Связанные

Маленькая девочка сидела в кругу своих воображаемых гостей и чинно устраивала чаепитие вместе со своей лучшей подругой — пластиковой куколкой Бетти. Вокруг стоял привычный детский гомон: кто-то визжал от восторга, кто-то спорил из-за мяча, кто-то заливисто смеялся. Но Роуи была целиком поглощена своим ритуалом: она расставляла крошечные чашечки, шептала вежливые приглашения и время от времени поправляла на Бети бантик — тот самый, что придавал кукле вид настоящей леди.

И вдруг Роуи заметила, что бантика нет. Он исчез, будто растворился в этом шумном, солнечном дворе. Девочка забегала глазами по траве, по скамейкам, по кучам разбросанных игрушек — и наконец увидела его: одинокий лоскуток ленты лежал у ножки старой деревянной скамейки, словно поджидал, когда его заметят.

Сделав всего пару торопливых шагов в сторону потерянной вещицы, Роуи замерла от резкого, глухого звука удара. Детский гомон оборвался мгновенно, как будто кто-то повернул выключатель. Обернувшись, девочка увидела, как в её любимую куклу со всей силы врезался мяч — и Бетти лишилась руки. Конечность отлетела куда-то в сторону, а сама кукла застыла в нелепой, сломанной позе.

Роуи стояла, будто вкопанная, не в силах пошевелиться. Бетти была не просто игрушкой — она была молчаливой спутницей всех её дней, свидетельницей всех секретов, единственным существом, которое всегда понимало без слов. И теперь эта связь, такая хрупкая и такая важная, рассыпалась от одного случайного удара.

Глаза девочки тут же наполнились слезами, но прежде чем первая слезинка успела скатиться по щеке, к ней уже подбежал мальчик — тот самый, кто запустил злополучный мяч.

— Ой, прости, прости! Я не хотел в неё попадать, это случайно вышло! — торопливо выпалил он, а потом, увидев, как у Роуи дрожат губы и блестят от слёз глаза, метнулся к кукле, схватил её и оторванную руку и вложил всё это в трясущиеся ладошки девочки.

— Я честно, честно не хотел её ломать! Тут есть Тру — он всё чинит. Он точно сможет всё исправить, пошли!

И, не дожидаясь ответа, мальчик чуть ли не бегом повёл Роуи к тому, кто, как ему казалось, мог вернуть мир на место.

Они ворвались к Тру, словно спасаясь от бури.

— Ты же вроде всё чинишь, помоги! У Роуи кукла сломалась! — выкрикнул мальчик, переводя дыхание.

Роуи стояла рядом, опустив глаза, и тихо, почти шёпотом, добавила:

— Пожалуйста…

Тру не смог отказать. Он возился с куклой минут двадцать, скрепляя детали так, как умел: кое-где подматывал нитку, кое-где прижимал пластмассу, стараясь вернуть Бетти прежний облик. Когда он протянул куклу обратно, Роуи посмотрела на него так, будто он только что остановил бурю, разогнав тучи одним движением руки. В её взгляде было столько благодарности, что внутри у Тру что-то шевельнулось — не просто жалость, а тёплое, почти взрослое желание защитить, уберечь, сделать так, чтобы ей снова не было страшно.

Девочка всё-таки расплакалась — но теперь уже от счастья. Слезы лились тихо, без всхлипов, словно смывая недавний испуг. Она прижала Бети к себе, проверяя, на месте ли рука, и, убедившись, что всё в порядке, бросилась обратно к месту своего чаепития, готовая снова расставить чашечки и продолжить игру.

Но, вернувшись на свой «остров» посреди двора, Роуи вдруг почувствовала, что вокруг стало слишком тихо. Не просто тише, чем раньше, — а неестественно, пугающе беззвучно. Она обернулась, оглядывая двор, и с внезапной ясностью осознала: она осталась одна. Все дети будто испарились, скамейки опустели, даже ветер перестал шелестеть в листве. Радость от спасённой куклы начала таять, уступая место тревоге, холодной и колючей, как осенний сквозняк.

Роуи была тихой девочкой — такой тихой, что даже в шумной компании её почти не замечали. И сейчас она не осмелилась громко крикнуть: «Есть кто-нибудь?» Слова застряли в горле, а вместо них из груди поднимался липкий, необъяснимый страх.

Вдруг у забора, там, где тени ложились особенно густо, она заметила тёмную фигуру. Чёрную, неподвижную, будто вырезанную из самой темноты. Фигура просто стояла и смотрела на неё. Роуи опешила: она даже не была уверена, человек ли это, реален ли он вообще — или это просто игра теней, обман зрения. Всё, что она могла делать, — это смотреть в ответ, не в силах отвести взгляд.

А потом справа раздался резкий свист — тот самый звук, который издают летящие на огромной скорости предметы. Роуи повернула голову — и в тот же миг перед её глазами мелькнул мяч. Он пронёсся буквально в сантиметре от её лица, едва не задев переносицу, и с глухим стуком ударился о стену дома.

Резко открыв глаза, девушка осознала, что только что видела сон — а может, и вовсе не сон, а обрывки воспоминаний из детства, перепутанные, искажённые временем. Сердце колотилось где-то у самого горла, ладони были влажными, а в ушах ещё стоял тот самый свист и тишина пустого двора. Она глубоко вздохнула, пытаясь вернуть себе ощущение реальности, и провела рукой по лицу, словно стирая с него остатки, чужого мира. Спустя время после привычной утренней рутины Роуи всё никак не могла отделаться от липкого послевкусия сна. Воспоминания о нём цеплялись за сознание, словно колючки, и в какой-то момент девушка твёрдо решила: нужно вернуть себе память — хотя бы по крупицам. Она не станет сидеть сложа руки, дожидаясь, пока прошлое само постучится в дверь.

Верн должен был заехать за ней, чтобы отвезти в участок — забрать вещи из машины. Времени было достаточно, и Роуи придумала для себя странную, но необходимую миссию: устроить экскурсию по дому, в котором, судя по всему, она жила уже давно. Она медленно обходила комнату за комнатой, вглядываясь в детали, надеясь, что какая-нибудь мелочь — затёртый угол стола, забытая записка, пятно на обоях — пробудит хоть одно забытое воспоминание. Но дом хранил молчание: всё выглядело обыденно, безлико, будто специально стёрто из её памяти.

И только одна комната выбивалась из этой картины безразличия. Заглянув в неё, Роуи сразу поняла: это не гостевая спальня. Здесь царил творческий беспорядок — не небрежность, а живая, наполненная смыслом суета. Шкаф стоял приоткрытым, из него небрежно выглядывали вещи. На столе мерцал экран ноутбука, будто от него только что отошли. На кровати лежал телефон, рядом — пара фигурок, а на полках теснилась небольшая библиотека, книги в которой стояли не по алфавиту, а по какому-то личному, одному хозяину понятному принципу. Комната дышала чьим-то присутствием — она была «живой» и словно ждала возвращения своего обитателя.

Роуи подошла к кровати и взяла телефон. В груди шевельнулась слабая надежда: вдруг получится разблокировать? Но экран предательски вспыхнул требованием пароля. Возможно, она знала его когда-то, но теперь эта строчка букв и цифр растворилась в пустоте её памяти. На заставке была фотография — она и ещё один парень. На снимке он выглядел непринуждённо, но в этой расслабленности чувствовалась внутренняя собранность. У него были светлые, чуть растрёпанные волосы — будто он то и дело проводил по ним рукой, когда о чём-то напряжённо думал. В его образе сквозила лёгкая небрежность, которая, однако, казалась не следствием безразличия, а осознанным выбором: красная куртка с белой окантовкой поверх тёмной футболки, лаконичный ремень с неброской фурнитурой, свободные тёмные брюки. В этой простоте не было нарочитости — он словно не стремился произвести впечатление, и именно это делало его образ запоминающимся. В его позе читалась спокойная уверенность, а в чуть опущенном взгляде — та самая мягкость, которую Роуи, должно быть, когда-то очень ценила. Сердце на мгновение замерло, а потом забилось быстрее.

Логика подсказывала очевидное: это комната его, значит, они жили вместе. Но насколько близки они были? Сожитель, друг, парень… или, может быть, муж? У неё не осталось родственников, и эта мысль делала его фигуру ещё более значимой — и одновременно пугающей. А главное — где он сейчас? Почему оставил телефон дома, будто собирался вернуться через минуту, но так и не вернулся?

Роуи хотела попробовать включить ноутбук, надеясь, что там найдётся хоть какой-то ключ к разгадке, но, едва поднявшись с кровати, услышала резкий звонок в дверь.

«Видимо, это Вернон», — подумала она, откладывая попытки проникнуть в чужую жизнь. Спускаясь по лестнице, она чувствовала странное облегчение и одновременно досаду: будто её поймали за чем-то запретным, хотя она всего лишь искала себя.

Подойдя к двери, Роуи распахнула её — и тут же прикрыла лицо тыльной стороной ладони, ослеплённая ярким утренним солнцем.

— Привет, — проговорила она, щурясь.

Верн замер на пороге, будто на секунду потеряв дар речи. Перед ним стояла утренняя Роуи: волосы кое-как собраны в небрежный пучок, на ней — только футболка, которая, словно назло, чуть задралась, когда девушка подняла руку к лицу. Он неловко отвёл взгляд, уставившись куда-то в сторону, на скамейку у крыльца, и пробормотал:

— Ой, привет… Кажется, я немного не вовремя. Ты ещё не готова ехать. Роуи, уже привыкнув к свету, опустила руку и на мгновение застыла, не понимая, о чём он говорит. Почему он не смотрит на неё, а пялится на пустую скамейку?

— А что? — спросила она с лёгким недоумением.

— Ну… я вижу, ты ещё в домашнем, — произнёс он, смущённо потирая затылок и всё ещё избегая прямого взгляда.

Только тогда до Роуи дошло. Она опустила глаза на себя и тут же вспыхнула, осознав, в каком виде встретила гостя.

— Ой, прости, проходи! Я сейчас соберусь и спущусь, — затараторила она, разворачиваясь и почти бегом устремляясь вверх по лестнице.

Верн шагнул в прихожую, невольно проследив взглядом за тем, как Роуи исчезает на втором этаже. И тут же одёрнул себя: «Чёрт, куда ты пялишься?» — пронеслось у него в голове, и он тихо, сквозь зубы, пробормотал эти слова, будто пытаясь вытолкнуть из себя неловкость.

Пока Роуи металась по спальне, перебирая вещи так, словно выбирала наряд для героини в видеоигре — ведь каждая из них казалась ей чужой, незнакомой, — Верн прошёл на кухню. Он старался смотреть куда угодно, только не туда, где ещё витал лёгкий след её утреннего присутствия. Его взгляд скользил по полкам, по чашке на столе, по солнечным зайчикам на стене — по всему, что могло отвлечь от мыслей, которые сейчас были совсем не кстати.

Спустя какое-то время Роуи снова появилась внизу. В этот раз она выглядела собранной — но не холодной, а именно той самой Роуи, которая умела превращать обыденность в что-то особенное. На девушке струилась светлая рубашка — строгая в своей простоте, с лаконичным воротником и короткими рукавами, по краям которых тянулась тонкая чёрная окантовка. Короткая чёрная юбка очерчивала силуэт с деликатной точностью, подчёркивая его лёгкость, будто она была создана для движения. Белые гольфы и аккуратные туфли добавляли образу отголосок юности, но не той робкой, застенчивой, а дерзкой и свободной — такой, что рождается из уверенности в себе, из знания своей силы.

Длинные светлые волосы спадали на плечи живой волной, ловя и преломляя солнечные лучи, будто сами по себе источали мягкий свет. В этой кажущейся небрежности не было ни случайности, ни спешки — лишь отточенная естественность, присущая тем, кто не гонится за вниманием, но неизменно его притягивает.

Верн перевёл взгляд с полок на неё — и на мгновение замер. В этом образе было что-то новое: не утренняя уязвимость, а внутренняя сила, будто она наконец нашла точку опоры. И он не смог удержаться:

— Выглядишь… не хуже, чем в футболке, — вырвалось у него, прежде чем он успел прикусить язык. «Боже, что я несу?» — тут же пронеслось в его голове.

Роуи на секунду замерла, а потом улыбнулась — тихо, искренне, без тени насмешки. В этой улыбке было столько тепла, что его неловкость растаяла, как лёд под солнцем.

— Спасибо, — сказала она, слегка склонив голову.

— Тогда поехали, — кивнул Верн, стараясь скрыть смущение за их будущими делами, и первым шагнул к выходу, давая ей пройти вперёд.

Солнце по-прежнему заливало крыльцо, но теперь свет казался не ослепляющим, а тёплым, почти дружелюбным. И впервые за последние время Роуи почувствовала: пусть она многого не помнит, но прямо сейчас она здесь, рядом с кем-то, кто не даёт ей потеряться.

Они ехали по большей части в тишине, нарушаемой лишь случайными треками, которые пробивались сквозь лёгкие помехи радио. Но в отличие от вчерашней поездки, сейчас между ними не висела та колючая недоговорённость. Напряжение будто растворилось, и даже молчание стало не тягостным, а почти уютным.

Когда добрались до участка и покончили с ворохом бюрократических формальностей, Роуи провели в помещение, больше напоминавшее ангар: высокие потолки, бетонный пол, резкий запах сырости и металла. В центре стоял её кабриолет — серебристый, с помятым боком, будто кто-то с силой сжал его в объятиях и не захотел отпускать. Рядом, на длинном металлическом столе, лежали вещи, которые удалось извлечь из машины. Учитывая, что автомобиль побывал в воде, список был удручающе коротким.

Роуи медленно обошла кабриолет, вглядываясь в каждую царапину, в каждый изгиб кузова, надеясь, что холодный металл вернёт ей хоть крупицу утраченного. Но в голове стояла глухая тишина. Ни проблеска воспоминаний, ни отголоска того дня. Куда она ехала? Зачем? Что заставило её нажать на газ или, наоборот, забыть про тормоза? Ответов не было.

Вернувшись к столу, она скользнула взглядом по кучке мокрых, слипшихся вещей: ключи зажигания, кошелёк с размокшими купюрами, какие-то безделушки. Ничего, что могло бы стать ключом к её прошлому. Единственное, что по-настоящему притягивало взгляд, — её телефон. Роуи взяла его, пальцы дрогнули в слабой надежде, но экран остался чёрным. Даже если бы он включился, вряд ли это что-то изменило бы: ночь на дне озера не прошла бесследно.

В этот момент из прохода появился офицер и жестом подозвал Роуи обратно в кабинет.

Зайдя внутрь, она сразу заметила Вернона — он сидел на стуле, слегка наклонившись вперёд, и в его позе читалось напряжённое ожидание. Напротив него расположился шериф — суровый мужчина с тяжёлым взглядом, в котором безошибочно угадывался человек, привыкший задавать неудобные вопросы и ждать на них честные ответы.

Не успела Роуи даже присесть, как шериф без предисловий спросил:

— Роуи Вали, хочу уточнить: были ли у вас действующие водительские права на момент аварии?

Она застыла, слова застряли где-то в горле, не в силах пробиться наружу. Но прежде чем она успела хоть что-то пробормотать, вперёд шагнул Вернон.

— У моей клиентки ретроградная амнезия после аварии, — спокойно, почти буднично произнёс он. — На этот вопрос она сейчас ответить не сможет.

Шериф чуть приподнял бровь, переводя взгляд с девушки на Вернона.

— А вы, собственно, кем являетесь миссис Вали?

— Я её адвокат, — ровно ответил Вернон, не дрогнув ни единым мускулом на лице. — Вернон Халл.

Внутри у него всё сжалось. Он прекрасно понимал: стоит шерифу сделать один короткий запрос, и выяснится, что «адвокат» ещё не сдал экзамены, не получил лицензию и по всем правилам не имеет права представлять кого‑либо в суде. Но сейчас на кону стояло не его профессиональное будущее, а спокойствие Роуи. И он был готов рискнуть.

— Хорошо, — шериф откинулся на спинку стула и постучал пальцами по столу, будто взвешивая каждое слово. — По нашим базам данных не зафиксировано даже попытки получения водительских прав миссис Вали. Соответственно, по закону мы обязаны либо направить её на процедуру оформления, либо выписать штраф.

Роуи снова застыла, словно выключенная из реальности. Вернон мягко, но твёрдо перехватил инициативу:

— Учитывая тяжесть полученных моей клиенткой травм и подтверждённый врачами диагноз, прошу проявить снисходительность. Ограничимся штрафом и конфискацией транспортного средства.

Он говорил спокойно, почти холодно, будто за этими фразами не пряталась паника. Годы учёбы не прошли даром: он знал, что в таких разговорах главное — уверенность и настойчивость. Ни один мускул на его лице не выдал, что он балансирует на краю пропасти.

— Хм. Ладно, не буду с вами спорить, — протянул шериф, слегка прищурившись, будто пытаясь разглядеть, что скрывается за этой безупречной выдержкой. — Раз миссис и правда не помнит даже, как разговаривать…. Последняя фраза прозвучала с едва уловимой издёвкой, и Роуи почувствовала, как щёки заливает жар. Она действительно сидела, молча наблюдая за тем, как двое мужчин решают её судьбу, и не могла выдавить из себя ни слова.

— Ей будет выписан штраф, а транспортное средство подлежит конфискации.

— Спасибо. Мы можем быть свободны? — так же спокойно уточнил Вернон.

— Да, можете. Только заберите бумажный штраф и распишитесь в протоколе. Подпись должна быть от самой миссис Вали, — добавил офицер, глядя на Роуи с каким-то странным, недоверием в лице.

Дрожащей рукой она быстро поставила подпись, даже не вчитавшись в строки документа. В этом жесте не было осознанности — скорее, рефлекс, будто тело само знало, как выводить эти буквы, даже если разум забыл.

Выйдя на улицу и сев обратно в машину, Роуи тут же повернулась к Вернону, и слова полились из неё, как вода из прорванной плотины:

— Прости меня, боже… Я честно не знала, что у меня нет прав. И вообще… я не хотела втягивать тебя во всё это.

— Всё нормально, всё хорошо, — перебил он, мягко, но решительно пресекая поток извинений. — Не переживай. Это просто штраф. Я его оплачу. Главное, что не завели уголовное дело и не отправили под суд. А то я бы уже точно не смог быть твоим адвокатом.

Он выдохнул, будто сбрасывая с плеч невидимый груз, и только теперь в его голосе проскользнула усталость.

— Не смог бы быть адвокатом? — переспросила Роуи, нахмурившись.

— Ну, я пока только учусь на него. Лицензии у меня ещё нет. Так что, если бы шериф оказался более въедливым, мы бы сильно просели.

С этими словами он включил зажигание, и мотор отозвался ровным, успокаивающим урчанием.

— Ещё раз прости, что заставляю тебя проходить через всё это, — тихо, почти шёпотом произнесла Роуи, уставившись в колени. Ей хотелось провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, лишь бы не чувствовать этого гнетущего стыда.

— Роуи, не переживай, — мягко сказал Вернон, бросив на неё короткий взгляд. — Я верю, что ты правда не помнила про права. Врачи это подтвердили.

И, подмигнув, чтобы хоть немного разрядить атмосферу, он снова сосредоточился на дороге.

Но Роуи не оценила эту попытку пошутить. Стыд всё ещё сжимал её изнутри, тяжёлый и липкий, не давая сделать глубокий вдох. Машина плавно катила вперёд, увозя Роуи в неизвестность — и не только географическую. За окном тянулся привычный городской пейзаж Буффало: серые фасады домов, кое‑где расцвеченные яркими вывесками, перекрёстки, где светофоры отсчитывали секунды с почти упрямой настойчивостью. Ветер, который в Буффало никогда не утихает по‑настоящему, трепал листву клёнов и швырял в лобовое стекло редкие капли недавнего дождя. А в голове у девушки крутился один и тот же мучительный механизм: тысячи вопросов, на которые не находилось ни одного ответа.

Как она вообще села за руль, если у неё никогда не было прав? Откуда взялась эта машина — неужели она её угнала? А если угнала, то зачем? И что теперь будет — её посадят, и даже Вернон, при всей его решимости, уже ничем не поможет… Эти мысли накатывали волнами, каждая следующая сильнее предыдущей, и тревога расползалась по телу, заставляя пальцы невольно сжиматься в кулаки, а ногу нервно подрагивать.

Внезапно Роуи ощутила, как по лицу скользнул прохладный поток воздуха: стекло рядом с ней медленно опускалось. Она резко повернулась к Вернону.

— Я подумал, тебе лучше подышать свежим воздухом, — спокойно пояснил он, не отрывая взгляда от дороги. — А то от тревоги твоя нога устроила в машине настоящую дискотеку.

Роуи тут же опустила глаза на свои колени, будто надеясь спрятать там своё смятение. Она и правда слишком явно выдавала себя. Сделав глубокий вдох, она попыталась натянуть на лицо маску спокойствия — пусть хотя бы внешне будет казаться, что она держит себя в руках.

— Ты всё ещё переживаешь из‑за штрафа? — негромко спросил Вернон, будто стараясь не спугнуть её хрупкое равновесие.

— Это тоже… Но я просто не знаю, как это всё объяснить, — пробормотала Роуи, подбирая слова, которые звучали бы не как оправдания, а как попытка разобраться. Она чувствовала, что скрывать что‑то от Вернона — несправедливо. Он уже и так её выручал ни раз, что прятать от него свои страхи казалось предательством. 

— Если у меня не было прав… как я вообще могла сесть за руль? Откуда у меня эта машина? А вдруг я её угнала…

В голове пронеслась горькая мысль: «Какой же дурой я, наверное, была. Или воровкой». От этой картины самой себя становилось тошно.

— Нет, — коротко и твёрдо ответил Вернон, поворачивая на перекрёстке. В этом единственном слове не было ни раздражения, ни снисхождения — только спокойная уверенность, которая странным образом начала гасить пожар паники внутри Роуи. — Машина досталась тебе вместе с домом — от бабушки. А вот зачем ты за неё села… этого я и сам не знаю.

На мгновение в салоне повисла тишина — та самая, в которой умещаются целые миры. И в этом молчании Роуи вдруг почувствовала, как с плеч сваливается тяжеленный груз.

«Слава богу, я не угонщица», — пронеслось у неё в голове, и от этого простого, но такого важного осознания на глаза чуть не навернулись слёзы облегчения. Значит, она не настолько плохой человек. И хотя вопросов оставалось ещё множество, хотя память по‑прежнему хранила упрямое молчание, по крайней мере, одна страшная версия рассыпалась в прах.

Она снова посмотрела на Вернона. Он вёл машину с той же невозмутимой собранностью: одной рукой легко держал руль, вторую небрежно облокотил на опущенное стекло. Ветер, тот самый упрямый буффальский ветер, играл с прядями его волос, слегка взъерошивая их, но это ничуть не портило образа — напротив, придавало ему какой‑то живой, почти мальчишеской непосредственности.

И тут Роуи вдруг остро осознала: этот парень знает её всего вторые сутки, а уже столько для неё сделал — и продолжает делать, не жалуясь, не отворачиваясь, будто её беды и тревоги — его собственные. От этой мысли в груди шевельнулось странное чувство: тёплая, неловкая благодарность, смешанная с тяжёлым стыдом за то, что она снова и снова становится для него обузой. Ей хотелось сказать хоть что‑то — простые слова «спасибо» казались слишком мелкими, чтобы вместить всё, что она чувствовала.

— Ты не голодна? — спросил Вернон, мягко выдергивая её из водоворота мыслей.

— А… Ну да, не против поесть, — немного растерянно отозвалась Роуи.

— Хорошо. Тогда заедем в одну неплохую кафешку возле центрального кинотеатра. Довольно популярное место. Думаю, когда приедем, что‑нибудь да вспомнишь, — добавил он в конце, едва заметно усмехнувшись.

Роуи слабо улыбнулась в знак согласия и снова повернулась к окну.

Теперь она смотрела на город не как на что‑то чужое и враждебное, а будто пыталась разглядеть в нём хоть крошечный отголосок себя прежней: в витрине антикварной лавки, в вывеске старой аптеки, в силуэте моста, который нависал над дорогой, словно стальная дуга, соединяющая прошлое и настоящее. Как только они подъехали к зданию кафе, Роуи скользнула взглядом по яркой вывеске: *The Reel Bite — «Перекус у экрана»*. Неоновые буквы слегка мигали, будто пытались привлечь к себе внимание, выделиться на фоне наступающих сумерек. Но в голове у Роуи по-прежнему было пусто — ни отголоска узнавания, ни даже слабого намёка на то, что она когда‑то бывала здесь. Это молчание внутри отзывалось тупой, ноющей обидой: будто она потеряла что‑то очень важное, но даже не могла вспомнить, что именно.

Они вошли внутрь. Внутри пахло жареным луком, свежесваренным кофе и чем‑то ещё, почти неуловимым — так пахнет любое место, где люди проводят много времени: смесью сотен чужих историй. И почти сразу со стороны кассы развернулась девушка.

У неё были длинные, гладкие тёмные волосы, свободно струящиеся по плечам; в этой непринуждённости чувствовалось что‑то почти нарочитое — будто она специально не стала их убирать, словно распущенные волосы были для неё маленьким актом свободы.

На ней была простая, но выразительная вещь: свободная блуза приглушённого оттенка с открытыми плечами — в ней читался тот самый расслабленный стиль, который выбирают, когда хотят выглядеть естественно, не прикладывая усилий. Тёмные брюки добавляли образу собранности. В её взгляде читалась глубокая усталость — от груза, который она носила с собой задолго до того, как переступила порог кафе. Эта усталость мгновенно смешалась с тревогой, накопившейся внутри, и прорвалась наружу резким, громким окриком — так кричат, когда слишком долго сдерживали страх и больше не могут держать его в себе.

— Ты с ума сошла?! Ты где шляешься?! Почему на звонки не отвечаешь?! И это кто рядом с тобой?! — выкрикнула она на всю закусочную, и голос её дрожал не столько от злости, сколько от страха, который она пыталась спрятать за грубостью.

Роуи застыла, не сразу сообразив, что вся эта буря направлена на неё. Мир на секунду будто сжался до одной точки — до этой девушки, до её крика, до этого кафе, которое должно было быть знакомым, но оставалось чужим. Она чуть не отступила назад, но в тот же миг перед ней возникла рука Вернона — твёрдая, уверенная, будто ставящая невидимую преграду между Роуи и этим шквалом эмоций.

— Не ори на неё, — резко, но без истерики оборвал он незнакомку. — Ты вообще кто ей такая, чтобы так разговаривать?

— Я кто?! — девушка почти фыркнула, её глаза расширились от возмущения. — Это ты кто такой?! Роуи, ты где такого нашла?!

Имя, сорвавшееся с чужих губ, ударило по сознанию Роуи, словно электрический разряд. Это её имя, это к ней обращаются, и эта вспышка чужой злости отчего‑то делала происходящее ещё более реальным и болезненным.

— Это Вернон, — проговорила Роуи почти через силу, будто каждое слово приходилось выталкивать наружу.

— Какой к чёрту Вернон?! — не унималась девушка, голос её дрожал от смеси гнева и тревоги. — Ты где пропадала?! Тебя ни дома, ни на работе сегодня не было, а Тру не выходит на связь и на вечернюю смену не вышел! Вы вдвоём где пропали?!

— Можешь с ней полегче… — начал было Вернон, стараясь сгладить острые углы.

Но его перебили, не дав договорить:

— Я не с тобой сейчас разговариваю, помолчи!

— У неё амнезия, — отрезал Вернон, и в этом коротком заявлении прозвучала такая твёрдость, что даже шум кафе будто слегка стих.

— Что?.. — голос девушки дрогнул, резкость мгновенно сменилась растерянностью.

— Не расслышала? Амнезия. Она ничего не помнит. И тебя, по всей видимости, тоже, — пояснил Вернон, переводя взгляд на Роуи, будто проверяя, держится ли она.

— Это правда, Ру? — уже тише, почти шёпотом спросила незнакомка, и в её глазах мелькнуло что‑то похожее на испуг.

— Да… Прости, но я совсем ничего не помню. И тебя, к сожалению, тоже не могу вспомнить, — произнесла Роуи, и в этих словах сквозила такая горькая вина, что ей самой стало тяжело дышать.

— Это невозможно… — прошептала девушка, покачивая головой, будто пыталась стряхнуть с себя услышанное, сделать так, чтобы оно оказалось неправдой.

— Как видишь, всё реально и возможно, — спокойно, но жёстко ответил Вернон и убрал руку, которая до этого словно защищала Роуи. Теперь это был не щит, а знак: он отступает, позволяя им поговорить, если Роуи этого хочет.

— Как так вышло? А как Тру? Он в курсе? Ты ему уже сказала? Ты его‑то помнишь? — в голосе девушки снова прорезалась тревога, на этот раз не злая, а отчаянная.

— Нет… Прости, я совсем не понимаю, о ком ты говоришь, — тихо промолвила Роуи, чувствуя, как стыд и беспомощность снова подступают к горлу.

Девушка замерла, будто эти слова лишили её последней опоры. Она приоткрыла рот, словно хотела сказать что‑то ещё, но не нашла слов. Потом медленно опустила плечи, и вся её воинственность будто вытекла из неё, оставив только усталость и растерянность.

— Жесть… Забыть лучшую подругу и друга, с которым прожила всю жизнь… — проговорила она с ноткой глубокого разочарования, и в этой фразе прозвучало не осуждение, а боль от того, что мир вдруг стал чужим не только для Роуи, но и для неё самой.

Она сделала шаг вперёд, уже не агрессивно, а осторожно, будто боялась спугнуть Роуи, как пугливое животное.

— Ру… Ты хоть что‑нибудь помнишь? Хоть что‑то? — спросила она уже совсем другим голосом — тихим, почти умоляющим.

Роуи покачала головой, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Практически ничего. Прости…

Девушка на секунду закрыла глаза, будто собираясь с силами. Без объяснения обняла свою подругу, хоть она её и не помнит вовсе. Роуи не стала возражать, но и в ответ не обнимала, так как всё ещё была в растерянности от происходящего.

Они прошли к дальнему столику, подальше от любопытных взглядов посетителей. Роуи села, сжимая руки в кулак, и впервые за долгое время почувствовала, что, возможно, она не совсем одна в этом чужом мире