Семейные узы

  Калифорнийское солнце упрямо пробивалось сквозь ламели плотных жалюзи моей спальни, разрезая пространство комнаты на ровные, ослепительно-белые полосы. В этих лучах лениво кружились пылинки, подчеркивая стерильную, почти музейную чистоту интерьера, который Билл кропотливо создавал для меня, стремясь окружить уютом, но невольно превратив всё в «золотую клетку». Я проснулась с тяжелой, свинцовой головой. В висках пульсировала одна-единственная мысль: мне нужно вырваться. Хотя бы на пару часов. Сбежать из этого дизайнерского особняка, где каждый предмет интерьера был выверен до миллиметра, а воздух казался пропитанным не столько тайнами, сколько гипертрофированной опекой моих братьев.

      Сегодня был важный день: в деканате Калифорнийского университета меня ждали оригиналы документов и новенький студенческий билет. Мой маленький, но такой значимый пропуск в ту «нормальную», независимую жизнь, ради которой я и решилась на переезд в Лос-Анджелес. Жизнь, полную лекций, гула студенческих столовых и беспорядка библиотечных залов, а не этот отлакированный кокон, в котором меня пытались уберечь от всего мира.

      Я одевалась максимально быстро, стараясь не издавать ни звука. Никакого шелка или дизайнерских новинок, которые Билл регулярно заказывал для меня, — я выбрала свои самые простые джинсы и обычную белую хлопковую футболку. На ноги натянула привычные, слегка потертые кеды, которые были моим единственным якорем в этой новой реальности. На шею привычным жестом накинула цепочку с папоротником, но упрямо заправила кулон под футболку, пряча его ближе к сердцу — не от братьев, а скорее от собственной неуверенности. На дно плотной холщовой сумки я, на всякий случай, переложила пакет из бутика, чувствуя себя заговорщицей.

      Спускаясь по монументальной лестнице, я чувствовала себя как вор в собственном доме. Особняк казался вымершим, окутанным сонной прохладой от постоянно работающих кондиционеров. На гладком мраморном острове кухни лежала записка от Билла.

      Его размашистый, безупречно каллиграфический почерк дышал спокойствием:

      «Уехал на утреннее телеинтервью, буду к обеду. Отдыхай, малышка, вечером нас ждет особенное событие! Б.»

      Билл всегда был таким — даже уходя по делам, он оставлял мне заботу, упакованную в слова. Облегченно, со свистом выдохнув, я скользнула к стеклянным дверям, ведущим на задний двор. Гравий под кедами тихо шуршал. На ходу я вытащила телефон — мобильное приложение показывало, что вызванное такси будет у ворот через три минуты. Свобода была совсем близко.

      Но дойти до ворот я не успела.

      Тишину сонной подъездной аллеи, окруженной идеально подстриженными пальмами, внезапно разорвал оглушительный, утробный рык мощного мотора. Черный матовый Dodge Charger с хищным ревом затормозил прямо передо мной, подняв небольшое облако сухой калифорнийской пыли. Стекло со стороны водителя медленно опустилось, и из глухой темноты салона на меня воззрились непроницаемо-черные очки Тома. Из открытого окна тут же потянуло плотным, горьким запахом дорогого табака и прохладой кондиционера.

      — И куда это мы намылились в такую рань, замухрышка? — лениво поинтересовался он, даже не сняв очки. Из угла его губ струился тонкий сизый дымок.

      На нём была простая черная футболка, подчеркивающая широкие плечи и открывающая забитые татуировками руки. Длинные волосы были небрежно перехвачены резинкой, а несколько прядей выбились, обрамляя ухоженную бороду. Этот суровый вид — смесь небрежности и тяжелой маскулинности — был его фирменным стилем, которым он так любил подчеркивать свою «непохожесть» на Билла.

      — В кампус. Мне нужно забрать документы, — я остановилась как вкопанная, инстинктивно перехватив холщовую сумку обеими руками. — Я вызвала такси, оно сейчас приедет.

      Том издал короткий, сухой смешок, больше похожий на рык, заглушил мотор и неторопливо вылез из машины. Он казался огромным. В утреннем свете его фигура полностью закрыла от меня солнце, погрузив в прохладную тень.

      — Отменяй свое такси, — скомандовал он, подступая на шаг ближе. — Билл устроит мне допрос с пристрастием, если узнает, что его «драгоценная сестренка» разгуливает по Лос-Анджелесу в одиночку. Садись в машину.

      — Я не маленькая девочка, Том, я могу доехать сама! — во мне вскипело упрямое сопротивление. Его привычка контролировать каждый мой шаг под видом «заботы» начинала утомлять. Я сделала шаг назад, собираясь обойти его, но он среагировал молниеносно.

      Он перегородил мне путь, насмешливо выгнув бровь, хотя очков я видеть не могла. Его поза была расслабленной, но в глазах читался типичный задиристый азарт — он просто наслаждался тем, что сорвал мой маленький план побега.

      — Послушай, Леа, — в его голосе прозвучало занудное наставление, от которого зубы сводило. — Ты даже не представляешь, сколько вокруг идиотов, которые мечтают поживиться за счет такой наивной «студентки», как ты. Я не собираюсь тратить день на то, чтобы потом вытаскивать тебя из какой-нибудь передряги только потому, что ты решила поиграть в независимость. Билл бы уже давно устроил тебе лекцию на час о безопасности, так что считай, что тебе повезло, что сейчас здесь я.

      Он демонстративно посмотрел на часы.

      — Либо ты садишься в машину прямо сейчас, и мы доезжаем за пятнадцать минут, либо я звоню Биллу, и он лично приедет, чтобы устроить тебе «сопровождение» с охраной. Выбирай, какой уровень опеки тебе ближе.

      Он был невыносим. Зануда, который прикрывал свое желание командовать мнимой безопасностью. Но я знала: если он не отступит, он действительно будет стоять здесь, пока я не сдамся.

      — Ты просто хочешь испортить мне утро, — бросила я, чувствуя, как внутри закипает злость.

      — Я хочу, чтобы ты доехала до места целой и невредимой, — он развел руками с видом «святой невинности», хотя уголки его губ предательски дернулись в усмешке. — Садись. И не делай вид, что я — самый страшный монстр в этом городе. Просто зануда с машиной, которая довезет тебя быстрее, чем какой-нибудь случайный таксист.

      Я сжала зубы, понимая, что проиграла этот раунд. Том, видя мою капитуляцию, небрежно открыл передо мной пассажирскую дверь, и этот жест — такой по-киношному джентльменский, но пропитанный его издевкой — выбесил меня еще больше. Он явно праздновал маленькую победу над моей свободой.

      Поездка в университет превратилась в изощренную психологическую пытку. Кожаный салон Dodge Charger был тесным, замкнутым пространством, до краев наполненным его удушающим присутствием. Том вел машину агрессивно, с каким-то мрачным удовольствием: он резко бросал тяжелый автомобиль из ряда в ряд на залитой солнцем автостраде, заставляя низкопрофильные шины с визгом вгрызаться в дорожное полотно, и без предупреждения бил по тормозам, лишь усиливая мою нервозность.

      Он не проронил ни слова. Том просто молча курил одну сигарету за другой, стряхивая пепел в узкую щель полуоткрытого окна, пока тяжелые басы хип-хоп трека из динамиков буквально физически вибрировали у меня в грудной клетке, заглушая мои попытки выровнять дыхание.

      Я вцепилась в край сумки, до боли сжимая пальцы, и упорно смотрела в боковое стекло на пролетающие мимо зеленые пальмы, роскошные виллы и яркие рекламные щиты. Но периферийным зрением я неотрывно видела его профиль: жесткую, как обрубленную линию челюсти, темную щетину, татуированные пальцы, которые уверенно, до побеления суставов, сжимали руль.

      Между нами стояло глухое, звенящее молчание. Это было классическое противостояние: его демонстративное равнодушие, смешанное с тихой агрессией задиры, против моего сжатого до предела упрямства. Мы оба делали вид, что между нами ничего не происходит, но это отрицание было настолько натянутым, что воздух в салоне казался взрывоопасным.

      От каждого его резкого движения у меня перехватывало дыхание. Я чувствовала себя мышью, зажатой в клетке с хищником, который даже не удостаивал меня взглядом, но при этом полностью контролировал мое пространство.

      Наконец, Том с хриплым звуком вдавил кнопку прикуривателя, хотя прошло всего несколько минут с момента прошлой сигареты. Он медленно повернул голову, и даже через темные стекла очков я почувствовала, как он окинул меня коротким, холодным взглядом, оценивающим мой страх.

      — Тебе плохо? — его голос прозвучал с нарочитой, издевательской заботой, от которой внутри все похолодело. — Билл будет очень расстроен, если узнает, что его принцессу укачало в моей машине. Может, мне стоит сбавить скорость, чтобы ты не расплакалась?

      Он намеренно поддел меня, зная, что я не отвечу, и эта его задиристая манера — переводить любую ситуацию в плоскость моей слабости — выбешивала сильнее, чем сама сумасшедшая езда. Я лишь плотнее сжала челюсти, отказываясь доставлять ему удовольствие своим ответом. Том усмехнулся и снова вдавил педаль газа в пол, окончательно превращая эту поездку в пытку.

      Кампус университета встретил нас волной шума, беззаботного смеха и предвкушением той самой новой жизни, ради которой я проделала такой путь. Здесь всё было настоящим: студенты с яркими рюкзаками, лениво расположившиеся на зеленой траве, старые кирпичные корпуса, увитые диким плющом, и этот особенный, ни с чем не сравнимый запах свободы. Я почувствовала, как с плеч спадает тяжелый груз, едва мои кеды коснулись асфальта.

      — Жди здесь, я быстро, — бросила я Тому, надеясь оставить его у машины и хотя бы на полчаса глотнуть этой нормальности без его едких комментариев.

      — Ну уж нет, — цинично отозвался он, с глухим, тяжелым стуком захлопывая дверь «Доджа». Длинные пряди выбились из его хвоста, падая на лицо, и он небрежно, с раздраженной гримасой откинул их назад. — Я пойду с тобой. Хочу посмотреть на твою «нормальную» жизнь, пока ты не умудрилась заблудиться в трех корпусах.

      Он шел рядом, чуть позади, словно огромная, мрачная грозовая туча. На фоне ярких, улыбающихся американских студентов в худи и шортах Том со своей бородой, суровым, сосредоточенным лицом и повадками дикого зверя выглядел как пришелец из другого, безжалостного мира. Студенты инстинктивно уступали ему дорогу, испуганно косясь на его тяжелый, сканирующий взгляд, которым он одаривал любого, кто осмеливался посмотреть на меня чуть дольше положенного.

      В главном холле деканата было людно. Пахло кофе, старой бумагой и дешевым парфюмом. Я встала в очередь к столу регистрации. Напротив меня за стойкой сидел симпатичный парень-куратор, судя по бейджу, старшекурсник по имени Крис. У него были растрепанные светлые волосы, открытая, белозубая улыбка и тот самый теплый, дружелюбный взгляд, который так сильно контрастировал с атмосферой особняка Каулитц.

      — Привет! О, Леа Каулитц? Из Германии? — Крис искренне просиял, принимая мои бланки, и его глаза загорелись явным интересом. — Добро пожаловать в Лос-Анджелес. Слушай, у тебя просто отличные баллы. Если хочешь, я могу показать тебе тут всё, провести экскурсию по кампусу, показать библиотеку и лучшие кофейни в округе? Нам как раз нужны такие красивые девчонки в студенческий совет.

      Его голос был мягким, легким, и я уже собиралась улыбнуться в ответ, впервые за долгое время чувствуя себя обычной девушкой, с которой просто флиртуют, а не ценным экспонатом в чьей-то коллекции. Но я не успела даже вдохнуть.

      За моей спиной буквально материализовался Том. Он сделал резкий шаг вперед, вторгаясь в мое личное пространство, и я спиной почувствовала жесткую ткань его футболки и обжигающий жар его тела. Он оперся тяжелыми, широкими ладонями о мраморную стойку, нависая над Крисом и полностью, грубо перекрывая меня собой, словно заявляя свои права на всю площадь вокруг. Его мощная фигура накрыла нас обоих своей тенью.

      — Ей не нужны экскурсии, приятель, — процедил Том.

      Его голос прозвучал тихо, почти шепотом, но в этой хрипоте было столько леденящей, первобытной угрозы, что улыбка Криса мгновенно застыла, а затем болезненно сползла с лица. Парень буквально вжался в спинку стула, явно не ожидая встретить такой концентрированный яд.

      — Оформи документы, выдай карту и завали пасть, — добавил Том, не отрывая тяжелого, пристального взгляда от куратора. Он даже не смотрел на меня, но его присутствие ощущалось как натянутая до предела пружина.

      — Эй, чувак, я просто… — Крис побледнел, глядя на татуированные предплечья Тома и его глаза, которые сейчас казались черными провалами, обещавшими быстрые и жестокие проблемы.

      Вокруг нас на мгновение затихли другие голоса; студенты, стоявшие в очереди, поспешно отступили на шаг, почувствовав исходящую от Тома волну агрессии.

      — Том, прекрати! Что ты творишь?! — прошипела я, вспыхнув от дикого стыда и злости. Мои щеки горели. Я попыталась изо всех сил оттолкнуть его локтем в грудь, но он даже не пошевелился, оставаясь незыблемым и твердым, как скала. От него пахло чистой, агрессивной ревностью, которую он пытался спрятать за фасадом «старшего брата-зануды».

      Он и бровью не повел, полностью проигнорировав мой выпад. Его рука, покоящаяся на стойке, лишь чуть сильнее сжала край мрамора, выдавая раздражение.

      — Документы. Живо, — повторил он, словно давая парню последний шанс, прежде чем тот пожалеет о самом факте своего рождения.

      Дрожащими пальцами Крис протянул мне пластиковую карту студенческого и плотную папку. Я выхватила их, готовая провалиться сквозь землю от позора.

      — Мы уходим, — отрезала я, развернувшись и быстрыми, почти бегущими шагами направилась к выходу.

      Том последовал за мной, и я чувствовала его взгляд на своей спине — тяжелый, липкий, наполненный тем самым странным собственничеством, которое он так неуклюже прикрывал своими задиристыми нападками. Он не догонял, шел чуть поодаль, но его размеренные, уверенные шаги эхом отдавались у меня в ушах, напоминая о том, что эта свобода была лишь декорацией, которую он в любой момент мог сдернуть с театральных подмостков моей жизни.

      Мы дошли до Charger в полном, звенящем молчании. Каждый мой шаг по раскаленному асфальту отдавался в висках пульсирующей болью, а в груди клокотало нечто тяжелое и удушающее. Едва я с силой захлопнула тяжелую дверь, как повернулась к нему, с трудом сглатывая жгучий ком в горле, в котором смешались слезы обиды и яростная, почти животная потребность защитить свое право на жизнь.

      — Зачем ты это сделал?! Зачем ты всё испортил?! — мой голос сорвался на крик, переходящий в хрип. — Я просто хотела быть нормальной! Хотя бы на час! А ты… ты ведешь себя как гребаный, дикий психопат!

      Том не ответил. Вместо этого он с рычащим звуком включил передачу, и Charger рванул с места так резко, что меня вдавило в кожаное кресло, выбивая воздух из легких. Карта кампуса, вылетевшая из рук, безвольно сползла на коврик под сиденьем. Его руки, сжимавшие руль, были напряжены до предела: вены на предплечьях вздулись, а пальцы подрагивали, выдавая ту самую внутреннюю бурю, которую он так тщетно пытался скрыть за маской холодного безразличия.

      — Нормальной?! — рявкнул он внезапно. Этот звук, больше похожий на рык раненого зверя, ударил по барабанным перепонкам. Он с силой врезал ладонью по кожаному ободу руля. Маска «старшего брата-зануды» рухнула, обнажая пугающую, первобытную ярость, в которой сквозила отчетливая, почти параноидальная паника. — Ты носишь фамилию Каулитц, Леа! Забудь об этом слове. Любой ублюдок в этом городе, который посмеет смотреть на тебя так, как тот щегол, пожалеет, что родился. Ты — моя забота. Поняла?!

      Он резко крутанул руль, и машина, взвизгнув резиной, съехала на пыльную каменистую обочину, заставляя нас обоих качнуться вперед. Двигатель заглох, но тишина, наступившая в салоне, была еще тяжелее, чем рык мотора. Том тяжело и прерывисто дышал, его грудь вздымалась. Взгляд его — темный, лихорадочный — вдруг упал вниз, на мою сумку, из которой выглядывал край черного матового пакета.

      Он выхватил его с пугающей скоростью. Стоило ему развернуть надорванную бумагу, как его хищная, издевательская усмешка на мгновение замерла. Он выудил на свет тончайшее, почти невесомое черное кружево. Его пальцы, привыкшие к грубой работе, к гитарным струнам и металлу, сейчас едва касались этой нежной нити, и эта неожиданная, почти благоговейная аккуратность выглядела пугающе кощунственно на фоне его сурового, заросшего бородой лица.

      — Надо же… — прохрипел он. Голос его стал низким, глубоким, как рокот перед бурей. — Для кого это, Леа? Для того придурка из университета? Или ты примеряла это, мечтая, что кто-то другой увидит… как это сидит на тебе?

      Он резко развернулся ко мне, и я увидела в его глазах не просто ревность. Там был настоящий, почти первобытный ужас перед тем, что он чувствовал. Это не была простая страсть. Это было чувство, которое он ненавидел, которое он запрещал себе испытывать, вспоминая ту, другую, ту, что осталась в его памяти как болезненная, кровоточащая рана. Он смотрел на меня, и в его расширенных зрачках читалось полное непонимание того, почему я — его сестра — вдруг стала центром его разрушенного мира.

      — Отдай! — я попыталась вырвать кружево, подавшись вперед. Но Том не сдвинулся. В этом рывке моя футболка предательски задралась, обнажив узкую полоску бледной кожи на животе.

      Взгляд Тома мгновенно переместился туда. Он замер. Его зрачки расширились, поглощая радужку, а дыхание сбилось, превращаясь в тяжелые, рваные вдохи. Он выглядел как человек, который стоит на краю пропасти и знает, что сейчас сделает шаг. Его лицо оказалось в опасной близости от моего; я чувствовала исходящий от него жар, запах дорогого табака, терпкого парфюма и той самой «тьмы», которая была его единственной защитой от реальности.

      — Не отдам, — выдохнул он, едва касаясь губами моего виска. — Вечером в Малибу ты наденешь свое изумрудное платье. И я хочу знать, что под ним — именно это.

      Он прижался лбом к моей коже, и в этом жесте на секунду проступила пугающая, почти болезненная искренность. Но уже через мгновение он отстранился, снова надевая маску жестокого тирана.

      — Будешь пай-девочкой для камер прессы и для Билла. Но помнить ты будешь обо мне. Каждую чертову секунду, когда этот шелк будет тереться о твою кожу. Это будет наш маленький секрет.

      Он швырнул пакет мне на колени, резко включил передачу и ударил по газу, вминая нас в сиденья. Пальцы, сжимавшие руль, побелели до такой степени, что казались костяными. Он был в ярости от собственного желания, в ярости от того, что его память о прошлом делает этот голод «грязным», но он ничего не мог с собой поделать. Он был растерян, и эта его потерянность, его неспособность совладать со своей тьмой, делала его сейчас опаснее, чем когда-либо.

      Вечер наступил с пугающей скоростью, словно сама судьба торопила неизбежную катастрофу. Особняк Билла превратился в безумный, суетливый муравейник: стилисты сновали из комнаты в комнату, в воздухе висели облака дорогого лака, пудры и тяжелых селективных духов.

      Билл вернулся с интервью в приподнятом, почти мальчишеском настроении. Он порхал по гостиной в своем эксцентричном наряде, раздавал последние указания и был искренне, слепо уверен, что всё в нашей «семье» идет идеально. Когда он мимоходом узнал, что Том возил меня в кампус, Билл просиял той самой теплой, согревающей улыбкой, от которой у меня внутри всё сжалось.

      — Надо же, Том проявляет такую заботу, — мягко заметил он, на секунду отвлекшись от телефона и погладив меня по плечу с привычной, братской нежностью. — Я так рад, что вы ладите, малышка. Мне спокойнее, когда вы присматриваете друг за другом.

      Его доброта была почти осязаемой, но она пугала меня до дрожи. Билл искренне верил в наш идиллический союз, не подозревая, какие штормы бушуют в голове у его брата. Или это была не слепота? Может, это была та самая непоколебимая, почти пугающая уверенность человека, который привык, что всё в этом мире подчиняется его воле, включая нас с Томом?

      Когда стилисты наконец ушли, оставив меня в тишине просторной зеркальной примерочной, руки у меня крупно дрожали. На бархатном пуфике лежал тот самый черный кружевной комплект — как притаившаяся в полумраке ядовитая змея. Я кусала губы до крови, глядя в свое отражение. Здравый смысл кричал: «Надень обычное белье! Не подчиняйся Тому, не играй в его грязные игры!» Но глубоко под кожей, после унижения в деканате и удушающей, липкой опеки Билла, во мне проснулось дикое, темное, почти безумное желание бунта. Мне хотелось разрушить этот идеальный фасад, пропитанный их вниманием и контролем.

      Я надела черное кружево. Оно легло на тело как невидимое, горячее запретное клеймо. Каждый миллиметр ткани казался осязаемым, дразнящим, вызывающим. Сверху на плечи прохладным, тяжелым водопадом скользнул изумрудный шелк платья, сшитого по эскизам Билла. Глубокий вырез, полностью открытая спина — я выглядела как идеальная иллюстрация голливудской мечты.

      На шею, дрожащими пальцами, я повесила цепочку с папоротником. Золотой кулон холодил ключицы, напоминая о прикосновении Тома в машине. Это был мой скрытый, молчаливый вызов им обоим. Пусть Билл видит свою «идеальную сестренку» в изумрудах, но под этим фасадом — под этим шелком, который будет тереться о кожу при каждом шаге — я буду знать, что принадлежу к той самой опасной зоне, которую олицетворяет Том.

      Раздался требовательный, размеренный стук в тяжелую дверь.

      — Леа? Время вышло, — голос Тома прозвучал глухо, сквозь толстое дерево. В этом звуке не было привычных издевок или задиристых колкостей — только тяжелое, почти осязаемое ожидание, от которого у меня перехватило дыхание.

      Я глубоко вдохнула, чувствуя, как кружево тесно обхватывает тело, поправила бретельку и подошла к двери. Повернув ручку, я увидела его.

      Том стоял в полумраке коридора, скрестив руки на груди. Он был в строгом черном костюме, но расстегнутый воротник рубашки и небрежно завязанный галстук выдавали его бунтарскую натуру. Его глаза, пронзительные и темные, мгновенно скользнули по моей фигуре, задерживаясь на вырезе платья, на открытых плечах, и наконец остановились на ключицах, где едва заметно поблескивал папоротник.

      Он не сказал ни слова, но его взгляд стал нестерпимо жарким. Он сделал шаг вперед, и я почувствовала запах его парфюма — смесь дорогого табака, кожи и какой-то дикой, необузданной свободы.

      — Выглядишь… — он запнулся, и на мгновение в его глазах промелькнула та самая растерянность, которую он так старательно скрывал за маской задиры. Он быстро отвел взгляд, сжав челюсти, словно подавляя в себе порыв коснуться меня здесь и сейчас. — Выглядишь как послушная девочка, Леа. Билл будет в восторге.

      Он подал мне руку, но его пальцы, когда я коснулась их, слегка дрожали.

      — Идем, — добавил он уже более жестко, восстанавливая свою привычную дистанцию. — Нас ждут камеры. И постарайся не выглядеть так, будто ты собираешься сбежать при первой же возможности. Хотя бы сегодня.

      Он вел меня к лестнице, по-хозяйски держа за локоть, и я чувствовала, как его хватка была одновременно и защитой, и захватом. Мы шли в этот блестящий мир Малибу, и я знала: этот вечер изменит всё.

      Мы приехали на закрытый голливудский арт-вечер в роскошную виллу, буквально парящую над скалистым побережьем Малибу. Гул океанского прибоя внизу переплетался с тягучими, изысканными нотами джаза, доносившимися с террасы. Вспышки сотен камер ослепляли, превращая ночь в бесконечную серию ярких, ослепительно-белых всполохов, а крики репортеров, выкрикивающих мое имя, сливались в хаотичный, оглушительный шум.

      Билл, безупречный и сияющий в своем эксклюзивном смокинге, был воплощением уверенности. Как только дверца машины открылась, он подал мне руку — жест был галантным, почти рыцарским. Оказавшись рядом, он мягко, но уверенно приобнял меня за талию, притягивая чуть ближе. В этом жесте не было грубости; скорее, это был жест защиты старшего брата, который хотел, чтобы я чувствовала себя уверенно в этом змеином логове.

      — Улыбайся, Леа, ты просто прекрасна, — негромко прошептал он, едва касаясь губами моего виска. Его голос был полон искренней гордости. — Просто держись рядом со мной, всё пройдет отлично. Ты выглядишь ослепительно.

      Он вел меня сквозь пеструю толпу голливудских воротил, моделей и знаменитостей, словно оберегая от излишне пристальных взглядов. Пахло дорогими сигарами, охлажденным шампанским и тем едва уловимым ароматом успеха, который всегда окружал Билла.

      — Это наша Леа Каулитц, — представлял он меня каждому встречному с той самой теплотой, которую может дарить только близкий человек. — Наша сестра. Она прилетела из Германии совсем недавно, и я ужасно горжусь тем, как она осваивается в этой безумной индустрии. Не правда ли, этот изумрудный цвет создан специально для неё?

      Его слова лились легко, в них не было собственничества, только желание подчеркнуть мою уникальность. Билл держал меня за талию — его ладонь была теплой, уверенной. Он чувствовал, как я напряжена, и время от времени легонько сжимал мою руку, давая понять: «Я здесь, я рядом, ты в безопасности».

      Но, несмотря на его искреннюю заботу, внутри меня росло странное чувство опустошенности. Он так ловко вписывал меня в свой идеальный мир, так красиво очерчивал границы моей роли «сестры-музы», что я начинала теряться в этом блеске. Каждый мой вздох, каждый поворот головы — всё становилось частью его безупречной постановки. Билл любил меня, это было неоспоримо, но эта любовь была такой всеобъемлющей, такой плотной, что мне казалось: сделай я шаг в сторону, и эта хрустальная картинка просто рассыплется.

      Я чувствовала себя невероятно красивой, облаченной в лучшие шелка, но при этом — фарфоровой куклой в руках художника, который так увлечен своим творением, что забывает спросить, хочет ли кукла двигаться сама.

      И в этот самый момент сквозь плотный поток гостей, словно рассекая шумный океан светской болтовни, ленивой, хищной походкой прошел Том.

      На нём был безупречно скроенный черный смокинг, но даже в классическом строгом костюме он выглядел как бунтарь и аутсайдер, случайно заглянувший на чужой праздник. Верхние пуговицы белоснежной рубашки были вызывающе расстегнуты, обнажая полоску кожи, галстук уже полностью отсутствовал, а густые русые волосы были собраны в аккуратный низкий узел, обнажающий сильную линию шеи. Со своей ухоженной бородой он выглядел порочно и невероятно дорого — как древний скандинавский король, который снизошел до этого светского сброда лишь из чувства глубокого презрения.

      Но самым страшным для меня было другое.

      Под руку с ним шла Риа. Ослепительная, всемирно известная супермодель, чье лицо смотрело с каждого второго билборда в Лос-Анджелесе. На ней было облегающее серебряное платье, напоминающее чешую, она профессионально улыбалась на камеры, но между ней и Томом на расстоянии вытянутой руки чувствовался ледяной, убийственный холод. Это был их «выход» — тщательно срежиссированный спектакль для инвесторов и прессы, призванный скрыть скандальный развод, который грозил превратить жизнь Тома в руины.

      Том скользнул по мне мимолетным взглядом. В этом взгляде не было ни капли той ярости, которую он показывал в машине. Он был холодным, безразличным, абсолютно чужим — идеальная, выверенная до миллиметра игра для камер.

      Когда их пара поравнялась с нами в VIP-зоне, Билл, как всегда искренний и доброжелательный, приподнял бокал с шампанским:

      — Том, Риа! Отлично выглядите сегодня. Вечер удался, не правда ли?

      Пока Билл отвлекся на Риа, обмениваясь с ней дежурными, вежливыми комплиментами, Том сделал едва уловимый полшага назад. В этот момент внимание репортеров переключилось на прибывшую кинозвезду, и мы на долю секунды оказались в «мертвой зоне», защищенные спиной Билла от чужих глаз.

      Я замерла, боясь вдохнуть. Тонкий, почти невесомый шелк моего платья на абсолютно обнаженной спине мгновенно уловил близкое, обжигающее тепло его тела. Я чувствовала каждый дюйм его близости, ощущала, как воздух вокруг него вибрирует от напряжения.

      Том наклонился к моему уху так низко, что его дыхание — смешанное с ароматом дорогого бурбона и табака — опалило кожу. Жесткая щетина бороды мимолетно, дразняще мазнула по чувствительной линии шеи, заставляя внутри всё сжаться в тугой, болезненный узел, а по телу пробежать предательская дрожь.

      — Зеленый цвет чертовски шел моей постели, замухрышка, — раздался у самого моего уха его едва слышный, хриплый, обжигающий шёпот. В нем не было и тени «братской» заботы — только собственничество задиры, который знал обо мне всё. — Но черное кружево под ним… делает тебя настоящей грешницей. Ты ведь надела его для меня, правда?

      Он не ждал ответа. Его голос был пропитан опасностью, той самой, от которой Билл всю жизнь пытался меня оградить.

      — Не смей смотреть на них, — добавил он тише, и в его голосе проскользнула едва уловимая нотка растерянности — он сам ненавидел то, насколько сильно эта близость выбивала его из колеи. — Смотри только на меня, когда Билл отвернется. Ты здесь только моя.

      У меня перехватило дыхание, горло сковал спазм. Я почувствовала, как позорно быстро жаркая краска заливает шею и щеки. Том видел это. Он стоял так близко, что его зрачки, расширенные в полумраке террасы, мгновенно зафиксировали эту реакцию. Мои пальцы, держащие ножку бокала, побелели от напряжения, и тонкое стекло жалобно звякнуло о кольцо. Этот звук выдал мой страх с потрохами. Том довольно, едва заметно качнул головой — он заставил меня признать свою власть без единого слова.

      Прежде чем отстраниться, он опустил руку. Его большая, грубая ладонь на долю секунды легла на мою обнаженную спину — прямо там, где заканчивался вырез изумрудного шёлка. Его горячие пальцы собственнически, с силой вжались в мою кожу, нарочно потянув ткань платья вниз и заставляя меня физически почувствовать, как натянулись кружевные ремешки белья. Это было мимолетное, скрытое прикосновение, но оно ощущалось как ожог раскаленного клейма.

      Я испуганно мазнула взглядом по Риа. Её безупречное лицо на мгновение превратилось в застывшую каменную маску. Супермодель, привыкшая к безраздельному вниманию, идеально считала этот момент. В её глазах промелькнула холодная, злая брезгливость, смешанная с горьким пониманием. Она знала Тома слишком хорошо — она знала, что такой огонь в его взгляде не предназначался ни одной женщине, с которой он строил свои публичные игры. Но для камер Риа лишь изящно поправила бриллиантовый браслет, предпочтя сыграть роль идеальной жены до конца.

      В этот миг Билл закончил разговор и обернулся к нам. Его взгляд — обычно мягкий и согревающий — сейчас был острым и проницательным, как у человека, который внезапно увидел трещину на идеальном фасаде. Он мгновенно зафиксировал эту непозволительную близость Тома. Идеальная улыбка Билла медленно растаяла, обнажив напряженные, серьезные линии лица.

      Билл сделал шаг вперед. Его рука, до этого мягко лежавшая на моей талии, переместилась на мое плечо, словно он инстинктивно перекрывал брату доступ ко мне. Его длинные пальцы легли аккурат поверх золотой цепочки с кулоном-папоротником. Он слегка сжал ладонь — не больно, но властно, заставляя меня почувствовать его защиту.

      — Всё в порядке, Леа? — голос Билла прозвучал бархатно, но в нём застыла сталь. Он смотрел прямо на Тома, и в этом взгляде читалось предупреждение старшего брата, который не позволит разрушить то, что ему дорого. — Том, кажется, ты сегодня не в духе. Постарайся не утомлять её своими… шутками. Ты иногда забываешь, что Леа здесь гостья, а не объект для твоих провокаций.

      Том неторопливо отстранился, засунув руки в карманы брюк. Он выглядел вызывающе расслабленным, но внутри него кипела та самая растерянность, которая пугала его самого. Он только что переступил черту, и эта секундная слабость — осознание того, что он не может оторвать от меня взгляд, — делала его агрессию еще более яростной. Он посмотрел на Билла с издевательской усмешкой, пытаясь скрыть за ней тот факт, что его собственная ревность только что чуть не сожгла его заживо.

      — Глупые шутки? — хрипло отозвался Том, не сводя с Билла глаз, в которых горел недобрый, собственнический огонь. — Ты слишком мягко с ней обращаешься, Билл. Она просто не понимает, как легко здесь всё потерять. Я всего лишь… напоминаю ей об этом.

      В воздухе между ними с глухим ментальным стуком столкнулись два безжалостных взгляда. Билл защищал мою безопасность, а Том… Том защищал свою разрушающуюся оборону, даже не осознавая, что в этой битве он уже проиграл самому себе.

      Внутри меня в эту секунду что-то с оглушительным треском лопнуло. Весь этот сумасшедший день — позор в университете, удушающая забота, кружево, въедающееся в кожу, и их бесконечная, уродливая ментальная дуэль, в которой меня использовали как безжизненный приз — всё это разом накрыло меня яростной, неуправляемой волной. Мне до тошноты надоело быть послушной куклой, которую делят между собой два брата, свято уверенных, что знают, что для меня лучше.

      — Так, а ну-ка отвалите от меня оба! — мой голос прорезал шум джаза, срываясь на почти срывающийся рык.

      Братья синхронно вздрогнули, их светская невозмутимость рассыпалась в прах. В карих глазах Билла промелькнуло искреннее, почти болезненное потрясение — он смотрел на меня так, будто я вдруг заговорила на чужом, незнакомом языке. Брови Тома удивленно поползли вверх, а на губах заиграла опасная, уже не издевательская, а по-настоящему заинтересованная усмешка. Даже Риа, на секунду позабыв о своей роли, застыла с бокалом в руке.

      Я решительно, с силой скинула руку Билла со своего плеча. Цепочка с папоротником дернулась, неприятно впившись в кожу. В этот момент мимо нас, едва успевая маневрировать между звездными гостями, лавировал расторопный официант в строгом жилете. Я сделала резкий, почти хищный шаг вперед и демонстративно, почти грубо выхватила с серебряного подноса первый попавшийся высокий бокал с крепким неоново-зеленым коктейлем.

      Повернувшись к застывшим братьям, я посмотрела сначала на ледяного, сбитого с толку Билла, затем на Тома, чей взгляд стал тяжелым и нечитаемым, и, не мигая, в несколько жадных, обжигающих горло глотков осушила бокал до самого дна. Крепкий алкоголь огненной волной ударил по рецепторам, мгновенно проваливаясь внутрь, заставляя желудок сжаться, а в голове — приятно и шумно зазвенеть, словно кто-то ударил по хрусталю.

      Я с глухим, вызывающим стуком поставила пустой бокал обратно на поднос опешившего официанта. Вытерла тыльной стороной ладони губы, бессовестно размазывая дорогую помаду, и с вызовом выдохнула прямо в их ошарашенные лица:

      — Дайте мне хотя бы сегодня спокойно отдохнуть. Я планирую напиться.

      Я видела, как в глазах Билла вспыхнула тревога — не за свою репутацию, а за меня, за ту «малышку», которую он, как ему казалось, оберегал. А в глазах Тома… там плясало нечто иное. Темное восхищение тем, что я наконец-то показала зубы. Он смотрел на меня так, будто видел меня по-настоящему впервые за весь этот вечер, и эта искра в его взгляде пугала меня больше, чем вся его прежняя агрессия.

      Развернувшись на высоких шпильках, я решительно пошла прочь, чувствуя себя так, словно с меня сорвали кожу. Я растворялась в шумной, многоликой голливудской толпе под их ошеломленные, жгущие мне спину взгляды. Маски нормальности были сорваны окончательно и безвозвратно. Лавина сошла, и мы трое стояли на самом краю темной, манящей пропасти, готовые сорваться вниз.

      Я знала, что уже через минуту Билл начнет меня искать, а Том… Том не будет искать. Он будет ждать, пока я сама не наткнусь на него в темноте этого вечера. И эта мысль — пьяная, дерзкая, отчаянная — кружила голову сильнее, чем алкоголь.

      Крепкий алкоголь подействовал пугающе быстро. Уже через десять минут горькая обида и липкий страх, удушавшие меня весь день, начали растворяться в приятном, туманном онемении. Мир вокруг потерял свои жесткие, опасные контуры. Вспышки камер прессы больше не слепили глаза — теперь они казались просто красивыми бенгальскими огнями, хаотично взрывающимися где-то на периферии моего зрения.

      Я решительно направилась к барной стойке, установленной прямо под открытым небом на самом краю скалы. Здесь, над бездной, воздух был пропитан солью и ароматом дорогих сигар. Гул океанского прибоя внизу, разбивающегося о камни, сливался с плотными, вибрирующими басами клубной музыки.

      — Что-нибудь покрепче, — бросила я бармену, уверенно устраиваясь на высоком стуле.

      Бармен, молодой парень с профессионально отрешенным лицом, уже тянулся к бутылке, когда рядом со мной на соседний стул опустился кто-то знакомый. Я не успела даже до конца осознать, кто это, как чья-то теплая рука накрыла мою ладонь, лежащую на стойке. Я вздрогнула и повернула голову.

      Это был Билл. В его глазах, обычно искрящихся мягким светом, сейчас читалась глубокая, почти осязаемая тревога. Он выглядел уставшим, словно этот вечер вытянул из него все силы, но в его жесте не было ни тени собственничества или раздражения. Только чистое, искреннее беспокойство за сестру.

      — Леа, хватит, — мягко, почти умоляюще сказал он, перехватывая мою руку. — Я знаю, что день был паршивым. Я видел, как Том довел тебя до ручки, и поверь, я поговорю с ним. Но напиваться в одиночку на вечеринке, где каждый второй мечтает подловить тебя на ошибке… это не выход.

      Он посмотрел на бармена и едва заметно, отрицательно качнул головой. Официант тут же убрал стакан. Билл повернулся ко мне, внимательно вглядываясь в мое лицо. Он не пытался заставить меня идти с ним или тащить за руку. Он просто был рядом — стена, за которой я могла спрятаться.

      — Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя в ловушке, — продолжил Билл, его голос стал совсем тихим, почти интимным. — Ты не кукла, Леа. Ты мой самый близкий человек. Если ты хочешь уйти — мы уйдем прямо сейчас. Скажем, что тебе стало плохо, вызовем машину и будем дома через полчаса. Никаких камер, никаких продюсеров, никаких игр. Только ты и я.

      Его слова, такие простые и честные, отозвались во мне болезненным уколом. В то время как Том пытался сломать меня, чтобы подчинить своей «тьме», Билл пытался меня спасти, даже не понимая, что причина моего срыва — в их странном, болезненном противостоянии.

      — Я просто… я не могу дышать здесь, Билл, — прошептала я, чувствуя, как алкоголь начинает бороться с подступающими слезами.

      — Тогда пошли отсюда, — он мягко поднял меня со стула, поддерживая за локоть. В этом прикосновении не было контроля, только готовность помочь. — Нам не нужно это признание. Нам не нужно их одобрение. Мы просто поедем домой.

      Мы уже сделали пару шагов к выходу, как из тени, словно из ниоткуда, вырос Том. Он стоял, прислонившись к мраморной колонне, и в его прищуренных глазах читалась смесь дикой ревности и того самого пугающего осознания, которое он так долго прятал. Он наблюдал за тем, как Билл заботливо придерживает меня, и его челюсть болезненно сжалась. Он не подошел, не вмешался, но его взгляд — тяжелый, сжигающий, прикованный к тому, как нежно Билл держит меня за руку — был красноречивее любых слов.

      Том был задирой, он привык ранить, чтобы чувствовать себя живым, но сейчас, глядя на нас, он выглядел так, словно его только что лишили последнего смысла существования. А я, глядя на них обоих — на одного, который хотел меня защитить, и на другого, который хотел мной обладать, — поняла, что эта «прогулка домой» станет началом чего-то гораздо более опасного.

      В машине на обратном пути стояла мертвая, звенящая тишина. Водитель вел машину плавно, почти бесшумно скользил по Тихоокеанскому шоссе, но внутри салона воздух казался наэлектризованным до предела. Я сидела посередине на заднем сиденье, зажатая между ними, как между двумя тектоническими плитами, готовыми столкнуться в любой момент.

      Билл сидел справа, его плечо было расслабленным, почти небрежным, но я чувствовала исходящую от него решимость. Том занял место слева, и от него исходил жар, пробивающийся даже сквозь обивку сиденья. Он не произнес ни слова с того момента, как мы вышли из виллы, но его молчание было тяжелым, как кувалда.

      Алкоголь, смешавшись с усталостью, превратил мои мысли в вязкий кисель. Голова кружилась, и я, потеряв остатки всякого контроля, вдруг почувствовала, как внутри меня разрастается горькая, пьяная смелость.

      — Знаешь, Билл… — мой голос прозвучал в тишине неестественно звонко, чуть с хрипотцой. Я повернулась к нему, игнорируя ледяной взгляд Тома, который я чувствовала на своем левом виске. — Ты такой хороший. Ты всегда такой чертовски правильный. Ты даже не представляешь, как это… как это иногда бесит.

      Билл вздрогнул, его рука, до этого покоившаяся на колене, напряглась. Он медленно повернул ко мне голову. Его лицо в слабом свете уличных фонарей казалось фарфоровым, спокойным, но в глазах застыл немой вопрос.

      — Бесит, потому что ты пытаешься быть моим ангелом-хранителем, — продолжила я, чувствуя, как слова сами срываются с языка, игнорируя любые фильтры. — Но ты не замечаешь, что твоя «забота» — это просто еще одна цепь. Золотая, дорогая, красивая… но всё равно цепь. Ты не спрашиваешь, чего я хочу. Ты решаешь, что мне нужно.

      — Леа, ты пьяна, — тихо, с оттенком боли в голосе отозвался Билл. — Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности.

      — В безопасности от чего? От жизни? — я горько усмехнулась, глядя в окно на пролетающие мимо огни Малибу. — Я здесь как в музее. «Смотрите, это Леа, она красивая, она из Германии, она не дышит без нашего разрешения».

      Том, сидевший до этого неподвижно, вдруг издал короткий, ядовитый смешок.

      — Вот видишь, братец, — прорычал он низким, вибрирующим голосом. — Твоя «нормальность» её не устраивает. Даже в пьяном виде она понимает, что твоя забота — это просто сладкая ложь.

      Я резко повернулась к нему. В полумраке его глаза казались черными провалами, полными нерастраченной, удушающей ярости. Его близость была почти физически невыносимой.

      — А ты… — я выдохнула, чувствуя, как алкоголь развязывает мне руки. — Ты вообще молчи. Ты не заботишься, Том. Ты просто… ты хочешь, чтобы всё вокруг горело, потому что сам давно превратился в пепел. Тебе нужно, чтобы я была такой же сломанной, как ты, чтобы тебе не было так одиноко в твоей темноте.

      В салоне воцарилась тишина, от которой у меня заложило уши. Том медленно повернул ко мне голову. Его лицо было в паре сантиметров от моего; я чувствовала его дыхание, пропитанное горечью и адреналином. Он молчал, но этот взгляд — смесь шока, боли и того самого пугающего собственничества — сказал мне больше, чем любые угрозы.

      Билл тяжело вздохнул, его ладонь накрыла мою руку, пытаясь успокоить, но я дернулась, отстраняясь.

      — Вы оба… — прошептала я, закрывая глаза. — Вы оба убиваете меня по-своему. Один — добротой, другой — ненавистью. И мне плевать, что будет дома. Просто… просто оставьте меня в покое.

      Я откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как слезы, которые я сдерживала весь вечер, наконец прорывают плотину. Машина неслась в ночную тьму, и я знала: завтрашний день будет стоить нам всем слишком дорого. Искренность, выплеснутая под воздействием алкоголя, подожгла фитиль, который теперь уже невозможно было потушить.