Жестокие всходы

Их поджидали на выходе из Свечного проезда…

А может, и не поджидали… может, волопайская шпана болталась тут просто так, а они подвернулись под руку. Что толку сейчас об этом думать?

Волопайка некогда смыкалась с Ремесленными кварталами вдоль длинного, заросшего ивняком, как нос волосом, оврага. Теперь же чёткой границы между ними почти не осталось. За последние годы овраг, засыпаемый с обеих сторон, сделался совсем понарошечным. Груда измельчённой породы — там, куда её свозили от храмовых выработок — понемногу надвигалась на овраг пыльной сыпучей горой. Над срезанным у самых корней ивовым буреломом раскачивались хлипкие дощатые мостики. Вялый задушенный ручеёк, прорывший когда-то этот овраг, слабо клокотал под ними.

Дома и дворы были накиданы по обеим сторонам оврага — там и сям, без всякого порядка. Ремесленники, живущие на той стороне, никого уже не удивляли, равно как и волопайские пастухи на этой. Было и такое, что ремесленный дом стоял в Квартале, а подворье с мастерскими из-за нехватки места вынесены были на Волопайку.

Так что эта пограничная улица чужой территорией не считалась.

Кривощёкий Эрвин, например, жил на той стороне, да ещё на самом дальнем краю Овражьей — за окнами его дома уже начинались пастбища и покосы.

Волопайских было пятеро.

Луций услышал, как им свистнули от забора — пятеро незнакомых пацанов сидели в его тени на корточках. Волопайские всегда так — наверное, даже срать садятся в кружок. Луций скривился и плюнул себе под ноги. Только тогда волопайские поднялись, словно ожиревшие воробьи, обнаружившие меру непереваренного зерна в конском яблоке и около него заночевавшие — вспорхнули резво, но тяжело. У них были одинаковые тёмные головы, сплошь нечёсаные, с соломой в волосах. На щеке у одного — родимое пятно величиной с пощёчину.

Все они были примерно одного с ним возраста… может, помладше даже, совсем шпана. И какие-то уж больно щуплые на вид. Только один мог похвастаться широкими плечами, остальные же — баба сеяла горох… Было странно, на что они вообще надеялись.

Однако оказалось — было на что.

Они даже не успели сойтись посередине улицы… Один из волопайских ощерился, показав брешь среди зубов, и вдруг оглушительно свистнул через эту щербину, подзывая кого-то ещё. Луций глянул: с переулка, торопясь, приближались ещё четверо.

Кривощёкий Эрвин вздрогнул и попятился — это было уже серьёзно. Свечной проезд узок, и заборы его высоки… за заборами позвякивали цепи, и псы, шаркая носами по доскам, нервно бегали туда-сюда, пока ещё не собравшись залаять. Те пятеро, с которых началось — встали полукругом, перегородив дорогу. Их шеренга особо бравой не выглядела, так что Луций не сомневался - кинься они сейчас всей ватагой вперёд, то смогли бы прорваться… повалив, скажем, Щербатого и Меченого. Плечистый выглядел туповатым и не успел бы помешать. Да и стоял он дальше всех. Однако…

Свечной проезд пересекал Овражью как раз напротив Свайного Моста, и убегать по Свечному — означало бежать как раз в сторону Волопайки. В самое её сердце. Поэтому Луций и замешкался… А потом — было уже поздно.

Он развернулся к тем четверым, что приближались сзади, и сделал угрожающее движение — потянулся к ноге, будто проверяя припрятанное за голенищем. Это, конечно, был блеф, ножа у Луция не было, да и не могло быть – Книга Поклонений под страхом смерти запрещала простому люду носить оружие, и случайный жандармский разъезд мог запросто, за одно подозрение, раздеть до самых порток, а найдя нож — закололи бы штыками прямо на дороге.

Вот и Волопайские — не поверили.

Главный из них — а это был Вартан Брюхоногий, его-то Луций знал прекрасно — презрительно ощерил пасть:

— Чего ныряешь? Пятка чешется? Или обоссался — в сапог натекло?

Они все разом загоготали, и у Луция аж в глазах потемнело. Наверное, ещё можно было как-то избежать драки — метнуться на забор, через поленницу, попытаться уйти… Можно было и вовсе отделаться малым — для виду вяло попрепираться, потом отдать дежурные медяки и получить по рылу пару раз. Бить в мясо их вряд ли стали бы вот так, ни за что… Улица-то нечейная. Но эта Вартанова шутка всё решила — в глазах у Луция будто заколыхалось тёмное пламя.

Это сороват был виновен — Луций теперь аж заходился, когда вспоминал тогдашнюю свою беспомощность. А потому, нагнувшись ещё раз, он вывернул кусок щебня из земли у обочины…

Вартан Брюхоногий выразительно смотрел на камень, и на лице у него застыл сочувственный интерес:

— Мал… — сказал он, словно в сомнении. — Мал для надгробного! А, братва?

Его ватага, гогоча, согласилась: да, мал… воробушка, разве что, похоронить. Или червя земляного. Эти подоспевшие четверо — были крепкими, с мосластыми кулаками. Носы у всех были свёрнуты на сторону, и от этого они напоминали задиристых петухов, застукавших в собственном курятнике чужого. Без конца зубоскаля, они тем не менее не теряли времени даром — незаметно, но уверенно обступали со всех сторон, вытесняя щуплых застрельщиков на зрительские ряды.

Вартан Брюхоногий, вдруг перестав ухмыляться, небрежно ткнул Эрвина в живот:

— Ты же с Овражьей вроде? Ну, так вали отсюдова — мы своих не трогаем…

Если Кривощёкий и хотел что-то возразить, то не успел — его моментально оттёрли в сторону, заслонили плечами.

— А вы, квартальские, чего сюда припёрлись, ремесло-у-козла-сосло… болты мазутные… это наша улица теперь… сидите в своих цехах, чумазики…

Всё происходило слишком быстро.

Наступая, их сноровисто теснили к забору.

Стало вдруг очень тесно — щепастые занозистые доски нависали, загораживая небо, а спереди напирали войлочные душегрейки, расстёгнутые голые животы. Плечо Курца отчаянно мешало, и Луций отодвинул его локтем. За забором собаки перхали в голос, предчувствуя драку. Едва ли не лопатками ощущая уже обзолы заборных досок, Луций упёрся — встал, набычившись и остановив коротким тычком особо ретивого напирающего…

Камень в другой его руке предательски прыгал. Ладони взмокли, и больше всего на свете Луций боялся его сейчас уронить.

Вартан Брюхоногий, вальяжно подошёл и остановился напротив, оставив между собой и Луцием два шага пустого пространства. Сделал своей ватаге едва приметный жест — те замерли, выразительно переглядываясь. Словно не драка, а весёлый спектакль их ожидали.

— Ну? — коротко вопросил Вартан.

— Чего делим? — так же коротко, но страшным и сдавленным голосом отозвался Луций.

— А есть что делить? — сразу же вдел Брюхоногий.

Это следовало понимать, как приглашение откупиться.

Ну а чего… вытрясти всю мелочовку — ведь хоть по одной монетке-то найдётся у каждого… Получить пару дежурных зуботычин, признать за волопайскими право и впредь проверять их карманы… и оба свободны. Учитывая численность их ватаги, на это стоило согласиться… Луций даже услышал, как его приятель облегчённо выдыхает, и, наверное, именно поэтому презрительно скривился Вартану в ответ, хоть и знал, какую получит за это трёпку. Сердце бешено колотилось, и он медленно-медленно, по пяди, пятился вдоль забора.

— Ну, так чего, ремесло чумазое? — наступал на него Вартан. — Чем делиться-то хотел?

— С тобой… — пересохшим ртом сказал Луций. — С тобой, свинопас, и говно делить не стану!

Вартан Брюхоногий насупился и окаменел взглядом. Шутки закончились. Даже его шестёрки справа и слева посерьёзнели и вытянулись. Замолкли на миг собаки за забором. Слышно было, как загнанно дышит Курц, подбираясь для прыжка. Луцию почудилось даже, что он слышит скрип размыкающейся челюсти — это Вартан Брюхоногий открывает пасть, чтобы отдать приказ и спустить своих шавок…

Это длилось всего мгновение… но и за мгновение Луций много чего успел сделать. Он толкнул Курца в сторону, чтобы тот не попал под руку ненароком, потом отшагнул назад до самого забора, до самых его обшарпанных досок, выиграв тем самым место для замаха — Вартан ещё разевал свою пасть, когда Луций оттолкнулся пяткой от спружинившего забора и что есть силы метнул каменюгу в его удивлённую физиономию.

Затянутое пружиной время распрямилось, и карусель драки завертелась бешено. Камень летел точно в цель, и Луций почти не сомневался, что попадёт… но Вартан каким-то чудом сумел увернуться – камень просвистел, едва-едва чиркнув его по волосам и, совершенно буднично, как по старому ведру, ударил в лоб кого-то, стоящего позади. Тот всплеснул руками и повалился назад, исчез — словно сквозь землю провалившись.

Уже ничего было не разобрать… Луций различал только орущие морды и тугой свист кулаков, летящих одновременно отовсюду. Он сиганул, развернувшись в прыжке, как кот… несколько раз получил по лицу — нечувствительно, вскользь — и, едва приземлившись, сам ударил кого-то. В ответ пуще заорали, и кулаки снова посыпались градом, часто часто молотя по голове и плечам. Почему то было совершенно не больно, и Луций даже удивился, когда его сбили с ног. Поднятая пыль летела, и в её клубах удавалось вполне успешно уворачиваться от колоннады вразнобой топчущих ног. Собаки за забором захлёбывались, бросаясь лапами на доски.

Луцию вдруг посчастливилось выкатиться в просвет меж вознесённых для удара войлочных подошв — он крутнулся на заднице, лягнул кого-то в живот и ещё кого-то под колено, и сумел-таки вскочить на ноги. Пара кулаков запоздало свистнули мимо, и совсем рядом сунулась вытаращенная — явно волопайская — рожа… Луций ударил — под костяшками хрупнуло, обладатель рожи дико взвыл, ухватив себя за нос. Луций рубанул наотмашь второй рукой и насмерть отшиб её, угодив в чьё-то костистое темя… Его снова швырнули спиной на забор и несколько раз ударили — уже прицельно.

Первый запал драки прошёл, и теперь долетающие кулаки ощущались совсем иначе. От каждого удара Луция скручивало и швыряло так, что ему чудом удавалось устоять – в башке уже звенело, саму её мотало туда сюда, едва не отрывая от шеи. Сквозь череду слепящих ударов Луций увидел, как шлёпнулся под забор насмерть измочаленный Курц… потом упал и сам…

Как ему снова удалось подняться — он уже не помнил. Под рукой визжали, вырываясь. Он увидел свои пальцы в чьих то волосах, и что есть силы дёрнул, загородившись щуплым противником, как щитом… Волопайского сшибли, и, запутавшись в пакле его волос, Луций едва опять не упал вместе с ним. Потом, без паузы, увидел перед собой переулок — пустой и гулкий, как нутро рассохшейся бочки… и понял, что бежит. Он вырвался! Ему удалось… Откуда-то сбоку выскочил дощатый забор и с размаху ударил его по рёбрам. Луций повис на досках, задыхаясь, и эта короткая передышка вернула его в чувство — он увидел шатко бегущего к нему Курца, избитого, как пёс, то и дело роняющего красные плевки на дорогу… Увидел настигающих его волопайских… отметил не без удовлетворения, что те тоже неплохо так разукрашены… Потом увидел Вартана Брюхоногого, разозлённого сверх всякой меры, топающего, как ломовой конь.

Луций затравленно огляделся… вокруг был уже не Свечной — заборы невысокие и хлипкие, зады дровяников с выпирающими из щелей серыми грыжами поленьев. Он увидел знакомые космы лебеды в кружевных крапивных оборках, увидел накрошенное наземь стекло, отчего дорога здесь походила на рыбную потрошильню, и, уже внутренне понимая, зачем сюда принесли его ноги — увидел рукоятку кирки, призывно торчащую из рыхлой зелени.

С такого расстояния она выглядела вполне безобидной деревяшкой.

Он кое как отскрёб своё тело от забора и, пошатываясь, сделал несколько шагов к этой деревяшке.

Мимо пронёсся Курц, на бегу вопя что-то неразборчивое.

Луций посторонился, пропуская его, сделал ещё несколько шагов.

Стеклянная чешуя хрустела под подошвами. Из расквашенного носа часто-часто капало, словно там успели вырасти две красные сосульки и вот теперь — торопливо начали таять.

Луций бестолково вытерся, только перемазав ладони красным.

Сзади уже нагоняли, азартно хрипя.

Он сделал последний шаг… тот, что мог и взаправду стать его последним — борясь с головокружением нагнулся и ухватил деревяшку. Она подалась слишком легко, и Луций испугался до липких судорог, что вот он распрямится сейчас, а в руках у него и впрямь окажется куцый обломок. За спиной, уже совсем рядом, топотал Вартан, набегая и занося кулак для удара. И тогда Луций закричал и рванул черенок на себя… и на противоположном его конце всё таки обнаружилась угловатая тяжесть.

Кирка свистнула, пропоров воздух и, не встретив перед собой препятствия, очертила пугающе-длинную дугу, пока не ткнулась остриём в землю, выворотив рыжий ком. Луция развернуло инерцией удара, и он, озлясь на столь бестолковый промах, выдернул кирку из земли, снова вознёс на высоту замаха… и понял вдруг, что не видит больше Вартана перед собой…

Вартан Брюхоногий валялся как куль — лицом в дорогу. Ноги его мелко и судорожно двигались, расталкивая пыль, а вокруг головы обильно пузырилось розовое…

Волопайские стояли, не шевелясь — как подсолнечные будылья, с которых только только срезали шляпки.

Их неподвижность отчего-то разозлила Луция ещё пуще — до зубовного скрежета. Он снова замахнулся киркой и непременно ударил бы ещё кого-нибудь, но волопайские ожили и попятились. На их веснушчатых рожах тупое недоумение постепенно уступало место испугу. Потом — ужасу. Словно они постепенно, с каждым новым шагом назад всё яснее понимали, что же произошло – Вартан Брюхоногий перестал сучить ногами, но розовое вокруг его головы всё ещё пузырилось.

Совсем не было видно его лица в этой пене, да и сам Вартан — будто тонул в обочине… ещё торчали наружу костистые клешни кулаков, но свежие ссадины на них уже зарастали пухлой пылью. Побитая Вартанова ватага всё пятилась и пятилась. Луций пёр на них, пока не поравнялся с телом Брюхоногого… и встал над ним, шатко покачиваясь.

Внутри него всё звенело.

Казалось, случись сейчас ещё хоть что-то, какая-то малость, окликни их хозяйка от своего белья на верёвке — и он заорёт от ужаса содеянного, перепуганным зайцем понесётся прочь. Но никто не окликнул… да в таких переулках и некому окликать в будний полдень, когда дома пустуют, и в отстранённом собачьем лае тонет любая кутерьма. Дворы смолчали… и Луций, насилу отдышавшись, понял их молчание по своему. Дворы признавали — он победил в первой серьёзной драке. Ватага Вартана разгромлена, обезглавлена… и теперь Луцию уж точно нельзя испугаться и бежать. Нельзя даже выглядеть испуганным. Вартан своё получил. И каждый получит! Каждый, кто хотя бы пикнет — получит вот этой киркой по едалу! Поняли? Упыри волопайские! Свинопасы позорные! Поняли? Ещё кого из наших тронете… Ещё кого из вас на Ремесленной увижу… Всю Волопайку на хрящи понадеваем!

Он снова пошёл на них, и они отпячивались, строй их прогибался пологой дугой. Никто больше не смотрел на тело Вартана — все косились на кирку, которую Луций упрямо волок за собой. Кирка брякала, отыскивая бока булыжников в мягкой пыли. Если бы они сейчас кинулись всем скопом — он бы ни за что не успел поднять кирку так быстро, и уж точно не сумел бы никого толком ударить.

Но никто не кинулся.

Кирка вызывала ужас. Её ржавый обух до сих пор был заляпан кровью и мозгами Брюхоногого, а на деревянный комель налипли осколки теменной кости.

И, глядя на кирку, волопайские, наконец, побежали…

Их бегство вышло столь безоговорочным и полным, что Луций против воли дёрнулся в погоню, и даже преследовал всю толпу четыре рыскающих шага… лишь на пятом опомнился и встал, озираясь вокруг. Переулок был пуст… только собаки перхали из-за заборов, да полынные метёлки стучали о доски, болтаясь на ветру. Пахло как на бойне — железом и парным мясом. Луций тошнило, но он сдержался. Не стоило терять время ещё и на это…

Выпрямившись, Луций будто ослеп наполовину – мир как то странно сузился и потемнел. Не понимая, в чём дело, он отклеил липкие пальцы от рукояти и потрогал себя за лицо — так и есть, левая сторона безобразно распухла, надувшиеся желваки на скуле и брови только что сомкнулись, наглухо запечатав глаз. Теперь ему приходилось отчаянно крутить головой, чтобы хоть что-то увидеть.

Надо валить! Валить! Немедленно!!!

Эти-то, двое… — подумал он о своей ватаге. — Давно уже свалили, наверное.

Ему стало… горько. Ладно, Кривощёкий — тот всегда был гнилой рыбой. А Курц, верный его пёс… Тоже свалил? Вот, урод!

Он, наверное, сказал это вслух, потому что Курц вдруг отозвался:

— Да здесь я…

Луций повернулся на голос правой, зрячей стороной. Курц стоял у забора, вцепившись в острые навершия досок — почти висел. Глаза его были огромными и белыми во всю ширину. Сплошные выкаченные белки, как он ими видел только?

— Пошли… — велел ему Луций.

— Куда? — туповато переспросил тот.

Луций почувствовал, как кирка в руке ощутимо потяжелела. Он перехватил её поудобнее, совершенно без эмоций отметив, что перемазался в чужой крови до самого локтя.

— За Кудыкину гору! — сказал он, изо всех сил стараясь, чтобы голос не прыгал и не дребезжал.

— А? — не понял Курц.

— За ногу его бери!

— Кого?

— Дурак?! — заорал Луций. — Здесь трупака бросим, что ли?

— Не… — Курц покрепче уцепился за забор и замотал головой. Крови от носа и бровей полетело — брызгами.

— Сюда… подошёл! — чем громче Луций на него орал, тем мельче и судорожнее становился его голос. — Подошёл! И помог!

Не добившись от Курца ничего путного, он нагнулся и принялся сам ворочать Брюхоногого. Тот был помрачительно тяжёл. Луций что со всей мочи тянул, ухватив под колено, но тело лишь грузно переваливалось. Нежданно всё таки подошёл Курц и, бледнея лицом, впрягся во вторую ногу. Вдвоём они смогли сдвинуть Брюхоногого с места и недалеко проволочь. Тот был почти взрослый мужик уже — волос на голом животе уже начинал чернеть и курчавится. Здоровенный какой… Они оттащили тело к забору, в полынь — туда, где прежде валялась кирка. Это, разумеется, ничем не помогло — тело Вартана лишь смяло и попригибало хлёсткие стебли, труп всё рано оставался на виду.

Луций в сердцах лягнул по заборной доске, и та вдруг легко соскочила с гвоздей. Переведя дух, он в несколько ударов расширил образовавшуюся брешь. В чужом дворе уныло серел дровяник, задняя его сторона тоже дышала на ладан. Поддевая киркой, Луций отковырял пять широких досок. Они с Курцем, запряжённые в Вартана, как конная пара в волокушу — пролезли внутрь и проволокли за собой тело. Поленья внутри были навалены кое-как, без перекладки… да и выбирал их бывший хозяин в основном с середины, так что в куче дров образовался глубокий жёлоб — они свалили в него тело и наскоро забросали наколотыми чурбаками, кое как разровняв валкую кучу.

Зачем они всё это делали, Луций так и не смог объяснить. Просто чувствовал — труп нужно где-то спрятать, а ничего умнее в голову не пришло. Когда Луций был совсем молокососом, то ныкал утянутые на базаре пряники прямо под тюфяк, на котором спал. Сейчас они оба действовали скорее инстинктивно, чем разумно — так дети заметают мусор под половик.

Потом, когда всё уже было закончено, Луций запоздало подумал: не лучше было бы стащить тело к логу и притопить в ручье… Или где нибудь на Громовом Тракте бросить у обочины, обставив дело так, будто на спуске тележным колесом проломило голову. Но эти идеи были ещё глупее… к тому же они не смогли бы волочить тело так далеко.

«Пусть уж будет как есть…» — решил Луций, подбирая кирку.

Курц увидел это и совсем ополоумел:

— Зачем?! — он едва не выл в голос.

— Умолкни! — велел Луций. — Раз ею убил — значит, нельзя около тела бросать.

Они не решились подниматься от Лампадного прямо в город: прошмыгнули по пустырю за дровяником — бывшему огороду, давно уже нехоженому, не то что некопаному. Перевалились ещё через один забор, хорошенько попетляли по лопухам на склоне оврага, потом спустились в сам овраг, к жирно булькающему ручью. Содрали с ног башмаки, зашли по щиколотку в воду. Поднимая облака донного ила, долго шли вверх по ручью, пока босые ступни не заломило. Забрались в самые дебри, в спутанные заросли ивняка, и там отмылись от крови, каждый раз вздрагивая, когда ветер тревожил ивы.

Солнце уже подсело и закровавилось, когда они, наконец, выбрались на топкий берег и обулись. Прежде, чем покинуть заросли, придирчиво осмотрели друг друга — не осталось ли где пятен крови на одежде.

Курц косился на кирку и повторял раз за разом, как заведённый:

— Брось… Брось, а… Ну зачем тебе?

Но Луций почему-то не смог.

Он ведь так и хотел сначала — оставить кирку в ручье, притоптать в вязкий ил, и пусть ищут хоть до Морковных заговоров. Но вместо этого вдруг потащил с собой. Сначала из ивняка на лопуховый подъём, потом — дурея от того, что делает — разделся ниже пояса, стянул исподнее, замотал в него пористое железо, всё ещё липкое от впитавшейся крови.

Сама мысль о том, что оружие, один раз уже подарившее ему ликование первой кровавой победы, окажется навеки проглочено ручьём, и он никогда больше не ощутит в руке его опасной тяжести — была ему невыносима…

Куда её девать, он и сам не понимал. Не тащить же домой, в самом то деле.

Но без кирки — Луций совершенно отчётливо понял это вдруг — выйти из оврага он не сможет. Не захочет.

Уважаемый читатель! Эта книга прямо сейчас полностью выложена на Автор.Тудей:

https://author.today/work/469968