Семейные узы

Я вернулся в особняк только к рассвету.

      После той ночи в баре, где липкий дым, бесконечные стаканы виски и глухие удары чужой музыки так и не смогли заглушить в голове ни единой мысли, мне нужно было просто забыться. Но реальность не отпускала. Мой брак с Риа давно превратился в гниющий фасад, в постановочный фарс для глянцевых журналов, от которого тошнило каждого из нас. Мы оба знали цену этому союзу — пустая оболочка, скрепленная контрактами и страхом перед заголовками таблоидов. Жизнь катилась по наклонной, превращаясь в привычное болото, из которого не хотелось даже выбираться.

      А потом в этом проклятом доме появилась Леа.

      Я гнал по ночным шоссе Лос-Анджелеса на своем «Додже», выжимая педаль газа в пол, пытаясь сбежать от собственного отражения, но призраки ошибок догоняли меня на каждом повороте. В голове крутилось только одно: эта девчонка прилетела совсем недавно, но умудрилась перевернуть весь мой привычный, выстроенный годами жизненный уклад вверх дном.
      Всё полете к чертям из-за одного её взгляда, из-за этого дурацкого кулона на её ключицах, из-за того, как она заночевала в моей разгромленной спальне. И самое страшное было в том, что я сам не понимал, нравится мне это или нет.

      Меня трясло от собственных мыслей. Мне было по-настоящему страшно от того, куда заводили меня эти желания, от той темной, липкой одержимости, которая поднималась со дна души каждый раз, когда она оказывалась рядом. Хуже всего были ночи. Стоило мне закрыть глаза, как в сновидениях обязательно появлялась она — не как сестра, не как чужая гостья, а как запретный плод, от которого невозможно отказаться. Во сне я срывал с неё этот проклятый шёлк, тонул в её дыхании, а просыпался в холодном поту с мыслью, что окончательно сошел с ума.

      И вот утро. Солнце безжалостно резало глаза, а в груди стоял тяжелый, свинцовый ком похмелья и липкого, животного страха перед самим собой.

      Я собирался молча проскользнуть к себе, надеясь переждать этот похмельный кошмар в темноте собственной комнаты, как вдруг услышал легкий шорох внизу. На крыльце, пытаясь незаметно улизнуть из особняка к своей иллюзорной «нормальной» жизни, стояла Леа.

      В этой простой белой футболке, с холщовой сумкой в руках, она выглядела до боли, невыносимо живой на фоне нашей стерильной, выверенной до миллиметра музейной роскоши. И в этот момент внутри меня всё сорвалось с цепи.

      Какого чёрта она опять куда-то сбегает? Почему эта девчонка думает, что может просто раствориться в огромном, прогнившем Лос-Анджелесе, не столкнувшись со всей той грязью, в которую мы её неизбежно втягиваем?

      Внутри меня вскипел коктейль из злости, бессилия и глухой паники. Я вспомнил Билла — нашего безупречного, правильного Билла, который так мастерски окружил её заботой, раздавая мягкие улыбки и рассуждая о безопасности. Он строил из себя спасителя, но разве сам он не затягивал её в эту паутину своей слепой привязанностью? Билл ведь тоже смотрел на неё с тем же нездоровым, собственническим трепетом, просто прикрывал это своей заботливой обёрткой. Мы оба были хороши: один душил своей опекой, другой — разрушал одним своим присутствием. И всё же Леа почему-то упорно бежала именно от меня.

      Я резко ударил по тормозам «Доджа», поднимая клубы сухой калифорнийской пыли прямо перед её носом, и выскочил наружу, прикрывая животный страх привычной маской циничного зануды.

      — И куда это мы намылились в такую рань, замухрышка? — бросил я, процедив слова сквозь зубы и пряча за этой грубостью куда более глубокий, липкий ужас.

      Я же видел её всего пару часов назад в той разгромленной спальне. Видел её испуганные глаза, этот проклятый золотой папоротник на ключицах. Я слишком хорошо знал, насколько этот мир жесток и беспощаден к тем, кто пытается играть в честность. Ей наивно казалось, что университет, лекции, расписания и новенький студенческий билет спасут её от нашей тени. Глупая. Она даже не понимала, что каждый шаг за пределы этих чертовых ворот — это минное поле, где её разорвет на куски в первую же секунду, стоить ей оступиться.

      Когда она упрямо вздернула подбородок и заявила про такси, во мне закипела ослепляющая, первобытная ярость.

      Я заставил её сесть в машину вовсе не из вредности и не для того, чтобы в очередной раз испортить ей утро. Я просто физически не мог позволить ей исчезнуть из поля зрения. Мысль о том, что она останется одна на улице среди этого городского мусора, где каждый встречный готов растерзать всё чистое, выбивала из меня почву под ногами. Я должен был контролировать каждый её вдох, должен был держать её рядом — даже если от этого нас обоих сжигало дотла.

      Поездка в университет превратилась в сущий кошмар для нас обоих.

      Я вдавливал педаль газа в пол, резко бросая тяжелый «Додж» из ряда в ряд по раскаленному асфальту автострады, и курил одну сигарету за другой, забивая легкие едким дымом, пока басы из колонок орали на пределе, заглушая любые попытки заговорить. Но музыка не помогала. Изнутри меня буквально выворачивало от жуткого, липкого напряжения.

      Салон казался невыносимо, преступно тесным, а её присутствие рядом ощущалось как физический яд, который медленно и неотвратимо растекался по венам. Я кожей чувствовал её близость. Я ловил периферийным зрением каждый её вздох, улавливал тонкий, сводящий с ума аромат её кожи, смешанный с запахом утренней прохлады, и ненавидел себя за каждый проклятый миг этого безумия.

      Меня трясло от бессилия. Эта девчонка ворвалась в мою голову так бесцеремонно, будто выбила дверь с ноги, заняв собой каждую мысль, каждый угол сознания. До её появления я годами выстраивал вокруг себя броню из цинизма, алкоголя, ночных тусовок и фальшивых улыбок для камер. Я умел отключать чувства, умел не замечать пустоту собственного брака. Но хватило всего нескольких дней, одного её испуганного взгляда в разгромленной спальне, чтобы вся эта цитадель рухнула к чертям.

      Она заполняла собой всё пространство. Стоило мне моргнуть, как перед глазами всплывало то, как она куталась в плед, как дрожали её ресницы, как этот проклятый золотой папоротник лежал на её ключицах. Мой мозг будто заклинило на ней. Я думал о ней каждую секунду — и это отравляло меня изнутри, потому что я знал, кто я такой и куда её затягиваю.

      Я вёл себя как агрессивный ублюдок за рулем не потому, что хотел напугать её или самоутвердиться. Черт, меньше всего на свете я хотел причинять ей вред. Я делал это потому, что дикая, исступленная агрессия была единственным щитом, единственным способом заглушить то больное, разрушительное помешательство, которое она запускала во мне одним своим существованием. Я бежал от собственных чувств на бешеной скорости, прекрасно понимая, что от себя сбежать невозможно.

      А потом был этот университетский щегол.

      Когда мы вошли в гудящий, пропахший дешевым кофе и бумагой холл деканата, меня уже качало от недосыпа и внутреннего напряжения. Но стоило нам подойти к столу регистрации, и я увидел его — сопляка с университетским бейджем на груди, у которого при виде Леа моментально расплылась на физиономии эта слащавая, белозубая улыбочка, — меня сорвало с катушек окончательно.

      Этот мальчишка даже не понял, в какую мясорубку сунул нос.

      Он начал рассыпаться в комплиментах, заигрывать, предлагать ей свои долбаные экскурсии по кампусу, глядя на неё так, будто она была самой обычной американской студенткой, которая только что приехала за светлым будущим. Какая же слепота. Он смотрел на неё с такой легкой, ничем не обремененной наглостью, словно имел на это хоть капельцу прав.

      Вся та ревность, которую я старательно, до кровавых следов на зубах душил в себе с самого утра, выплеснулась наружу чистым, концентрированным ядом.

      Меня накрыло наотмашь. Я сделал резкий шаг вперед, вторгаясь в их личное пространство, и навис над этой проклятой стойкой. Мое тело буквально заблокировало для него любой обзор, заслоняя её широкими плечами. В жилах закипала первобытная, дикая злость, от которой в ушах стоял отчетливый гул.

      Этот щегол не знал ничего. Он понятия не имел, что Леа — не просто новенькая девчонка в кампусе, а детонирующий снаряд, центр того ядерного взрыва, который уже готовился разнести в щепки всю нашу жизнь, наш прогнивший особняк, наши фальшивые статусы и всё наше хрупкое существование. Меня бесило в нем всё: его гладкая самоуверенная рожа, его студенческий энтузиазм, его голос. Больше всего на свете меня выворачивало от мысли, что этот придурок посмел смотреть на неё с таким выражением лица, пытаясь присвоить, заговорить, затащить в свой безопасный мир то, к чему я сам боялся прикасаться.

      Я ведь не смел к ней подойти по-настоящему, сдерживая себя из последних сил, чтобы не сгореть в этом огне окончательно и не сжечь её дотла. А тут какой-то сопляк со значком деканата решил поиграть в обаяние.

      Когда я прошипел ему в лицо те слова, заставляя его бледнеть и вжиматься в стул, я чувствовал себя последним психопатом. Но остановиться уже не мог. Мне нужно было, чтобы этот парень задохнулся от страха, чтобы он физически ощутил: еще один взгляд в её сторону — и от него не останется мокрого места. Я выбивал из него почву из-под ног не из-за дурного характера, а потому что сама мысль о том, что кто-то другой может претендовать на неё хоть на секунду, вплавляла под кожу раскаленное клеймо собственнической ярости.

      Когда мы вернулись в машину, меня накрыло с головой.

      Я сорвался на крик, выплескивая всю ту скопившуюся панику, бессилие и ярость, которые душили меня изнутри. Мне казалось, что если я не заору, не выжгу этот воздух воплем, то просто сойду с ума прямо здесь, на раскаленной обочине. Но настоящий, сокрушительный удар под дых ждал меня впереди.

      Когда мои пальцы нащупали в её холщовой сумке шуршащий пакет и я выхватил на свет тот чёрный кружевной комплект, внутри меня с оглушительным треском обрушился последний бастион.

      Я замер, уставившись на эту невесомую, порочную ткань в своих грубых, забитых татуировками руках. Она выглядела на моих ладонях чужеродно, преступно, как раскаленный уголь. Земля уходила из-под ног. В голове зазвенело.

      Осознание того, зачем она это купила, выбивало из меня весь воздух до последней капли. Мысль о том, что её мысли, её тело, её скрытые желания могут предназначаться кому-то другому — какому-нибудь очередному университетскому ублюдку вроде того щегла в деканате, — резала по живому острее битого стекла. Но еще сильнее, до панического ужаса, меня пугало другое: а что, если это предназначалось мне? От этой догадки внизу живота, в паху, внезапно сладко и тягуче потянуло, заставляя кровь запульсировать в висках с дикой, животной силой.

      Я подался вперед, прижимаясь к ней ближе, вдыхая чистый, сводящий с ума запах её кожи, который смешивался с запахом раскаленного салона. Меня выворачивало наизнанку от ненависти к самому себе. Я был заложником собственного гниющего прошлого, разваливающегося на куски брака и этого больного, разрушительного притяжения, от которого не было спасения.

      — Надень это, — сорвалось с моих губ прежде, чем я успел приказать себе заткнуться.

      Нахера вообще я это сказал?

      Слова прозвучали хрипло, выжжено, повиснув в тесном пространстве машины тяжелым ультиматумом. Я сам испугался того, насколько властно и отчаянно это прозвучало. Я бросал ей вызов, загоняя нас обоих в ловушку, из которой не было выхода.

      Но стоило мне представить, как этот чёрный шёлк ляжет на её кожу, как она затянет эти ремешки, подчиняясь моим словам, в паху снова неприятно и сладко заныло, требуя продолжения. Мое тело уже приняло решение за нас обоих.

      Глядя в её расширенные от шока, испуга и клокочущего гнева глаза, я уже точно знал: сегодняшний вечер в Малибу сожрет нас обоих дотла. И как бы я ни пытался оттолкнуть её грубыми окриками, делая вид, что мне плевать, — пути назад больше не существовало. Я сам сжег за нами все мосты.

Вся эта чертова вечеринка в Малибу была похожа на парад лицемерия, вывернутый наизнанку. Воздух здесь, на обрыве над океаном, казался густым от фальши: он падал на кожу смесью дорогих французских духов, едкого дыма элитных сигар, озоном от соленых волн и липким, удушливым страхом. Страхом перед вспышками камер, перед заголовками завтрашних таблоидов, перед падением акций и разоблачением. Светские сплетни текли рекой под стеклянный, издевательский звон хрустальных бокалов с шампанским. Наемные улыбки инвесторов и продюсеров сияли так ярко, что от них слепило глаза — идеальные, выученные оскалы людей, готовых перегрызть друг другу глотки за спиной.
Но мне было глубоко, ослепительно плевать на всех этих гостей. На этот картонный праздник жизни, на продюсеров, на прессу.
Мой личный ад начался ровно за секунду до того, как в поле моего зрения появилась Риа.
Она плыла сквозь толпу в своем ослепительном, сияющем серебряном платье, которое облегало её точеное тело так плотно, будто было второй кожей. Идеальная. Холодная, как айсберг, оторванный от антарктического шельфа. Настоящая супермодель, сошедшая с обложки очередного глянцевого журнала, чье отфотошопленное лицо украшало каждый второй билборд от Сан-Франциско до Сан-Диего.
Наш сегодняшний публичный «выход» был не просто появлением в свете. Это был тщательно срежиссированный, от репетиции до каждого вздоха, спектакль. Каждое движение было вшито в жесткие кабальные пункты нашего брачного контракта, составленного дорогими адвокатами. Цель была одна — создать иллюзию благополучной семьи, пустить пыль в глаза инвесторам и отвлечь алчные стаи папарацци от нашего трещащего по швам, сгнившего дотла брака. Я должен был сыграть свою роль. Должен был быть любящим, заботливым мужем.
Внутри меня всё сжималось от глухого, ожесточенного отвращения.
Когда она приблизилась, грациозная и неприступная, я натянул на лицо привычную маску, действуя на чистых рефлексах. Сделал шаг навстречу, заставил себя сократить дистанцию и механически, по выверенной годами привычке, прижался губами к её надушенной, идеальной щеке. Для камер это выглядело как нежный жест супружеской преданности. Вспышки фотоаппаратов за спиной репортеров застрочили с частотой пулемета, фиксируя «идиллию».
Но вспышки выхватывали лишь фасад.
Пока объективы ловили нашу фальшивую нежность, Риа даже не соизволила изменить выражение лица для публики — она знала, как держать ракурс. Но сквозь зубы, едва шевеля накрашенными губами, она тихо процедила мне прямо в ухо, оттирая фальшь холодным голосом: — Не смей сегодня лажать, Каулитц, или я уничтожу тебя в суде. Оставь свои запои и свои истерики для других мест.
Я лишь криво, с издевкой усмехнулся в ответ, чувствуя, как от этого фарса, от этого театрального дерьма сводит скулы так, что больно жевать. Между нами — на расстоянии вытянутой руки, на которой мы застыли для красивого кадра — царил ледяной, абсолютный, убийственный холод. Мы были двумя банкротами, которые отчаянно пытались делать вид, что у нас еще остались деньги.
И в этот самый момент, пока Риа продолжала натягивать для прессы свою голливудскую улыбку, мой взгляд случайно скользнул в сторону. Туда, где стояла Леа.
И весь этот гребаный мир со всеми его контрактами, глянцем и лицемерными улыбками мгновенно перестал для меня существовать.

      Она стояла там, в своем изумрудном платье с открытой спиной, зажатая между этим гребаным Биллом и остальным миром.

      Внутри меня всё сжалось в тугой, болезненный, раскаленный узел. Я видел, как её тонкие пальцы судорожно, до белизны в костяшках, сжимают ножку бокала, видел, как подрагивают её лопатки и хрупкие плечи от скрываемого, едва сдерживаемого напряжения. Мой взгляд, направленный на нее сквозь толпу, был внешне ледяным, отстраненным и совершенно чужим — я играл на камеру, черт бы ее побрал, отрабатывая номер перед объективами. Но под этой толстой маской безразличия меня сжигала изнутри дикая, животная, удушающая ревность, грозящая прорваться наружу прямо здесь, на глазах у всей этой шоблы.

      Когда Билл наконец отвлекся на Риа, обмениваясь с ней дежурными любезностями, а мы с Леа на долю секунды оказались в слепой «мертвой зоне», скрытые от объективов чужими спинами, меня будто ударило высоковольтным разрядом.

      Я сорвался с места раньше, чем успел подумать. Сделал решительный полшага назад, вплотную прижимаясь к ее обнаженной спине.

      Тонкий, невесомый шелк её платья абсолютно не защищал от живого, обжигающего тепла её кожи. Я кожей, каждым нервом чувствовал каждый дюйм её близости, жадно вдыхал этот сводящий с ума, въевшийся под кожу запах её духов вперемешку с прохладным океанским бризом, и понимал, что просто не могу остановиться. Мой хриплый шепот, сорвавшийся с губ, был пропитан ядом, отчаянием и собственнической болью:

      — Зеленый цвет чертовски шел моей постели, замухрышка… Но черное кружево под ним… делает тебя настоящей грешницей. Ты ведь надела его для меня, правда?

      Нахера? Какого черта я вообще это ляпнул?!

      Мысль резанула мозг раскаленным лезвием прямо в ту секунду, когда слова уже слетели с языка. Зачем я снова провоцирую, зачем наступаю на горло нам обоим, выставляя себя последним отморозком? Внутри всё похолодело от липкого, панического ужаса: надеюсь, она не начнет меня бояться? Надеюсь, в её глазах не промелькнуло то глухое отвращение, с которым смотрят на насильников и тех, кто переходит черту. Мысль о том, что она может подумать, будто я просто распускаю руки и домогаюсь её наплевав на её волю, ударила под дых сильнее любого кулака. Меня затошнило от собственной дурости. Я же не психопат с улицы, но рядом с ней все защитные механизмы летели к чертям, превращая меня в зверя, который не умеет по-другому метить свою территорию.

      Я видел в отражении витрин и зеркал, как багровая краска заливает её шею и уши, как белеют её пальцы. Меня пугало до дрожи в коленках то, с какой невероятной, пугающей легкостью эта девчонка выбивала меня из колеи, заставляя терять над собой контроль.

      И всё же, несмотря на этот внутренний страх облажаться окончательно, чертову руку уже было не остановить. Когда мои пальцы на секунду легли на её обнаженную спину — прямо туда, где заканчивался вырез изумрудного шёлка, — я нарочно, с больной одержимостью потянул ткань вниз. Мне нужно было физически почувствовать тугую упругость тех самых кружевных ремешков, которые я заставил её надеть утром.

      Я сам едва не задохнулся от этого прикосновения. Это был чистый ожог, от которого в паху заныло с такой силой, что в глазах на секунду потемнело.

      Риа рядом со мной на мгновение замерла. Я боковым зрением, через линзы камер, уловил, как её безупречное, кукольное лицо превратилось в застывшую маску злой, горькой, ядовитой брезгливости. Она слишком хорошо меня знала — даже лучше, чем я сам. Она с первого взгляда увидела то, что я пытался скрыть: этот дикий, безумный, сжигающий всё дотла огонь в моих глазах никогда, ни на секунду не предназначался ей. За годы брака она не получила от меня и сотой доли той страсти, с которой я сейчас смотрел на спину этой девчонки.

      Но на камеру супермодель лишь изящно, с ледяным презрением поправила бриллиантовый браслет на запястье, предпочитая сделать вид, что ничего не замечает, и продолжая играть роль идеальной жены до самого конца этого гребаного спектакля.

      А потом вмешался Билл.

      Его показательно защитнический тон, его тяжелая рука на её плечах, его длинные пальцы, демонстративно сжимающие ту самую золотую цепочку с кулоном-папоротником, — всё это поднимало во мне волну первобытной, слепой ярости. Он так усердно играл в рыцаря в сияющих доспехах. Он искренне думал, что спасает её от меня, от моего безумия, от моей темноты. Идиот. Самовлюбленный, слепой идиот. Он даже не понимал, что спасать уже поздно, что мы все трое уже давно сорвались с обрыва и летим в чертову пропасть, а он просто продолжает отчаянно махать руками в воздухе.

      Когда Леа взорвалась — когда она с яростью сорвала его руку со своего плеча, резко развернулась, выхватила с подноса этот гребаный коктейль с ядовито-неоново-зеленой жидкостью и осушила его в пару жадных, обжигающих глотков, — внутри меня что-то оглушительно оборвалось.

      На секунду меня окатило волной чистого, ослепительного, темного восхищения. Черт, да она только что показала зубы нам обоим! Разорвала к чертям этот удушающий шаблон приторной правильности, в который Билл так старательно пытался её закатать. Она не испугалась. Она врезалась в этот вечер лицом вперед, ломая все правила.

      Потом был этот бар на краю обрыва.

      Я стоял в глубокой тени мраморной колонны, сгорая изнутри от ядовитой ревности, и наблюдал, как Билл снова подбирается к ней, снова пытается окружить своей удушающей, правильной заботой, мягко уводя прочь от толпы. Я не подошел. Руки сами сжимались в кулаки в карманах брюк, зубы скрипели от напряжения, но я стоял на месте и ждал. Я уже нутром чувствовал, что в этой гребаной битве мы оба давно проиграли.

      В машине на обратном пути воздух в салоне звенел от наэлектризованного до предела напряжения. «Додж» бесшумно мчался по ночному Тихоокеанскому шоссе, разрезая фарами густую тьму. Я сидел слева, физически ощущая каждый сантиметр тесного пространства между нами, и молчал, сжавшись в пружину, пока алкоголь быстро и неотвратимо развязывал Леа язык.

      Когда она повернулась к Биллу и начала резать правду-матку про его «золотые цепи» и фальшивую безопасность, я не выдержал. Из груди вырвался короткий, ядовитый, сорванный смешок.

      — Вот видишь, братец, — прорычал я низким, вибрирующим голосом, вкладывая в каждое слово накопившийся яд. — Твоя «нормальность» её не устраивает. Даже в пьяном виде она понимает, что твоя забота — это просто сладкая ложь.

      Она резко развернулась ко мне. Её лицо оказалось в паре сантиметров от моего. Горячее, сбитое дыхание, густо замешанное на аромате дорогого алкоголя и её естественного, сводящего с ума запаха, ударило в меня наотмашь, лишая кислорода.

      — А ты… — выдохнула она, вперив в меня расширенные, полные пьяной отваги глаза. — Ты вообще молчи. Ты не заботишься, Том. Ты просто… ты хочешь, чтобы всё вокруг горело, потому что сам давно превратился в пепел. Тебе нужно, чтобы я была такой же сломанной, как ты, чтобы тебе не было так одиноко в твоей темноте.

      Её слова ударили меня сильнее любой пощечины, тяжелее любого удара под дых.
Внутри меня всё рухнуло, рассыпаясь в пыль. На секунду мир вокруг перестал существовать. Она была абсолютно права. До острой боли, до скрежета в зубах, до спазма в горле права. Я смотрел на её приоткрытые губы, на её дрожащие ресницы, на эти глаза, видевшие меня насквозь, и чувствовал, как меня разрывает на куски изнутри.

      И именно в этот момент, в этой звенящей тишине салона, меня накрыл настоящий, липкий ужас.

      До меня вдруг дошло — со страшной, неоспоримой ясностью. Это было уже не просто наваждение, не просто больное мужское помешательство или желание забрать чужое. Я попался.

      Эта девчонка мне понравилась. Черт бы её побрал, она мне понравилась.

      Не просто зацепила своей дерзостью, не просто взбудоражила кровь. Я чувствовал к ней нечто такое глубокое, разрушительное и всепоглощающее, от чего у меня закладывало уши. Это чувство пугало меня до холодного пота на спине, потому что я знал: я привязываюсь к ней так сильно, что теперь она сможет уничтожить меня одним движением пальца. Я влип по самые гланды.

      Билл рядом пытался успокоить её, но она лишь резко оттолкнула нас обоих, зажмурилась и откинулась на спинку сиденья, отгораживаясь от всего мира.

      Машина неслась в ночную бездну, а я сидел неподвижно, леденея от осознания собственных чувств и сгорая в том самом пламени, которое мы сами же и разожгли.

      Возврата назад больше не было.