угрозы. Моё сердце, которое я так долго заставляла быть холодным и расчетливым, предательски пропустило удар. Я поняла, что в этом безумном, меняющемся мире мне больше не нужно быть сильной в одиночку. Рядом был он – человек, который пошел под пули ради меня, и теперь баюкал мою усталость под общим клетчатым пледом.

Лёха протянул мне железную кружку с остатками чая:
— На, глотни. Мы тут как раз закончили слушать сказки о путешествиях во времени.

Я сделала глоток, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло и немного разгоняет утренний озноб. Тишина Припяти утром казалась ещё более густой и липкой, чем ночью.

— Есть ещё кипяток? — спросила я, протягивая кружку.
Гоша хотел было потянуться к термосу, но я почувствовала, как он вздрогнул – раненая рука под пледом отозвалась резкой болью на попытку сменить позу. Он закусил губу, не желая показывать слабость, но Настя, сидевшая напротив под своим пледом с Лёхой, всё заметила.

— Сиди уже, — мягко сказала она, выбираясь из своего укрытия. Она взяла термос и аккуратно долила мне чаю.

Я обхватила кружку обеими ладонями, пытаясь согреть пальцы. Внутри меня всё медленно таяло. Эта простая, почти будничная забота Гоши – то, как он подставил плечо, как укрыл пледом, как пытался превозмочь боль ради меня – била по моим защитным барьерам сильнее, чем любой страх. Я вдруг поняла, что влюбилась. Не в «персонажа из сериала», а в этого парня, который сидел рядом, баюкая раненый бицепс, и смотрел на мир сквозь запотевшие очки с такой преданностью, от которой становилось больно в груди. Моя броня дала окончательную трещину.

Пауза затянулась. Ребята смотрели на меня с ожиданием, а я всё никак не могла решиться задать главный вопрос.

— Паш... — я подняла на него глаза. — Расскажи ещё раз. Откуда у вас этот прибор? Как именно вы его нашли?

Паша вздохнул и коротко пересказал то, что они обсуждали всю ночь. Он описал, как они с Аней спустились в тот злополучный подвал её старого дома, надеясь найти дневник. И там они наткнулись на тело. Рахим. Лежал там, бездыханный и холодный. Рядом с ним была сумка, из которой доносилось странное механическое тиканье. В этой сумке и лежал прибор.

Я замерла, и кружка в моих руках мелко дрогнула.

— Подожди, — тихо перебила я Пашу, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Ты сказал, он лежал там? В подвале?

— Да, Ник. Мы нашли его в подвале.

Мне стало невыносимо грустно, а к горлу подкатил тяжелый ком. Я вспомнила его лицо, его путаную речь... Рахим. В сериале он был второстепенным персонажем всего на одну серию, но почему-то именно он запомнился мне больше всего. Такой добродушный, простой парень, который плохо знал русский и постоянно улыбался той своей искренней, немного наивной улыбкой. Ребята в оригинальной истории называли его «умственно отсталым», но я-то видела в нем просто чистую, безобидную душу.

Он точно не заслужил такой смерти. И всё это случилось потому, что мы помогли ему пересечь черту. Если бы я не вмешалась, он бы никогда не оказался в том доме. Мои попытки «рулить» сюжетом обернулись реальной кровью. Рахим умер из-за меня.
Но тут в голове вспыхнула резкая, холодная мысль. Если прибор всё еще был в сумке рядом с телом... значит, Рахима убил не Костенко.

Костенко охотился за этой штукой годами. Он бы не оставил прибор валяться рядом с трупом. Он бы забрал его и ушел. Значит, в этом подвале был кто-то другой. Или что-то другое.

— Паш, — я подняла на него глаза, и мой голос зазвучал суше. — Кто это сделал? Как он умер? Вы видели раны?

Паша нахмурился, вспоминая детали.
— Знаешь... он просто лежал, будто... будто из него жизнь выпили. Лицо было такое серое, испуганное. И следы на шее странные, как от глубоких ожогов, а не от пальцев.

Я не могла даже предположить, как и из-за чего так получилось. Кто мог расправиться с безобидным парнем и оставить ценнейший артефакт нетронутым? Зона словно подкинула нам эту вещь, заплатив за это жизнью Рахима.

— Давайте лучше поскорее уедем отсюда, — сказала я, быстро допивая обжигающий чай. Голос мой звучал глухо, я старалась не смотреть ребятам в глаза, чтобы не выдать своего страха.

Паша молча кивнул. Ребята начали быстро собирать вещи. Лёха затушил остатки костра. Гоша попытался подхватить свой рюкзак, но я перехватила лямку рукой, не давая ему нагружаться.
— Я сама, Гош. Тебе нельзя.

Он лишь благодарно кивнул, и мы направились к машине окутанной утренней росой. Город вокруг замер, словно затаив дыхание перед нашим последним броском к станции.

Мы покинули нашу стоянку и направились к машине, которая стояла в тени деревьев, покрытая утренней росой. Город вокруг замер, словно затаив дыхание перед нашим броском.

Мы ехали по пустой трассе, оставляя Припять позади. Дорога на Москву казалась бесконечной, а гул мотора усыплял бдительность. Паша с Лёхой вполголоса обсуждали невероятное: возможность снова попасть в прошлое, если бы представился шанс всё исправить окончательно.

Я сидела на заднем сиденье, уткнувшись в планшет, и внимательно просматривала всё, что там было: от записей секретных экспериментов до фотографий Припяти. Рядом со мной Гоша, верный своему любопытству, осторожно вертел в руках прибор.

— Даже если бы хотелось, вряд ли получится, — пробормотал он, копаясь в этой «машине времени» и пытаясь рассмотреть индикаторы. — Аккумулятор, похоже, сдох. Экран вообще не реагирует.

В ту же секунду Паша резко нажал на тормоз. Машину тряхнуло, колёса взвизгнули по асфальту, и все мы по инерции подались вперёд. Паша рывком развернулся к Гоше, его глаза горели нешуточным гневом.

— Ты что, башкой совсем не дружишь?! — рявкнул он. — Не трогай тут ничего! Положи на место!

— Паш, ну ты чего? Он же просто смотрел, — вступилась я, откладывая планшет в сторону. — Паш, он же просто смотрел, — заступилась я, потирая ушибленное плечо. — Мы все на взводе, но Гоша ничего не включал.

Паша не остыл. Он начал настойчиво напоминать нам, почему не стоит даже дышать на этот прибор. Он говорил о подвале, о Рахиме, о том, что эта вещь – не просто электроника, а портал, который может захлопнуться в любой момент.
Но договорить он не успел.
Из леса, плотно подступавшего к самой обочине, послышался резкий, леденящий душу крик. Это был человеческий голос, полный отчаяния и боли.

Все в машине мгновенно замолчали и повернулись в сторону звука. Лес казался неподвижным, но эхо крика всё ещё висело между деревьями.

В голове у меня крутилась сцена из сериала. Я знала, что там, в глубине леса, сейчас умирает учёный, которого выбросило из прошлого. Ему уже точно не помочь – его тело не выдержало перемещения. Но неподалёку находится вход в бункер. И именно там ребята смогут наконец-то поспать в относительной безопасности.

— Кто это? — шепнула Аня, бледнея.

— Да ну его, Паша, поехали отсюда! — тут же спохватилась я. Я знала, КТО там кричит, и знала, что помогать там уже некому.

— Ребят, это же... — Аня всматривалась в чащу.

— Да Подкастер это, сто проц! — выплюнула Настя, нервно поправляя куртку.

— Естественно, — поддакнул Лёха, — кому же ещё тут быть? Чё он орёт-то так? Накрыло, что ли?

— Это же вот прям из леса, близко, — Аня уже открывала дверь. — Может, на него животное какое напало?

— Ребят... ребят, давайте просто уедем, — подал голос Гоша. Он сжался, прижимая раненую руку к груди, и его страх был почти осязаемым.

— Слушай, Паш, реально, давай уедем, — буркнул Лёха, хватаясь за ручку двери, но не спеша выходить.

— Ребят, ну нельзя же так... — в глазах Ани заблестели слёзы. — Он же человек...

— Ань, этот человек почти все наши бабки потратил! — отрезала я, стараясь звучать как можно жестче. — Давайте не будем заниматься благодеятельностью и просто уедем! Лёх, давай её в багажник, чтоб не было больше таких идей!

— Так, тихо всем! — рявкнул Паша, приструняя нас. Он посмотрел на Аню, потом на темный лес. — Мы не можем его там бросить, если это он. Проверим и уйдем.

Он мигом выскочил из машины, на ходу вынимая пистолет и проверяя затвор. Аня, даже не взглянув на нас, бросилась следом за ним, ведомая своим вечным желанием всех спасти.

— Я с вами! — бросил Лёша. В его голосе смешались азарт и страх, он явно не собирался сидеть в душном салоне, пока там происходит самое интересное.

— Блин, Лёш!.. — Настя испуганно пискнула, но оставаться в одиночестве ей было ещё страшнее, поэтому она быстро вылезла из Волги, едва не прищемив пальцы дверцей.

— Эй, ребят! — я высунулась в окно, чувствуя, как внутри всё начинает вибрировать от злости. — Нельзя машину бросать! Слышите?!

Но они уже скрылись в густом малиннике, ломая ветки и не особо заботясь о маскировке. Глухой лес моментально поглотил их шаги.

— Да чёрт вас побрал! — я с силой ударила ладонью по спинке переднего сиденья. — Идиоты... какие же идиоты.

Я чувствовала, как внутри всё клокочет от злости и страха. Взрослая Маргарита в моей голове прекрасно знала, что брошенная на обочине машина в Зоне — это не просто потеря транспорта, это мишень. Это крик на весь лес: «Мы здесь, идите и возьмите нас!».

Я пулей выскочила из салона, захлопнула задние двери и, не раздумывая, запрыгнула на водительское сиденье. Ноги едва доставали до педалей, а руль казался огромным штурвалом старого корабля.

— Нельзя её тут оставлять! — бросила я Гоше, который с расширенными от ужаса глазами перебрался на пассажирское, прижимая к себе раненую руку.

В моей памяти управление машиной было чем-то естественным, почти фоновым процессом. Я помнила, как плавно ложится ладонь на рычаг, как мягко стопа чувствует момент схватывания сцепления. Но стоило мне попытаться перенести это знание на реальность, как всё посыпалось.

Я с силой выжала тяжелую, тугую педаль. Пальцы судорожно вцепились в рычаг, втыкая первую передачу. Металл отозвался недовольным скрежетом.

«Давай, Рита, вспоминай... Ника, не подведи», — шептала я про себя, закусив губу до крови.

Я начала потихоньку отпускать сцепление, ожидая того самого момента, когда машина оживет. Но тело Ники подвело. Нога в кроссовке предательски дрогнула, я слишком резко сбросила педаль, и Волга дернулась вперед, как подстреленный зверь, издав глухой, предсмертный кашель. Мотор заглох. Тишина, ударившая по ушам, показалась мне издевательством.

Я повернула ключ. Стартер заскрежетал, надрывно и жалко. Сердце колотилось где-то в самом горле, мешая дышать. Я знала, как это делать, черт возьми! Но это проклятое юное тело не имело мышечной памяти, оно было деревянным, непослушным.

— Давай же, колымага, заводись... — я судорожно начала пробовать заново, выжимая сцепление до упора.

— Успокойся, Ник, не торопись, — Гоша, сидевший сзади, подался вперёд, почти нависая над спинкой моего сиденья. Он старался не задевать раненую руку, и его голос, хоть и дрожал, звучал удивительно рассудительно. — Ты... ты когда-нибудь вообще сидела за рулём?

«Интересно, а Ника вообще водить умеет?» — внезапно промелькнуло у меня в голове. Маргарита в моей памяти точно знала, как управлять автомобилем, и делала это виртуозно, но моё нынешнее тело подводило в самый критический момент. Мышечная память – штука капризная, она не всегда поспевает за душой.

— Если только в прошлом, — бросила я, делая глубокий вдох и повторила попытку.

Я медленно, чувствуя каждое микродвижение педали, начала отпускать сцепление. Мотор взревел, машина мелко задрожала, но в этот раз не заглохла, а тяжело и уверенно тронулась с места. Машина стартанула. Я победно улыбнулась, чувствуя, как по венам разливается адреналин.

— Молодец... — выдохнул Гоша, во все глаза глядя на то, как я уверенно перехватываю тяжелый руль Волги.

Мы проехали по трассе метров двести, удаляясь от того места, где нас могли заметить случайные преследователи, и приближаясь к лесному массиву, за которым, я знала, скрыт вход в бункер. Я резко вывернула в сторону леса, чувствуя, как колеса подминают высокую траву. Выбрав самые густые заросли, я припарковала машину, надежно скрыв её от посторонних глаз.

Двигатель заглох, издав напоследок тяжелый металлический вздох. Рычаг ручного тормоза поддался с трудом, отозвавшись сухим треском. Я вышла из машины, чувствуя, как влажный лесной воздух моментально холодит вспотевшую шею.

— Пошли к ребятам, — сказала я, обходя капот.

Я открыла пассажирскую дверь и протянула Гоше руку. Он ухватился за мою ладонь, и я почувствовала, как сильно он опирается на меня. Его пальцы были ледяными.

— И куда мы пойдём? — прошептал он, озираясь на плотную стену леса, которая казалась в тумане почти черной. — Ты хоть знаешь, куда они ушли?

Я закинула на плечо сумку с вещами, стараясь не смотреть в ту сторону, откуда недавно доносился крик.
— Тут неподалёку бункер. Скорее всего, они сейчас направились именно туда.

Мы двинулись вглубь леса. Сухая трава шуршала под ногами, а ветки малинника цеплялись за одежду, словно пытаясь удержать. Гоша шел рядом, сосредоточенно глядя под ноги.

— А кто в лесу кричал? — вдруг спросил он, и я почувствовала, как его рука, всё ещё сжимавшая мою, мелко задрожала.

— Это был учёный, — ответила я, и перед глазами всплыли кадры из сериала: футуристический костюм, искаженное болью лицо. — Но ему уже не помочь, Гош. Слишком поздно.

Гоша споткнулся о выступающий корень, но удержался.
— А в бункер зачем тогда они пошли? Раз всё равно поздно...

— Там можно передохнуть. Да и ребята... они же до последнего будут надеяться, что этому человеку всё-таки можно помочь. Они ведь не знают того, что знаю я.

Мы вышли на небольшую поляну, в центре которой из земли выступал серый бетонный оголовок – тот самый вход в бункер. Массивная стальная дверь была приоткрыта. Я уже хотела сделать шаг из тени деревьев, но краем глаза заметила движение.

— Стой, — я резко вскинула руку, останавливая Гошу.

Мы замерли за широким стволом старой сосны. Я видела, как из кустов с другой стороны поляны вышли наши: Паша, Лёха и Настя. Они выглядели взвинченными, Паша всё ещё сжимал в руке пистолет. Аня шла последней, то и дело оглядываясь назад. Они быстро подошли к бункеру и один за другим скрылись в его темном зеве.

— Теперь пошли, — тихо скомандовала я.

Я чувствовала, как Гоша выдохнул мне в затылок. Его доверие сейчас было почти осязаемым, тяжелым грузом ложась мне на плечи. Мы вышли на открытое пространство, и я крепче сжала его ладонь, ведя его к бетонному входу, за которым нас ждал временный покой – и новые вопросы от друзей.