Я не болею за «Реал» | Jude Bellingham

Даниэла проснулась первой.

Солнце мягко пробивалось сквозь полупрозрачные шторы, заливая комнату золотистым, тёплым светом. Она лежала в огромной, невероятно удобной кровати, утопая в мягких подушках, и несколько секунд просто смотрела в потолок, привыкая к реальности. В комнате пахло им — тем самым древесным парфюмом с нотками бергамота, который она помнила с их первой встречи. И ещё чем-то уютным, домашним: может быть, кофе, который варили на кухне, может быть, чистым постельным бельём.

Она медленно повернула голову на подушке. Джуд спал рядом — на боку, лицом к ней, подложив руку под щёку. Его дыхание было ровным и глубоким, ресницы слегка подрагивали во сне. Он выглядел таким умиротворённым, таким беззащитным, что у неё защемило сердце. Он был здесь. Он был настоящим. Всё это было реальным — не сон, не фантазия, не одна из тех грёз, что мучили её последние два года.

Она не стала его будить. Просто лежала и смотрела на него, чувствуя, как внутри разливается огромное, всепоглощающее счастье. Оно было таким сильным, что, казалось, могло поднять её в воздух. Таким тёплым, что никакое солнце за окном не могло с ним сравниться. Таким полным, что не оставалось места ни для тревог, ни для страхов.

Она вспомнила вчерашний вечер — смех за ужином, болтовню Джоба, руки Джуда, обнимающие её перед сном. Вспомнила, как он прошептал «добро пожаловать домой» — и как от этих слов всё внутри неё перевернулось. Дом. Он назвал это место домом. И она тоже чувствовала себя здесь дома.

Она села на кровати, стараясь не разбудить его, и выглянула в окно. Мадрид просыпался. Солнце заливало крыши домов, где-то вдалеке шумели первые машины, пекарь в доме напротив открывал ставни своей лавки. Город жил, дышал, и она была частью этого. Частью его жизни.

На тумбочке лежала та самая книга — «Старик и море», зачитанная, с загнутыми уголками. Рядом стояла рамка с фотографией — она и Джуд, сделанная, кажется, ещё в Лондоне, в «Маленькой Венеции». Она даже не знала, что эта фотография существует. Он сохранил её. Как сохранил книгу, как сохранил все её слова, все воспоминания.

Она вдруг поняла, что больше не боится. Не боится заголовков в газетах, не боится папарацци, не боится быть «девушкой Беллингема». Потому что она знала: он никогда не позволит миру снова разрушить её. Он будет рядом. Он будет защищать её. Он будет любить её — так же сильно, как любил все эти годы.

— О чём думаешь? — раздался тихий, хриплый со сна голос.

Она обернулась. Джуд открыл глаза и смотрел на неё — тёплым, сонным, полным нежности взглядом.

— О том, что я самая счастливая на этой планете, — честно ответила она.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую она помнила с их первой встречи на балконе в Цюрихе.

— Я тоже, — сказал он. — Самая счастливая — ты. Самый счастливый — я. Мы — самые счастливые.

Она наклонилась и поцеловала его — легко, невесомо, как будто пробуя на вкус это новое, удивительное чувство. Чувство полного, абсолютного, ничем не омрачённого счастья. И он поцеловал её в ответ — так же нежно, так же бережно, как будто она была самым драгоценным сокровищем в его жизни.

За окном сиял Мадрид. В кухне Джоб, судя по звукам, пытался приготовить завтрак и что-то уронил. Где-то вдалеке звенели колокола. А в светлой спальне на последнем этаже двое людей лежали, обнявшись, и знали: всё, через что они прошли, было не зря.

День пролетел незаметно. Они провели его вместе — гуляли по Мадриду, заходили в маленькие кафе, смеялись над шутками Джоба, который то и дело врывался в гостиную с очередной историей о тренировке. Даниэла чувствовала себя удивительно легко, как будто с её плеч сняли невидимый груз, который она таскала годами. Всё было правильно. Всё было на своих местах.

Ближе к вечеру Джуд вернулся с тренировки — уставший, но довольный, с мокрыми после душа волосами и в свежей футболке. Он бросил сумку у двери и подошёл к ней, сидевшей на диване с книгой.

— Слушай, — сказал он, опускаясь рядом и беря её за руку. Его пальцы были тёплыми и чуть шершавыми. — Завтра вечером будет мероприятие. Что-то вроде благотворительного гала-ужина. Все звёзды, все партнёры клуба, пресса. Я должен там быть.

Она почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она знала, что это значит: красная дорожка, вспышки камер, журналисты, вопросы. И она — рядом с ним, снова в центре внимания, снова «девушка Беллингема», снова под прицелом объективов.

— Я... — она запнулась. — Я не знаю, Джуд. Может, тебе лучше пойти одному?

— Одному? — он нахмурился. — Почему?

— Потому что... — она вздохнула, отводя взгляд. — Я помню, что было в прошлый раз. Заголовки, сплетни, комментарии. «Тайная дочь Фигу», «новая игрушка звезды». Я не хочу снова это переживать. Я не хочу, чтобы из-за меня тебя отвлекали от твоей жизни.

Джуд помолчал. А потом взял её лицо в ладони и заставил посмотреть на него.

— Послушай меня, — сказал он, и его голос был серьёзным. — Я не буду тебя заставлять. Если ты не готова — я пойму. Я пойду один, сделаю обязательные фото, пожму руки и сбегу при первой возможности. Но знай: я не хочу прятать тебя. Я не хочу делать вид, что тебя нет в моей жизни. Я горжусь тем, что ты рядом. И мне плевать, что напишут в газетах.

Она смотрела в его глаза — тёмные, глубокие, полные такой искренности, что у неё перехватило дыхание. И всё равно не могла заставить себя согласиться.

— Дай мне подумать, — прошептала она. — Хорошо?

— Хорошо, — он поцеловал её в лоб. — У тебя есть время до завтра.

Вечером они решили прогуляться. Джуд знал одно особенное место — не туристическое, не популярное, спрятанное от посторонних глаз. Они сели в машину и поехали за город, туда, где холмы Сьерра-де-Гвадаррама подступали к самому Мадриду. Дорога петляла между скал и сосен, и Даниэла смотрела в окно, чувствуя, как городская суета отступает, сменяясь тишиной.

Они припарковались на небольшой смотровой площадке, о которой, казалось, знали только местные. Это был край обрыва, огороженный старыми деревянными перилами. Внизу, насколько хватало глаз, расстилался Мадрид — миллионы огней, мерцающих в темноте, как рассыпанные бриллианты. Где-то далеко угадывались башни «Бернабеу», подсвеченные прожекторами.

— Здесь красиво, — прошептала Даниэла, подходя к перилам. Ветер трепал её волосы, и она поёжилась.

— Я прихожу сюда, когда мне нужно подумать, — сказал Джуд, вставая рядом. — Здесь тихо. Никто не найдёт.

Они сели на старую деревянную скамейку, стоявшую у самого края. Джуд накинул ей на плечи свою куртку, и она благодарно улыбнулась. Некоторое время они молчали, просто глядя на город внизу.

— О чём ты думаешь? — спросил он наконец.

— О том, как странно устроена жизнь, — ответила она. — Два года назад я сидела в Бристоле и думала, что моя жизнь кончена. Что я никогда больше не буду счастлива. А теперь я здесь. С тобой. И всё иначе.

— Ты жалеешь о чём-нибудь?

— Нет, — она покачала головой. — Даже о плохом. Потому что всё это привело меня сюда.

Он взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, несмотря на прохладный ветер.

— Я тоже ни о чём не жалею, — сказал он. — Кроме одного: что не пришёл за тобой раньше.

— Ты пришёл, — она повернулась к нему. — В тот самый момент, когда я была готова. Наверное, так и должно было быть.

Он посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, от которого у неё всегда перехватывало дыхание. А потом наклонился и поцеловал её.

Это не был поцелуй-вопрос, как тогда, в Лондоне. И не поцелуй-отчаяние, как после их разговора в его гостиничном номере. Это был поцелуй-обещание. Медленный, глубокий, полный такого чувства, что у неё закружилась голова. Его рука легла на её затылок, притягивая ближе, её пальцы вцепились в ткань его футболки. Ветер холодил щёки, но им было тепло. Им было всё равно.

Когда они наконец оторвались друг от друга, Даниэла тяжело дышала, а её губы всё ещё помнили вкус его губ.

— Я люблю тебя, — прошептал он, касаясь лбом её лба.

— Я люблю тебя, — ответила она.

Они ещё долго сидели так, обнявшись, глядя на огни города. Даниэла чувствовала, как усталость накатывает волной — день был долгим, эмоции переполняли. Она положила голову ему на плечо, закрыла глаза и сама не заметила, как уснула.

Джуд почувствовал, как её дыхание стало ровным и глубоким. Он улыбнулся, глядя на её умиротворённое лицо, освещённое далёкими огнями. Она была такой красивой сейчас — беззащитной, спокойной, полностью доверяющей ему.

Он просидел ещё минут пятнадцать, не двигаясь, просто наслаждаясь моментом. А потом аккуратно, очень осторожно поднял её на руки. Она что-то пробормотала во сне и уткнулась носом в его шею, но не проснулась. Он вызвал такси, стараясь говорить шёпотом, и всю дорогу до дома держал её на руках, не желая отпускать.

Дома было тихо. Джоб, судя по выключенному свету, уже спал. Джуд отнёс Даниэлу в спальню и осторожно уложил на кровать. Она даже не пошевелилась. Тогда он, стараясь быть максимально нежным и аккуратным, снял с неё обувь, затем джинсы — это оказалось сложнее, чем он думал, она что-то забормотала и перевернулась на бок. Он тихо рассмеялся, глядя на неё. Затем он осторожно стянул с неё свитер, стараясь не разбудить, и натянул вместо него свою футболку — мягкую, пахнущую им. Она вздохнула во сне и прижалась щекой к подушке, улыбаясь чему-то, видимому только ей.

Он лёг рядом, обнял её и закрыл глаза. Впервые за долгое время он чувствовал, что всё в его жизни правильно.

Даниэла проснулась очень рано.

За окном едва брезжил рассвет — небо было бледно-розовым, с проблесками золота на горизонте. Она потянулась в постели и вдруг поняла, что рядом никого нет. Кровать Джуда была пуста, подушка уже остыла. Она села и прислушалась. Тишина. Ни голосов, ни шагов, ни звона посуды на кухне.

Она встала, накинула халат, висевший на спинке стула, и вышла в гостиную. Пусто. На кухонном столе лежала записка, написанная знакомым размашистым почерком:

«Ушли на тренировку. Ты так сладко спала, что я не решился будить. Завтрак в холодильнике. Кофе на плите. Буду после обеда. Люблю. Дж.»

Она прижала записку к груди и улыбнулась. Даже в такой мелочи он оставался заботливым — тем самым парнем, который помнил, какой кофе она пьёт.

Она налила себе кофе — с миндальным молоком, без сахара, — и села у окна, глядя на просыпающийся Мадрид. Мысли возвращались к вчерашнему разговору. Гала-ужин. Звёзды. Пресса. Он пригласил её, и в его глазах она видела, как сильно он этого хочет. Не потому что ему нужна «спутница» для красной дорожки — ему нужна она. Просто она. Рядом.

А она испугалась. Снова. Как всегда.

Она подумала о том, как он смотрел на неё на обрыве. Как целовал её. Как нёс на руках до такси. Как бережно переодевал, стараясь не разбудить. Он делал всё это не для камер, не для публики — он делал это для неё. Потому что любил.

И тут её осенило. Он же будет там один. Все придут со своими спутницами, с жёнами и подругами, а он — один. Конечно, он справится, он — Джуд Беллингем, он привык быть в центре внимания. Но разве она хочет, чтобы он был один? Разве она не хочет быть рядом, поддержать его, держать за руку, когда камеры ослепляют, а журналисты кричат вопросы?

Она сделала глоток кофе. А потом решительно поставила чашку на стол.

Нет. Она не будет прятаться. Не в этот раз. Она прошла через слишком многое, чтобы снова позволить страху управлять своей жизнью. Если её увидят с ним — пусть видят. Если кто-то напишет гадость — плевать. Единственное, что важно — это то, что она хочет быть рядом с ним. А он хочет, чтобы она была рядом.

Она встала, полная решимости. Ей нужно было платье.