Вступление.
Моя жизнь была скучной и однообразной, как запись с камеры на пустом складе. Каждый день одно и то же: серая картинка, по которой изредка проходят люди, не оставляя следа. Работа в архиве – это восемь часов тишины, запаха старой бумаги и мерцания монитора. Чтобы окончательно не завянуть в этой серости, я жила чужими жизнями – смотрела сериалы. Один за другим, запоем, замирая над каждой деталью сюжета.
«Чернобыль: Зона отчуждения» был последним, что я видела перед тем, как на мокрой дороге меня ослепили фары встречного авто.
Моя реальная жизнь закончилась под визг тормозов и скрежет сминаемого металла. Двадцать шесть лет – короткий, плохо прописанный сюжет, который оборвался на полуслове. Я ждала вечной темноты, тишины, пустоты... Но вместо этого пришел свет – резкий, болезненный, бьющий по глазам из окна незнакомой комнаты.
Я подскочила на кровати, задыхаясь. Горло горело, словно я наглоталась битого стекла, а сердце колотилось о ребра так сильно, будто было мне велико. В ушах всё еще стоял невыносимый звон, а перед глазами плясали кровавые пятна – последние искры моей прошлой реальности.
Я попыталась вдохнуть, но легкие казались слишком маленькими, узкими. Воздух был другим – не тем, подмосковным, пропитанным гарью и дождем, а каким-то сухим, пыльным и пугающе обычным. Я коснулась своей шеи, отчаянно ища пальцами знакомую маленькую родинку, которую привыкла теребить, когда нервничаю, но кожа была идеально гладкой. Пугающе, до тошноты чужой.
— Это сон, — прохрипела я.
Голос. Он прозвучал выше, тоньше, лишая меня последней точки опоры. Я бросилась к зеркалу на дверце старого шкафа, едва не запутавшись в собственных ногах. Пальцы казались слишком длинными, а координация – сбитой, словно я управляю марионеткой на запутанных нитках.
В отражении замерла девчонка. Тонкие плечи, спутанные волосы, огромные испуганные глаза. Это была не я. То есть физически я могла заставить это тело двигаться, но я никогда раньше не видела этого лица. Я коснулась щеки – отражение повторило жест. Чужая кожа, чужая жизнь.
— Ника! Ты скоро? Мы уже выходим! — донесся мужской голос из коридора.
Я вздрогнула. Голос был незнакомым, властным и обращался ко мне. К этой девочке в зеркале. Меня затрясло мелким ознобом. Я – Маргарита, мне двадцать шесть, я умерла на шоссе... Но сейчас я должна была выйти туда. Я чувствовала себя захватчиком, укравшим чужое тело, и больше всего на свете боялась, что, стоит мне произнести хоть слово, как они мгновенно поймут: я самозванка.
Стиснув зубы, я заставила свои новые ноги двигаться. Я вышла из комнаты, и реальность обдала меня холодом узнавания. Длинный коридор, изгиб стены у кухни, вешалка с массивным зеркалом... Я никогда здесь не была, но знала каждый сантиметр этой планировки по кадрам из первой серии.
Длинный коридор, уходящий вглубь квартиры, специфический изгиб стены у входа в кухню, вешалка с массивным зеркалом в тяжелой раме... Я никогда здесь не была, но знала каждый сантиметр этой планировки. Мой мозг лихорадочно сопоставлял картинку перед глазами с кадрами из первой серии, просмотренной на мониторе в пыльном архиве.
Там, у входной двери, царила суета. Я видела мужчину и женщину, которые возились с замками чемоданов и проверяли билеты. Это родители? Для этой реальности они были моими родителями, но для меня – лишь массовкой, каноничными фигурами, чьи лица казались смазанными и чужими. Я не знала их. Я не чувствовала к ним ничего, кроме странного отчуждения.
Но его я узнала мгновенно. Он стоял чуть в стороне, прислонившись плечом к дверному косяку. Паша Вершинин. Тот же взгляд, та же легкая уверенность в позе. Главный герой. Мотор катастрофы, которая еще не случилась.
Я смотрела на него, и внутри всё заледенело. Я знала этот сериал наизусть. Паша, Лёха, Настя... Но никакой Ники там никогда не было. У Паши Вершинина не было сестры. Холод прошил меня до костей. Кто я такая? Лишний персонаж, которого система выплюнула в этот мир? Что за чертовщина тут происходит?!
Взгляд Паши скрестился с моим, и в нем была такая искренняя братская забота, что мне стало физически дурно.
«Меня здесь быть не должно», — пульсировало в висках. Я – лишняя строчка в сценарии, которую вписали в последний момент, забыв стереть мне память о финале.
— Ник, ты чего как привидение? — Паша шагнул ко мне и коротко сжал плечо. — Родителей провожаем, а не на казнь ведем. Всего две недели, продержимся. Только чур на кухне ты дежуришь.
От его прикосновения меня прошибло током. Всё было слишком осязаемым. Тяжелый щелчок замка – отец в этот момент закрывал ящик в кабинете, пряча туда деньги. Те самые деньги. Наживка для вора и точка невозврата. Внутри всё кричало: «Заберите их! Спрячьте! Сожгите!» Я хотела выплеснуть этот крик, сломать проклятый сюжет прямо сейчас, но губы словно склеило воском. Шок превратил меня в безмолвную куклу.
Я просто смотрела, как захлопывается ловушка. Сценарий держал меня за горло крепче любого конвоира. Я была вписана в роль «младшей сестры» и эта роль требовала послушно стоять и кивать, пока механизм, ведущий нас к Чернобылю, набирал обороты.
— Ну, ведите себя хорошо, — отец подошел и быстро поцеловал меня в лоб. Его губы были теплыми, а я чувствовала себя пластмассовым манекеном, внутри которого заперта кричащая от ужаса женщина.
Дверь захлопнулась. Мы остались вдвоем. Первый акт начался. У меня не было плана, только липкий страх и одна установка: выжить самой и понять, почему в коде этого мира появилась ошибка по имени «Ника». Если судьба – это рельсы, я обязана была найти способ хотя бы на сантиметр сдвинуть этот поезд с пути к обрыву.
Комментарии