Озвучивание не поддерживается в этом браузере
Глава 9 (нещадная, как торопливый суд…)
За оврагом был Свайный, а выше — Базарные Ряды, и день нынче шёл торговый.
Торговали овсом, ещё пшеном и просом, черпали жестяной мерой и пересыпали из мешка в мешок. Мерно всхрапывали кони около возов, распугивая обнаглевших мух. Воробьи трещали перьями и щёлкали клювами, возбуждаясь на эти зерновые ручьи. И пестрел, мельтешил народ — прохаживаясь, прицениваясь, покупая и завидуя, ударяя по рукам и ругаясь на чём свет стоит. Глина надышалась вдоволь лишь третьего дня тому и, по всем приметам, теперь пока сыта, а потому народ не боялся звенеть монетами в карманах. И валил, валил…
Землекопов среди них, к счастью, не было.
Луций замешкался на углу, но среди пёстрого одеяния горожан нигде не приметил коричневых фигур. Все заняты делом, никто не околачивался в подозрительный поблизости, не поглядывал по сторонам. Да и признаков суматохи тоже не было… На противоположном краю Базарного голубели мундиры жандармов, но и те стояли спинами — пуговицы ни разу не блеснули.
Неужели, Вартана ещё не хватились?
Они с Курцем поднялись из лога до первых торговых прилавков, до застеленных рогожей и заставленных мешками помостов, и облегчённо канули в толпу, как в реку.
Луция всего трясло от нервного напряжения. Он представил, как выглядит сейчас со стороны — пацан с расшибленной в смерть рожей, явно прячущий что-то тяжёлое под подолом рубахи. Когда какой‑нибудь горожанин скользил по нему взглядом, паника подкатывала так плотно, что Луций оглядывался — не закапал ли свои следы кровью, не оставил ли на мостовой алых меток, по которым его безошибочно найдут. Но, каждый раз видя лишь затоптанные булыги позади себя, успокаивался. Нечему было кровить — ссадины на лице уже подсохли… да и кирку он хорошо отмыл, не могло ничего такого с неё капать.
— Брось её, а… — уже без всякой надежды увещевал Курц, но Луций лишь головой упрямо помотал.
Курц обречённо промолчал, и Луций ожидал, что вот сейчас он точно сдриснет… но Курц так и проталкивался через толпу вместе с ним, даже старался помогать, чем мог — разведывал дорогу впереди и, отыскивая в толпе более спокойные тропки, держался слева, загораживая собою тот бок, где у Луция выпирало из-под рубахи.
«Верный, как пёс!» — опять подумал про него Луций. Благодарности к приятелю он почему-то совсем не чувствовал… даже наоборот — ощущалась внутри какая-то скользкая неприязнь. Может потому, что от Курца, плохо простиравшего в ручье рубаху, пахло грязной водой, сопревшими в этой воде камышами… будто псиной. Он постоянно ушмыгивал вперёд и, едва возвратившись, тут же занимал своё место по левую руку, и Луций никак не мог отделаться от мысли, что выгуливает среди толпы беспокойную дворнягу. Пока они добирались до конца Базарного Ряда, Луций уже привык смотреть на друга именно тем взглядом, каким смотрел бы на своего пса… будь у него пёс: Курц давно не был стрижен, и пегая шерсть у него на загривке топорщилась… и даже одно ухо было как-то по‑собачьи свешено.
«Ну… — всё‑таки одёрнул он себя. — Ухо-то ему — просто сломали».
Вартан Брюхоногий вымахал при жизни здоровым конём… по крайней мере – лягался не хуже лошади. Луций невольно вспомнил занесённый над ним кулак… Таким копытом не то что ухо… Но теперь вот — кончился Брюхоногий. Вытянул свои копыта… только и годились теперь они, чтоб между чурбаков торчать. Луций зажмурился, пережидая покатившую дурноту… а потом, проглотив вязкое, буркнул себе под нос:
— Правильно я его прибил…
— Что? — оглянулся на него Курц.
— Ничего… — мотнул головой Луций. — Беги давай, дорогу пронюхивай…
Базарный ряд уже кончался, и толпа вокруг них понемногу редела. Они перестали чухаться меж чужих подшитых локтей и задниц, и смогли, наконец, прибавить ходу. Кирка под мышкой у Луция заёрзала от быстрой ходьбы, и он покрепче прижал её локтем. От опасной этой тяжести, или от чего другого, но с каждым шагом злая уверенность в нём всё росла и крепла.
«Что сделано, то и правильно! – заводя себя, решил он. – И, если б мог — ещё бы разок прибил! Как и всех шавок его шелудивых…»
Он покосился на сломанное ухо, маячившее впереди, и вдруг вспомнил про ещё одного члена их троицы…
Вот кого он прибьёт при случае с особым удовольствием. Сука! Сразу ведь слинял, как только его отпустили… даже не попытался рядом постоять. Ну, Кривощёкий…
Додумать до конца эту мысль он не успел… Курц усёк впереди жандармский мундир – подал отчаянный знак, и они оба скользнули в сторону от Базарного Ряда. Но и там тоже заголубели на пути две фигуры – пришлось сворачивать ещё раз, бежать между открытыми настежь цехами, где отставшие от жизни старики упорно крутили всякую гончарную утварь. Где старики, там всегда шумно… так было и здесь: вовсю скрипели круги, и то и дело шлёпала поверх них глина. Слякотный звук сочился из-под стариковских ладоней, и глина размазывалась из‑под липких пригоршней в лоснящиеся посудные бока. Чуть подальше, около остывающих к вечеру печей — тесным штабелем сушилось готовое. Луций никогда не мог понять, зачем деды убивают время на все эти крынки, если есть нормальные жестяные вёдра… Из чистого упрямства, надо полагать.
Торопясь, они прошмыгнули весь цех насквозь и выскочили на мостовую около Литейного проезда. Тут и до домов оставалось всего ничего.
Пару проулков промчались бегом, пока дом старого Линча, пустой и выгоревший, с сотлевшими дощатыми заплатами поверх пустых проёмов, не заслонил их от людной улицы. Они встали отдышаться за треснутым углом — Луций привалился боком к стене. Курц по‑прежнему его заслонял. Он до сих пор оставался очень похожим на пса. Даже дышал по‑собачьи – мелко-мелко, развалив надвое редкозубый рот.
— Ушли… — тявкнул Курц, на время переставая дышать.
Луций кивнул, отведя взгляд.
— И что теперь… будем делать? — спросил Курц.
Луций выпутал кирку, совершенно уже неподъёмную, из‑под одежды и прислонил куда‑то. Коснувшись обухом мостовой, она предательски звякнула — даже сквозь тряпичные обмотки. Оттянутую ей руку тут же прошибло мурашками. Луций по одному расплёл затёкшие пальцы и выпустил рукоятку… уже окончательно. И тотчас, словно кружку с водой перевернули — все силы разом выплеснулись из него, и Луций стал немощен и пуст внутри. Ноги не держали больше. Он нащупал плечом кирпичную стену и сполз по ней. Теперь кирка торчала меж его коленей — как нечто срамное, всем и каждому видимое под дырявыми тряпками. И зачем только он её тащил? Луций не понимал. Ничего уже не понимал… Вот же, Глина её побери. Внутри тонкой струной снова зазвенела паника. Чего теперь делать-то? Куда он с ней? Надо было притопить в ручье, как и хотел…
Где-то высоко-высоко, как ветер — завывающе дышал Курц.
— Его ведь всё равно найдут… — сказал тот… имея в виду Вартана, конечно же… — Те волопайские – донесут околоточному, и… всё…
— Ну и что? — Луций ещё храбрился. — Мы их по рожам не знаем — значит, и они нас… Ну, скажут, что вроде ремесленные были… и всё на этом. А кто такие, откуда…
— У нас же у обоих морды набиты… по мордам и найдут…
Лучий задумался на мгновение:
— Мы по домам затихаримся… Не будут же все дома на Ремесленной обыскивать? А матерям скажем: да мало ли что брешут на Волопайке? Скажем, что друг с другом подрались… Мы с тобой. Понял? Как проверят?
— А Кривощёкий?
Луций замолчал.
Словно Курц только что голыми ногами наступил ему в душу, как в тот ручей — тёмная тягучая безысходность поднималась со дна. Да, точно… Кривощёкий… Мы-то для Волопайских — все на одно лицо, чужаки. А он — почти свой. Найдут, придавят — сразу всё выложит как миленький. Ещё и своего сверху приплетёт. А чего ему ещё остаётся? Он же на Волопайке живёт, куда ему деваться…
— А ещё… — сказал Курц сиплым шёпотом…
Он хватал и хватал воздух… но всё никак отдышаться не мог.
— Они ведь отцу его всё расскажут! Брюхоногу… А уж он — не пойдёт к жандармам суда просить! — голос Курца сорвался на тоскливый, почти беззвучный вой. — Луц, чего делать-то?
Луций смотрел на него молча.
Легко спросить: «Чего делать?» А вот как ответить?
Курц прав — дело было совсем дрянь. Такая дрянь, что хоть сейчас иди да кидайся в Колодец головой вниз. Брюхоног был здоровенным мясником, у которого даже воробьи не осмеливались таскать обрезки требухи с прилавка. Поговаривали про него, что, когда он резал скотину — обязательно смотрел ей глаза при этом. Кривощёкий, вроде и рассказывал: завалит, мол, поросёнка на пол, придавит его коленом, потом легонько так ткнёт ножом… и смотрит в глаза, пока хрюшка не задохнётся кровью и визгом. Или обнимет корову за шею, ухватит ручищей на рог, полоснёт по яремной вене и держит рвущуюся голову… и смотрит в глаза, разговаривает с ней, пока корова не ослабеет и не рухнет.
Может, и брешет Кривощёкий… Да, конечно – брешет. Где мяснику на этакие забавы время взять?
Но никогда ещё Луцию не было страшно, как сейчас.
— А ты ещё и эту… с собой приволок! — и Курц с напугавшей обоих ненавистью указал на кирку. — По ней и найдут! Я же тебе говорил — брось. Утопили бы…
— А какая разница, если нас так и так узнают? — медленно, немея ртом после каждого слова, возразил Луций.
— Ну и прибьют нас обоих этой же киркой! — как заклиненный, твердил и твердил Курц. — Сам Брюхоног и прибьёт. Выбросить надо было, Луц…
— Ладно, — внезапно решился Луций. — Прямо сейчас выбросим. Хочешь?
— Хочу! — хрипло гавкнул Курц.
Луций помолчал, соображая. Потом показал на дом старого Линча.
— Помнишь? — спросил он. — У южного окна одна доска была оторвана.
Курц моргнул.
Ещё бы не помнить — сами ведь и оторвали… давненько, ещё по малолетству. Хотели посмотреть, что станет с пойманным воробьём, если запустить его в Приговорённый дом. Вспыхнет и сгорит прямо в полёте, или же — просто полетает‑полетает да сдохнет… Воробья, правда, поймать не успели, а вот доску — оторвали заранее.
— Там точно никто искать не будет! — сказал Луций.
И Курц — закивал так истово, будто всё тотчас и разрешилось, и даже Брюхоног теперь ничего им сделать не сможет. Не найдёт кирки, да и разведёт руками…
— Пошли?!
— Давай…
— Понеси-ка кирку, — неубедительно схитрил Луций. — А то у меня рука — отвалилась уже…
Курц шарахнулся прочь, мгновенно снова побелев до мучной бледности.
— Хрен там! — отрубил он. — Ты что? Да я к ней не и прикоснусь… Ты что, Луц? Она же как про́клятая! Да если б я знал — и тогда бы её не тронул.
— А вот тронул же… — разозлился на него Луций. — Сам выбрал, сам и тронул! Зачем вообще с воза её тянул, если боязливый такой?
— Ты же сам сказал… так чего начинаешь?
— Чего я тебе сказал? — зашипел Луций. — Я что тебе, пальцем в неё тыкал? Велел же — любую утяни. А тебе — надо было именно за эту схватиться.
— Так… это… того… — нечленораздельно опешил Курц, совсем не ожидавший такой предъявы…
— Чего того? Там ведь целая телега была этакого хлама. Выбирай, не хочу. А ты… Вытянул же единственный хрен из морковной грядки!
Курц снова задышал — злобно, с собачьими хрипами, как дышать раньше смел разве что на Кривощёкого. Совсем уж нелепо было сейчас подраться ещё раз из‑за какой-то старой кирки, но Луций подобрался и встал…
Драки всё-таки не случилось — в последний момент Курц вдруг опомнился и обмяк.
— Страх какой… — сказал он тихо-тихо. — Я ведь чуть зубами в тебя не вцепился…
Луций презрительно сплюнул в ответ, хотя сейчас и сам представил неровные Курцевы зубы на своей глотке – аж в горле запершило… Плевок, однако, ритуальным не был.
— Может это она, окаянная, нас сейчас ссорит? Ты, Луц, подумай — может она и правда про́клята? А? Она же оттуда — из самой глубины… Может, ею уже столько землекопов прибили — и не сосчитать… а? Нет, Луц, ты прости… но хоть на куски меня режь, я её больше и пальцем не трону…
— Ладно, — сказал Луций и вдруг, сам от себя не ожидая, потрепал приятеля по загривку — будто виноватого пёсика погладил. — Ладно… Чего уж нам теперь?
Не глядя, он протянул руку и безошибочно поймал кирку за рукоять. Курц был прав – странное ощущение… кирка будто сама шевельнула навстречу деревянным комлем, ткнулась прямо в ладонь, и пальцы, коснувшись её, тут же и прилипли.
«Может, и правда…» — подумал Луций и потянул кирку на себя – та проволоклась, скребя по мостовой и частично обнажившись из‑под его разодранного исподнего.
— Ладно… Пошли! — сказал Луций, боясь снова передумать. — Быстрее давай…
До того, как стать Приговорённым, дом старого Линча был отгорожен от улицы смешным низеньким заборчиком, это Луций хорошо помнил. Потом его, правда, порушили… Крохотный задний дворик густо зарос. Вообще, сорняки почему-то обожали Проговорённые дома — даже самый ухоженный и плотно замощённый двор, и тот споро зарастал бурьяном. Едва пробившись, сухие плети сразу же вцеплялись в фундамент, принимались змеиться по стенам, расшатывая уцелевшую каменную кладку. Если дому и удавалось выстоять после огня, то он довольно быстро врастал в землю — кренился по углам, лишаясь опоры. Трещинами шли стены. Обломки рассыпанных черепичных кровель понемногу срастались вокруг дома в сплошную корку, громогласно-хрупкую под шагами любого, кто осмелился бы бродить да заглядывать в окна.
Крадучись, они пересекли этот бывший дворик, умудрившись почти не наделать шуму. Миновали почти скрытый сорной травой, но всё ещё правильно‑четырёхугольный каменный развал так и не достроенной хозяином мастерской — крохотной, на одного человека. Стены её давно обвалились, но посреди груды камней всё ещё торчала, хоть и изрядно поржавев, наковальня — та самая, на которой старый Линч на спор мастерил львиную голову из пушечного ядра. Даже его кузнечные молоты — до сих пор лежали поодаль. Хорошие молоты. Небольшие, но увесистые — как раз по умелой руке. Никто из горожан и не подумал к ним прикоснуться.
Так и будут обрастать ржой, пока дом окончательно не рассыплется.
Вот и кирку — нипочём здесь не найдут.
Сорняковые заросли сухо хрупали под ногами, хотя Луций и старался следить как можно меньше. Впрочем, особой разницы не было — за ночь бурьян всё равно поднимется пуще прежнего.
Окно с оторванной снизу доской расположено было довольно высоко — чтобы в него заглянуть, нужно лезть ногами на цоколь. Луций подпрыгнул, уцепился за сыпучий кирпичный край, заскрёб башмаками по цоколю. В те времена, когда они рвали доску — им приходилось карабкаться друг другу на плечи… Теперь же его собственного роста вполне хватало — широкая, в полторы ладони, щель оказалась прямо над его лицом. Он встал покрепче и, упёршись лбом в доски, осторожно заглянул внутрь.
Сначала ему показалось, что там черным-черно — сверху дом тоже опутали вездесущие сорняки, за столько лет сплотившись почти в полноценную крышу. Но, видимо, немного света всё же просеивалось внутрь сквозь трещины — через какое-то время Луций стал различать углы… места смыкания обугленных стен. Тусклые слюдяные кляксы, впаянные глубоко в кирпич, дрожали отражённым светом прямо напротив окна — должно быть, на этом месте пламя Духовников расплавило посудные склянки бабки Фриды.
Луций пытался разглядеть, что там на полу, и куда половчее будет кинуть… Никакого пола, конечно, не уцелело — половицы сгорели первыми. Зато было высоко насыпано под самыми окнами – грудами, словно чёрного снегу внутрь намело. Он прищурился, пытаясь хоть что-то толком разглядеть в полумраке. Гребни этих груд, освещённые немногим лучше подножий — едва заметно пылили…
А Луций услышал вдруг, как что-то брякает — так, будто стукаются друг о друга две глиняные крынки. Звук шёл не из дома, а откуда-то снаружи. Луций даже не сразу сообразил, что это его собственные колени трясутся, задевая одно о другое. Куда раньше он понял вот что: все эти груды тонкого праха внизу… да это же пепел. Приговорённый пепел. Тот самый, от которого болеют лошади и дохнут окрестные птицы. Пепел был тонок, как мука, и летуч, как мамкина пудра… только чёрен, будто смоченный водой антрацит.
— Что там? — Курц следом за ним не полез, подал голос снизу.
И Луций еле слышно, будто страшась потревожить весь этот пепел одним лишь дыханием, зашептал в ответ:
— Лошадиная погибель…
Так величали этот пепел возчики с Ремесленного квартала.
Уважаемый читатель! Эта книга прямо сейчас полностью выложена на Автор.Тудей:
Комментарии