Связанные

Собрав мысли в порядок и уняв лёгкую дрожь в пальцах, Роуи вышла из комнаты, но у начала лестницы вниз невольно замерла.

«Нет, сначала хочу ещё раз всё осмотреть», — прошептала она почти беззвучно, будто боялась спугнуть эту решимость, едва успевшую оформиться в твёрдое намерение.

С этой мыслью она развернулась и снова направилась в комнату Тру — в то самое место, где прошлое застыло, словно капля янтаря, сохранив в себе все мелочи, все едва уловимые оттенки его жизни.

Всё лежало точно так же, как и в прошлый раз, когда она решилась на этот тихий, почти виноватый обыск: телефон, книги, постеры, фигурки — каждый предмет будто нарочно оставался на своём месте, храня молчаливое обещание, что хозяин вот-вот вернётся. Роуи медленно прошлась по комнате, скользя взглядом по знакомым вещам, и снова её внимание притянул рабочий стол .

Подойдя ближе, она провела ладонью по углу деревянного стола — и тут же почувствовала под пальцами лёгкую шероховатость, будто дерево помнило каждое прикосновение. На поверхности царил тот самый творческий беспорядок, который всегда казался ей не хаосом, а особым, понятным лишь Тру языком: карандаши, смятые бумажки с торопливыми записями, ластики, ручки, разбросанные так, будто их только что отложили в сторону, чтобы схватить что-то более важное. В этой небрежности было столько жизни, что на мгновение Роуи показалось: ещё секунда — и дверь распахнётся, и он войдёт.

Она опустилась на стул, чуть подвинулась ближе к столу и, протянув руку к ноутбуку — тому самому, что ещё в прошлый раз притянул её взгляд своей молчаливой загадочностью, — замерла на долю секунды, будто собираясь с духом. Пальцы нетерпеливо постукивали по столешнице в такт бешеному ритму сердца, а другая рука легла на подлокотник стула. И едва она чуть дёрнула кистью, как вдруг почувствовала резкий, короткий укол на пальце.

Резко отдёрнув руку и поднеся её ко рту, Роуи ощутила знакомый металлический привкус крови и едва уловимый запах — такой родной и в то же время чужой, будто она уже не в первый раз сидела на этом стуле, за этим столом, и уже не в первый раз её палец встречал здесь свою маленькую, незаметную преграду.

И в этот миг её накрыло странное, почти пугающее чувство дежавю — будто не только этот укол, но и вся эта комната, этот беспорядок, этот застывший момент уже были в её жизни, и она уже делала эти шаги, уже тянулась к ноутбуку, уже чувствовала этот вкус на языке.

Роуи всё ещё сидела за столом, пальцы бежали по клавиатуре, будто сами знали, куда нажимать, а в голове складывались строчки — она писала историю о путешествии овечки Дори, продумывая каждый поворот сюжета, каждого нового друга, каждую деталь пути, который должен был стать для Дори не просто дорогой, а настоящим взрослением. В эти минуты весь остальной мир будто переставал существовать, и даже лёгкий шум из коридора не мог отвлечь её от этого маленького, но такого важного для неё мира.

— Эй, ты чего тут забыла? — в дверном проёме появился Тру, и в его голосе слышалось лёгкое недоумение, будто он никак не мог поверить, что застал её именно здесь, в его комнате, за его ноутбуком.

Роуи вздрогнула от неожиданности и обернулась на звук. Перед ней стоял парень, только что вышедший из душа: на коже ещё поблёскивали капельки воды, а домашняя майка и спортивные штаны сидели на нём свободно, подчёркивая привычную расслабленность, которую она знала с детства. Его светлые, почти золотистые волосы были ещё влажными и слегка взъерошенными — казалось, он просто провёл по ним ладонью, не тратя время на укладку. На левой стороне шеи виднелись тонкие линии татуировки — простые, но изящные узоры, будто сплетённые из едва уловимых завитков; они не кричали о себе, а скорее шептали о чём-то личном, понятном только ему. В этом сочетании небрежности и скрытой красоты было что-то до боли знакомое, почти родное — и в то же время сейчас в нём чувствовалась напряжённость, будто он балансировал на грани терпения.

Роуи на мгновение задержала взгляд на его лице, на этих ярко‑зелёных глазах, в которых сейчас читалось не столько удивление, сколько усталость и раздражение, а потом снова опустила глаза к экрану. Не говоря ни слова, она вернулась к своей истории, будто надеялась, что если продолжит печатать, то этот момент просто растворится, исчезнет, как утренний туман.

— Ты меня не слышишь? — теперь в его голосе прозвучала чуть более грубая нотка, и он шагнул в комнату, не сводя с неё пристального взгляда. Проходя мимо стола, он направился к шкафу, будто хотел чем‑то занять руки, чтобы не сорваться.

— Да‑да, сейчас, я допишу и уйду, — быстро проговорила Роуи, не поднимая глаз, пальцы продолжали выстукивать слова, будто пытаясь обогнать время.

Тру резко захлопнул дверцу шкафа и, развернувшись, подошёл к ней сзади. В воздухе витал лёгкий аромат его геля для душа — сладковатый, с нотками персика, такой привычный, что на секунду Роуи даже захотелось закрыть глаза и просто вдохнуть его глубже, чтобы вернуть то ощущение спокойствия, которое раньше всегда было между ними. Но сейчас этот запах смешивался с напряжением, повисшим в комнате, как грозовая туча.

— Ты вообще зачем села? Я же тебе сказал, что мне надо проект для института закончить. Сегодня моя очередь ноутбука, — его голос звучал твёрдо, почти приказно, и от этого у Роуи внутри что‑то неприятно сжалось.

— Да‑да, я помню, но я сегодня вспомнила историю мальчика с почты — это прям идеально.. Эй, ты чего? — она не успела договорить, не успела объяснить, почему взяла ноутбук, пока Тру был в душе, не успела сказать, что эта история вдруг встала перед глазами так ярко, будто кто‑то включил свет в тёмной комнате.

Он резко отодвинул стул вместе с ней от стола и развернул её к себе. Роуи вскинула голову, глядя на него снизу вверх, и в её взгляде читалось возмущение, смешанное с обидой. А в его глазах застыло раздражение — острое, колючее, будто он сам не мог справиться с тем, как сильно его всё это достало.

— Роуи..— он произнёс её имя так, словно это было начало длинной, тяжёлой фразы, которую он репетировал в голове, но так и не смог подобрать нужных слов. В его тоне проскользнуло что‑то отцовское — этакая усталая строгость, от которой у неё внутри всё сжалось ещё сильнее.

— Ну что, Тру? — она попыталась звучать спокойно, но в голосе всё равно прорвалась дрожь.

— Мы договорились, сегодня ноутбук — мой. Давай, выходи из моей комнаты, — он почти не повышал голос, но каждое слово звучало как приказ, от которого хотелось съёжиться и одновременно вспыхнуть от несправедливости.

Роуи почувствовала, как внутри поднимается волна злости — не столько на него, сколько на эту ситуацию, на их вечные договорённости, на то, что они вдруг стали такими чужими друг другу. Ей не нравился этот тон, не нравилось, как он смотрел на неё сейчас — не как на подругу, не как на того, кто столько лет был рядом, а как на помеху, которую нужно убрать с дороги.

— Нет, дай мне хоть главу дописать, — она попыталась смягчить свой голос, сделать его тише, чтобы разрядить обстановку, но в нём всё равно слышалась упрямая нотка.

— Нет, Роуи, мы договорились. Выходи. Твои сказки подождут, — он уже почти рычал, и от этого у неё внутри всё закипало.

— Не подождут! Я сейчас быстро, подожди пару минут, — она снова придвинулась к столу, упрямо уставившись в экран, будто если будет смотреть достаточно пристально, то слова сами сложатся в идеальную главу, и тогда он поймёт, почему это так важно.

Но Тру уже не слушал. Его нервы были натянуты до предела, он держался из последних сил, и сейчас эта маленькая искра неповиновения стала той самой каплей, которая переполнила чашу. Он снова схватил стул за спинку и резко потянул его назад. Роуи инстинктивно вцепилась в подлокотники, чтобы не потерять равновесие, и в этот момент её палец скользнул по краю подлокотника — острому, чуть шероховатому, о который она уже не раз царапалась, но никогда не обращала внимания.

Резкая, короткая боль пронзила палец, и она тут же поднесла его ко рту, чувствуя на языке знакомый металлический привкус.

— Ты совсем что ли? — в её голосе смешались боль, обида и злость, и эти слова прозвучали как пощёчина.

— Роуи, я последний раз повторяю: выйди из моей комнаты. Мне завтра сдавать проект. Дай мне доделать, — теперь в его голосе слышалось не просто раздражение, а что‑то похожее на отчаяние, будто он сам не понимал, как они дошли до этого момента, но уже не мог остановиться.

Всё ещё держа порезанный палец во рту, Роуи медленно встала со стула и повернулась к Тру. В её глазах плескались слёзы, но она не позволяла им пролиться — вместо этого в ней поднималась волна обиды, которая искала выход. И она нашла его в словах, резких и грубых, как осколки стекла.

— Это мой дом, дом моей бабушки. Это мои комнаты, не твои, — выпалила она, и эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и холодные, как камни.

В ту же секунду она поняла, насколько жестоко и несправедливо это прозвучало. В глазах Тру мелькнуло удивление, а потом в них будто что‑то погасло — его ярко‑зелёные глаза, всегда такие живые, в этот момент стали тусклыми, словно кто‑то выключил в них свет.

— Раз это всё твоё, я завтра съеду. Надеюсь, ночь ты мне разрешишь переночевать, мисс Валли? — он произнёс это почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько горечи, что Роуи почувствовала, как земля уходит из‑под ног.

— Тру, я.. — она хотела сказать что‑то ещё, хотела объяснить, хотела забрать эти слова обратно, но голос застрял в горле. Она знала, что кроме неё у Тру никогда не было настоящего дома, что почти двадцать лет они росли вместе в приюте, где каждый день был испытанием, а они были друг для друга единственным якорем, единственной опорой в этом штормящем мире. И сейчас она своими же руками разрушила эту хрупкую связь.

— Роуи, выйди из комнаты, пожалуйста, — он уже не кричал, не злился — в его голосе звучала такая усталость, что ей стало по‑настоящему страшно.

Не зная, как исправить то, что она только что натворила, Роуи молча развернулась и вышла, с силой захлопнув за собой дверь. Звук удара эхом отозвался в её груди, и на мгновение ей показалось, что это не дверь, а какая‑то невидимая граница, которую она только что пересекла, и теперь не знала, как вернуться назад.

Резкий звук снизу, похожий на тяжёлый удар, вырвал Роуи из водоворота горьких мыслей. По коже пробежал колючий холодок страха, и она, не раздумывая, снова повернулась к двери в комнату Тру и постучала, голос дрожал, выдавая её смятение:

— Тру, там на кухне кто-то..

В ответ — тишина, густая и давящая, словно комната поглощала любые звуки.

— Ну прости, я не хотела этого говорить, я так не считаю..— прошептала она, будто эти слова могли хоть что‑то исправить, вернуть их на шаг назад, туда, где они ещё не ранили друг друга.

Но тишина не отвечала. От нарастающего страха Роуи решилась на отчаянный шаг — она распахнула дверь, не дожидаясь разрешения. И тут же замерла, не в силах поверить своим глазам: комната была пуста. Не просто пуста — она была вычеркнута из реальности. Ни мебели, ни обоев, ни люстры, ни света — ничего. Только голые стены, будто здесь никогда и не было жизни, не было Тру, не было их общих воспоминаний.

— Что за..— она не успела договорить, как звук снизу повторился — громкий, металлический, будто что‑то тяжёлое рухнуло на пол.

Тихо, почти на цыпочках, стараясь не издавать ни звука, Роуи начала спускаться по лестнице, каждый шаг отдавался в груди тяжёлым эхом.

— Тру, это ты? — проговорила она в пустоту, голос звучал жалко и тихо, растворяясь в тишине дома.

На кухне, повинуясь инстинкту самосохранения, она схватила со стола нож — холодный, тяжёлый, неприятно легший в ладонь. С ним в руке она двинулась к выходу на заднюю террасу, будто он мог стать её щитом от того, что ждало за дверью.

Когда она подошла к двери, то увидела, что массивная металлическая створка валяется на полу, покорёженная и беспомощная.

«Видимо, это звук от двери», — промелькнуло в голове успокаивающее, но слишком хрупкое оправдание.

Но стоило ей выглянуть в проём, как сердце рухнуло куда‑то вниз. На газоне, под стеной ливня, в почти полной темноте, лежал Тру. Его фигура казалась неестественно неподвижной, будто он слился с мокрым газоном, став его частью. Не раздумывая, не давая себе времени на страх, Роуи бросилась к нему.

Упав на колени рядом, она начала судорожно ощупывать его, искать хоть какой‑то признак жизни.

— Тру, ты.. ты как? Тру, очнись! — она слегка трясла его, будто он просто уснул здесь, посреди дождя, и нужно было лишь немного потрясти, чтобы он открыл глаза и улыбнулся, как всегда.

Но он не отвечал. И в этот момент, где‑то в глубине сада, в паре десятков метров, она заметила чёрный силуэт. Он стоял неподвижно и смотрел на неё, на эту сцену отчаяния и боли, будто наблюдал за спектаклем, который сам и поставил.

— Что тебе надо? — крикнула она в дождливую темноту, голос сорвался на хрип, смешиваясь с шумом ливня.

Силуэт резко поднял руку, указывая прямо на неё. Роуи в недоумении оглядела себя: обычная домашняя одежда, давно промокшая насквозь, прилипшая к телу. Что у неё могло быть такого, что нужно этому безликому наблюдателю?

— Тебе я нужна? — она прижала ладонь ко лбу, пытаясь хоть немного заслониться от хлещущих по лицу капель, но ответа не было.

И вдруг, будто растворяясь в дождевой пелене, силуэт исчез. А в следующую секунду всё перевернулось. Тру резко схватил её за шею — крепко, безжалостно, так, что мир сузился до одной точки боли и нехватки воздуха. Роуи забилась в его хватке, пытаясь вырваться, но силы были неравны. Она падала, теряла ориентацию, дождь застилал глаза, и в какой‑то момент её пальцы нащупали холодный металл — нож, который она взяла на кухне. Инстинкт самосохранения сработал быстрее разума: она вонзила его в бок Тру, не целясь, просто чтобы вырваться из этой хватки.

Хватка тут же ослабла. Тру отпустил её и схватился за бок, где теперь торчала рукоять ножа. Роуи, жадно глотая воздух, поднялась на дрожащие ноги.

— Тру, ты чего? Это я, Роуи! Ты спятил?! — она кричала, пытаясь пробиться сквозь этот кошмар, вернуть того Тру, которого знала всю жизнь.

Но он будто не слышал. Молча, стиснув зубы, он дёрнул нож из раны, сжал его в правой руке и начал подниматься. Роуи не могла разглядеть его лица — мокрые волосы падали на глаза, скрывая взгляд, и от этого становилось ещё страшнее.

— Тру.. ты.. ты чего? — она отступала назад, шаг за шагом, голос дрожал, срываясь на всхлип.

— Это я, я Роуи, Тру, ты что?! — она пыталась достучаться до него, до той части его сознания, которая всё ещё помнила её, которая всё ещё любила её как сестру.

Но он не реагировал. Просто шёл вперёд, с ножом в руке, и в этом движении не было ни гнева, ни ненависти — только пугающая пустота.

Роуи не стала ждать, пока эта пустота настигнет её. Она развернулась и бросилась к дому, перепрыгивая через поваленную дверь, не чувствуя ни страха, ни боли — только бешеный ритм сердца, который гнал её вперёд. Добежав до лестницы, она успела сделать лишь пару шагов вверх, как вдруг почувствовала резкий холод на лодыжке — Тру схватил её и потянул на себя. Равновесие рухнуло, и она упала на ступени, ударившись о дерево.

Не давая ей времени подняться, он уже замахнулся ножом. Роуи инстинктивно вскинула руки, прикрывая лицо, и в тот же миг почувствовала ослепительную вспышку боли — лезвие рассекло кожу на предплечье. Она закричала, звук смешался с шумом дождя и эхом в пустом доме.

Он снова замахнулся, но в этот момент она собрала остатки сил и ударила его ногой в колено. Удар вышел резким и сильным — Тру отлетел назад, на пол первого этажа, и выронил нож.

Не глядя на рану, не позволяя себе ни секунды промедления, Роуи вскочила и бросилась вверх по лестнице. Добежав до ванной, она захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, будто эта тонкая преграда могла защитить её от всего ужаса, который только что произошёл.

Сползая по двери на пол, она прислонилась к холодному кафелю. Она была насквозь мокрая, но теперь к дождевой воде примешивалась алая кровь, стекавшая по руке. Только сейчас, когда адреналин начал отступать, боль стала настоящей — режущей, пульсирующей, заставляющей стискивать зубы, чтобы не закричать снова.

И тут раздался удар в дверь. Потом ещё один. И ещё. Будто кто‑то пытался либо выбить её, либо достучаться до неё, вернуть её в тот кошмар. Каждый удар заставлял дверь вздрагивать, как листок на ветру, и Роуи, сжавшись в комок, отпозла к стене напротив и смотрела на дверь, не в силах пошевелиться.

Очередной удар — и вдруг перед глазами всё поплыло, мир исказился, как в кривом зеркале. И вместо ванной комнаты она снова увидела комнату Тру, тот самый стол, ноутбук, который настойчиво просил пароль. А в дверном проёме, постукивая пальцами по косяку, стоял Верн — спокойный, немного сонный, совсем не похожий на того монстра, который только что гнался за ней.

«Боже, это всё было не по‑настоящему. Я жива. Всё хорошо», — эта мысль пронеслась в голове, как луч света в кромешной тьме, и на мгновение её накрыло такое облегчение, что хотелось плакать и смеяться одновременно.

Роуи всё ещё приходила в себя, медленно выныривая из водоворота воспоминаний и возвращаясь в реальность. Случайно задев ногой маленькую мусорную корзину под столом, она вздрогнула от резкого звука и невольно дёрнулась в сторону.

— Эй, всё хорошо? — тихо произнёс Верн, осторожно проходя чуть глубже в комнату, будто боялся спугнуть её хрупкое равновесие.

— Да, да, всё хорошо, просто задумалась.. вспоминала пароль от ноутбука, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно проскальзывали дрожащие нотки.

Она снова посмотрела на экран, на эту упрямую плашку «Введите пароль», и в груди шевельнулось горькое разочарование. В этом ноутбуке, казалось, хранилась целая вселенная её прошлой жизни. Она вспомнила, как писала сказки, как они с Тру вместе сидели за этим самым устройством, делили экран, спорили кто сегодня его берёт в свою комнату. Значит, где‑то в его памяти прятались и истории о нём, о них, о том, что она теперь не могла вспомнить. Но пароль, как назло, ускользал от неё, растворялся в тумане амнезии, не давая ни намёка, ни зацепки.

Заметив под ногами рассыпанные скомканные листы бумаги, Роуи тут же наклонилась, чтобы собрать их и бросить в корзину. Верн, не раздумывая, присел рядом и начал помогать, молча подбирая листы, не задавая лишних вопросов.

И вот, взяв очередной смятый клочок, она заметила на торчащем крае своё имя. Сердце пропустило удар. Она мгновенно развернула помятый лист и увидела неровные строки, выведенные от руки. Почерк был тот самый — корявый, торопливый, будто буквы спешили за мыслями, не успевая за ними. Роуи вспомнила, как раньше подшучивала над Тру: мол, раз пишет так криво, значит, думает слишком много. От этой мысли на глаза навернулись слёзы — от тоски по его фырканью, по его запаху, по его привычной ухмылке, которая всегда появлялась, когда он пытался казаться невозмутимым.

Читая послание, она чувствовала, как глаза всё сильнее застилает белая пелена.

«Дорогая Куколка, я не знаю, что между нами происходит в последнее время, не знаю, что на нас нашло. Я тебя очень-очень люблю. Ты навсегда останешься той маленькой девочкой, что молча суёт мне кукол с просьбой помочь. Мы прожили всю жизнь вместе и оба привыкли друг к другу. Мы с тобой так и не поговорили нормально, так и не выяснили всё. Я знаю, ты боишься испортить наши отношения и не хочешь ломать дружбу, которая длится уже восемнадцать лет. Я понимаю тебя. Я и сам не хочу этого и не хочу говорить тебе того, что не смогу сделать, хотя для тебя я готов сделать всё. Ты всегда для меня остаёшься на первом месте в моей жизни.

Но в последние пару месяцев, с тех пор как мы переехали в этот дом, ты будто стала другой. Возможно, тебя шокировала правда о твоих родителях. Прости меня за все те слова, которые я тогда сказал. Я не считаю тебя похожей на твоего отца. Ты гораздо лучше, ты — человек, который помогал мне жить всё это время.

Я тебя правда люблю, и только в последнее время я наконец понял, что люблю тебя так же, как и ты меня — больше, чем просто друга. Да, я знаю о твоей симпатии, и спустя столько лет я наконец понял свои чувства к тебе, Роуи. Я тоже тебя люблю. Но сейчас я не вижу в тебе ту девушку, в которую я влюбился, которую я люблю. Возможно, ситуация с Бетти так на тебя повлияла, но у нас правда ничего не было. Я люблю исключительно тебя.

Думаю, на какое‑то время нам обоим нужно перезагрузиться, собрать мысли в голове, пожить отдельно. Ты сказала, что это твой дом, и раз ты уже не видишь его нашим, то, думаю, настало время побыть нам порознь. Люблю тебя, Роуи».

Уже на середине письма слёзы начали капать на бумагу, падая тяжёлыми, резкими каплями, словно удары по сердцу. Верн, заметив это, тут же приблизился, молча скользнул взглядом по строкам, будто хотел прочитать их вместе с ней, разделить эту боль.

Дочитав до конца, Роуи, уже не сдерживая рыданий, начала жадно перебирать остальные листки. В каждом было то же самое послание, но сформулированное по‑разному — видимо, Тру пытался найти идеальные слова, чтобы объяснить всё, что накопилось у него на душе, и каждый неудачный вариант безжалостно комкал и бросал в корзину. Вчитываясь в новые строки, она плакала всё сильнее, всхлипывая так, что грудь разрывалась от тяжести.

Тогда Верн мягко, но уверенно приобнял её, аккуратно притянул её голову к своему плечу. И Роуи, не дожидаясь какого‑либо разрешения, будто в этом жесте уже было всё необходимое согласие, уткнулась лицом в его футболку и зарыдала, выпуская наружу всё, что так долго копилось внутри. Ей было больно от того, что она ничего не помнит, от того, что Тру нет рядом, от осознания, что, возможно, именно она оттолкнула его, заставила уйти из их дома, из их общей жизни. Мысли неслись с невероятной скоростью, каждая из них била по ней, как новый удар. Она устала докапываться до правды, устала пытаться стать снова собой, будто для этого нужно было специально что‑то делать, прилагать усилия, чтобы просто чувствовать себя собой.

Долгое время она рыдала у него на груди, а Верн лишь тихо поглаживал её по спине, не произнося ни слова поддержки. Его молчание было громче любых утешений: оно говорило «я здесь», «всё будет хорошо», «я рядом».

Когда рыдания стали тише, а дыхание — ровнее, Роуи чуть отстранилась и начала вытирать слёзы рукавом. Встретившись взглядом с Верноном, она увидела в его глазах столько беспокойства и нежности, что на мгновение ей стало стыдно за то, что она так бесцеремонно использовала его как опору. Она перевела взгляд на его футболку и заметила огромное мокрое пятно — след её слёз. Верн проследил за её взглядом, опустил глаза на футболку и с лёгкой иронией произнёс:

— Ну да, носовой платок из меня так себе.

Он снова поднял глаза на заплаканную Роуи, и в его взгляде мелькнула та самая искра, которая всегда умела пробиться сквозь любую тьму.

Роуи тихо хихикнула — тихо, прерывисто, но это был настоящий смех, пусть и сквозь слёзы. Точно так же, как в тот раз в машине, в первые сутки после того, как она пришла в себя: тогда Верн, рассказывая какую‑то нелепую историю из детства, сумел заставить её улыбнуться, несмотря на всю боль и растерянность. Он всегда умел это делать — находить нужные слова или, наоборот, не говорить ничего лишнего, просто быть рядом, когда это было важнее всего.

Ничего не придумав, она лишь прошептала дрожащим голосом:

— Спасибо.

Верн положил руки на её хрупкие плечи, посмотрел прямо в её заплаканные ярко‑зелёные глаза и тихо, но твёрдо произнёс:

— Всё будет хорошо, Роуи. Всё будет. Я, если что, всегда рядом.

В конце он мягко, почти заботливо улыбнулся, и эта улыбка была такой искренней, что в ней не было ни капли фальши — только желание защитить, уберечь, не дать ей утонуть в этой боли.

Роуи посмотрела на него, задержав взгляд на его лице. В нём не было ничего кричащего, ничего нарочито красивого — только спокойная уверенность и та самая мягкость, которая притягивала к себе, как свет в темноте. Его черты были будто вылеплены из противоречий: лёгкая небрежность в причёске, чуть нахмуренные брови, выдававшие его внутреннее напряжение, и эти пухлые губы, в которых читалась какая‑то особенная уязвимость. Она смотрела на них, не в силах отвести взгляд, и в этот момент все мысли, все сомнения, вся тяжесть последних дней будто растворились, уступив место одному единственному, почти отчаянному желанию.

Не говоря ни слова в ответ на его поддержку, она просто потянулась вперёд и поцеловала его. Их губы соприкоснулись, и в этом прикосновении смешался солёный вкус её слёз и тихая, едва уловимая дрожь, пробежавшая по всему телу. Это была мимолётная слабость, вспышка, которая тут же попыталась исчезнуть. Роуи отстранилась, осознав, что сделала, и, чуть заикаясь, начала оправдываться:

— Прости, я не зна..

Но не успела она договорить, не успела объяснить, что сама не понимала, что на неё нашло, как снова почувствовала вкус его губ на своих. Верн, не колеблясь, перебил её оправдания, ответив на поцелуй. Это было не просто согласие — это было принятие. Будто теперь счёт стал 1:1, будто это была та самая поддержка, которую она сейчас заслуживала больше всего на свете.

Поцелуй был одновременно осторожным и настойчивым: Верн будто старался не спугнуть её, но в то же время не хотел отпускать, словно боялся, что если ослабит хватку, она снова ускользнёт в свои воспоминания, в свою боль, в свой страх. Его губы двигались мягко, но уверенно, а руки, всё ещё лежавшие на её плечах, чуть сжались, притягивая её ближе. Роуи не сопротивлялась. Она закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом моменте, пропуская его ближе, доверяя ему ту часть себя, которую до этого прятала даже от самой себя.

Время будто остановилось. В комнате, которая ещё недавно была наполнена воспоминаниями о Тру, теперь витало что‑то новое — нежное, хрупкое, но в то же время невероятно сильное. Так эти двое и остались в комнате лучшего, а возможно, уже и бывшего друга Роуи, просто ловя этот момент между собой, позволяя ему быть тем самым островком тишины посреди бушующего океана её воспоминаний.