Глава 1
Швейцария, г. Цюрих
2024 год
Даниэла Фигу ненавидела футбол.
Это не было просто так или подростковым бунтом, затянувшимся на двадцать два года. Это была чистая, незамутнённая, выстраданная ненависть.
Она ненавидела запах раздевалок — едкую смесь пота, дешёвого дезодоранта и разогретой синтетики. Ненавидела звук удара мяча о газон — глухой, ритмичный, похожий на сердцебиение, в котором ей никогда не было места. Ненавидела то, как загорались глаза людей при слове «Реал Мадрид», словно им только что явился лик святого.
И больше всего она ненавидела свою фамилию.
Фигу. Та самая фамилия, которая была её проблемой на протяжении всей её осознанной жизни
Луиш Фигу — легенда, икона, имя, выгравированное золотыми буквами где-то в недрах «Сантьяго Бернабеу», и одновременно — проклятие, которое Даниэла таскала за собой как чемодан без ручки: нести тяжело, бросить нельзя. Она была дочерью человека, которого боготворили миллионы, и это означало, что миллионы автоматически считали, будто знают и её. Хотя на самом деле не знал никто.
— Дани, ты меня вообще слушаешь?
Голос Мартины пробился сквозь мысли, как дрель сквозь бетон. Даниэла подняла взгляд от телефона. Её сестра стояла в дверном проёме гостиничного номера — высокая, светловолосая, голубоглазая, в облегающем серебристом платье, которое наверняка стоило больше, чем годовой бюджет Даниэлы на реставрационные инструменты. Они были близнецами, но природа явно распределяла ресурсы неравномерно: Мартине достались скандинавские гены их матери, бывшей модели Хелен Сведин, в полном объёме — скульптурные скулы, фарфоровая кожа, идеальная осанка.
Даниэла тоже была блондинкой, но на этом сходство заканчивалось.
— Слушаю! — соврала она, возвращаясь к экрану телефона. Там была открыта статья о технике золочения потолочной лепнины восемнадцатого века. Гораздо интереснее, чем всё, что могла сказать сестра.
— Ты опять в своём телефоне! — Мартина всплеснула руками. — Даниэла, это FIFA The Best, а не библиотека. Люди умирают за приглашение сюда, а ты ведёшь себя так, будто тебя ведут на смертную казнь.
— Может, так оно и есть.
Мартина закатила глаза — жест, который она отточила до совершенства перед зеркалом.
— Папа хочет, чтобы мы обе были в зале. Он специально настоял, чтобы ты прилетела из Лондона. Хватит прятатся от всех в этом мире.
Даниэла отложила телефон и села на кровати. Платье, выбранное для неё стилисткой сестры, висело на спинке стула — тёмно-синее, бархатное, с открытой спиной. Единственная уступка её вкусам — цвет. Всё остальное в нём кричало: «Смотрите на меня». А Даниэль не хотела, чтобы смотрели. Она хотела, чтобы её оставили в покое — с кистями, позолотой и старыми английскими церквями, которые она реставрировала.
— Марти, я не создана для таких мероприятий. Там будут сотни людей. Ты знаешь, что со мной происходит в толпе.
Сестра смягчилась ровно на секунду, не больше. Потом снова стала собой.
— Выпьешь шампанского. И прекрати драматизировать. К тому же там будет Матео.
Матео. Жених Мартины. Центральный защитник «Барселоны». Да, дочь Фигу выходила замуж за игрока «Барсы». Их отец, кажется, до сих пор не до конца это переварил, но Мартина всегда добивалась своего.
Матео был красивым, высоким, с идеальной улыбкой и таким же идеальным ударом головой. Они познакомились на благотворительном матче, и с тех пор пресса называла их «золотой парой футбола». Даниэлу пресса не называла никак. И это было прекрасно.
Она вздохнула и всё-таки встала.
— Ладно. Но если кто-нибудь спросит меня о тактике «Реала» или о том, каково это - быть дочерью легенды, я сбегу.
— Никто тебя не спросит, — усмехнулась Мартина. — Ты в этом платье будешь выглядеть как привидение, которое случайно забрело на вечеринку. Все будут смотреть на меня.
— Договорились - процедила Даниэла сквозь зубы.
Цюрихский концертный зал, где проводили церемонию FIFA The Best, сиял так, что резало глаза. Хрустальные люстры, бесконечные зеркала, шампанское на подносах официантов с каменными лицами и запах денег — густой, удушливый, смешанный с дорогими духами.
Даниэла держалась позади сестры и её жениха, как маленький катер у огромной яхты.
Мартина скользила по красной дорожке с грацией, которой невозможно научиться, — с ней нужно было родиться. Фотографы выкрикивали её имя, вспышки камер били по глазам, Матео приобнимал её за талию, и они вместе выглядели так, словно только что сошли с обложки Vogue.
На Даниэлу не смотрел никто. Она была тенью, размытым силуэтом на заднем плане. И это было лучшее, что могло с ней случиться.
— Дорогая, не отставай, — раздался голос отца. Луиш Фигу обернулся к ней, и в его глазах мелькнула смесь любви и лёгкого сожаления. Даже в свои пятьдесят с лишним он выглядел так, что мужчины вдвое моложе начинали нервно поправлять галстуки.
Рядом с ним стояла мама — Хелен, всё ещё ослепительная, всё ещё та самая шведская красавица, от которой теряли голову в девяностых. Даниэла была продуктом их любви, но иногда ей казалось, что гены просто не сработали.
— Я в порядке, пап. Иди, тебя ждут.
Он поколебался секунду, потом кивнул. Его тут же утянуло в водоворот рукопожатий и объятий — старые друзья, бывшие соперники, нынешние звёзды, все хотели кусочек Луиша Фигу. Даниэла воспользовалась моментом и скользнула в сторону, туда, где за тяжёлыми бархатными шторами пряталась дверь на балкон.
Холодный декабрьский воздух Цюриха ударил в лицо, как пощёчина. Приятная пощёчина. Даниэла сделала глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие наполняются чем-то помимо духов и лицемерия.
Балкон оказался пустым — видимо, остальные гости предпочитали тепло и шампанское открытому небу. Снизу, с улицы, доносился приглушённый шум города. Даниэла оперлась локтями о холодные каменные перила и достала телефон.
Шестнадцать пропущенных сообщений в чате реставраторов — коллеги обсуждали новую находку в соборе Святого Павла в Лондоне, фрагмент фрески, который мог оказаться старше, чем считалось раньше. Вот это было важно. Вот это была её настоящая жизнь — а не этот маскарад с папой-легендой и сестрой-моделью.
Она так глубоко погрузилась в переписку, что не услышала, как дверь балкона открылась у неё за спиной.
— Простите, здесь не занято?
Голос был низким, с лёгким акцентом, который она не смогла сразу идентифицировать. Что-то рабочее, совершенно не гламурное. Даниэла подняла голову и увидела парня — высокого, очень высокого, в тёмном костюме, который сидел на нём безупречно. Короткая стрижка, острые скулы, тёплая, слегка кривоватая улыбка.
Она не знала, кто он.
И это было замечательно.
— Свободно, — ответила Даниэла, чуть отодвигаясь к краю перил. — Но предупреждаю: здесь холодно и нет шампанского.
— Это плюс, — он вышел на балкон, аккуратно прикрыв за собой дверь. — Там внутри слишком много людей, которые чего-то от меня хотят. А здесь — просто холодно. Холод — это честно.
Она невольно усмехнулась. Странная фраза. Но странность ей нравилась.
Он встал рядом — не слишком близко, ровно на том расстоянии, которое позволяло двум незнакомцам чувствовать себя комфортно. Даниэла заметила, что он без пальто, только в пиджаке, и на его лице читалось то самое выражение, которое она каждое утро видела в зеркале. Усталость от людей. Желание исчезнуть хотя бы на пятнадцать минут.
— Тоже сбежал? — спросила она, убирая телефон в клатч.
— Вроде того. Мой менеджер говорит, что нетворкинг — это святое. Но после трёх часов улыбок и автографов хочется просто... выключиться.
— Понимаю. Меня сюда практически силой притащили.
Он повернулся к ней, и в свете уличных фонарей его глаза показались почти чёрными. Очень выразительными. Даниэла на секунду забыла, что хотела сказать дальше.
— Сила — это серьёзное обвинение, — заметил он. — Кто посмел?
— Семья. Это обычное дело для них.
— Семья — это всегда сложно - он кивнул с таким искренним пониманием, будто она только что раскрыла ему величайшую тайну вселенной.
— Особенно когда они думают, что знают, что для тебя лучше - сказал он это подмигивая Даниэль.
— Именно! — она неожиданно для самой себя оживилась. — А на самом деле они просто хотят, чтобы ты соответствовал их картинке. Чтобы был таким же, как они. Чтобы улыбался, когда нужно улыбаться, и говорил правильные слова.
— И носил правильную одежду, — добавил он, бросив взгляд на свой костюм. — Хотя этот пиджак, честно говоря, меня душит.
— А это платье, — она указала на свой тёмно-синий бархат, — выбрала сестра. Я бы предпочла брюки и рубашку.
— Брюки и рубашка — звучит как мечта — он улыбнулся.
На этот раз улыбка была другой — не дежурной, а настоящей, чуть кривоватой.
Они замолчали. Но это не было неловким молчанием — скорее, паузой, в которой двое незнакомцев вдруг осознали, что настроены на одну волну.
— Я не спросил, как тебя зовут, — сказал он вдруг. — Это ужасно невежливо с моей стороны.
Даниэла на секунду задумалась. Назвать своё имя означало рискнуть. Фигу — слишком известная фамилия, слишком легко узнаваемая. А ей не хотелось, чтобы этот разговор заканчивался. Не хотелось, чтобы он вдруг начал смотреть на неё по-другому — как все остальные.
— Может, и не надо спрашивать, — сказала она, глядя на огни Цюриха внизу. — Может, так даже лучше. Просто два незнакомца на балконе, которые говорят о чём угодно, кроме...
— Кроме футбола, — закончил он, и в его голосе прозвучало столько облегчения, что она не выдержала и рассмеялась.
— Кроме футбола... — подтвердила она. — Ты его тоже не любишь?
Он сделал странное лицо — что-то среднее между удивлением и весельем.
— Скажем так... я к нему привык. Но иногда очень хочется поговорить о чём-то другом.
Даниэла кивнула. Это она понимала более чем.
— Тогда давай так, — предложила она, чувствуя, как внутри разливается странное, почти забытое тепло. — Ты не спрашиваешь, кто я. Я не спрашиваю, кто ты. Мы просто стоим здесь, мёрзнем и обсуждаем что угодно. Кино, музыку, историю позднеготической архитектуры.
— Позднеготической архитектуры? — он приподнял бровь, и в его глазах заплясали искорки. — Звучит пугающе. Но я согласен. Давай попробуем.
И они попробовали.
Разговор потёк легко, как будто они знали друг друга сто лет, а не десять минут. Даниэла рассказывала про лепнину и позолоту, про то, как восстанавливает старые церкви в Англии, про Лондон, где она училась и жила, про запах старых книг и ощущение кисти в руке. Он слушал так внимательно, что ей становилось почти неловко. Обычно люди теряли интерес через пару минут, когда понимали, что она не шутит про готические своды и средневековые фрески. А он задавал вопросы — настоящие, не дежурные. О технологии, о материалах, о том, как она вообще в это попала.
— У тебя горят глаза, когда ты об этом говоришь — заметил он вдруг.
Она запнулась на полуслове.
— Что?
— Глаза. Они у тебя только что были... не знаю, как описать. Как будто ты включила внутри свет.
Даниэла отвела взгляд. Сердце сделало странный, неожиданный кульбит, и она разозлилась на себя за это.
— А ты? — спросила она, чтобы перевести тему. — Чем занимаешься? И да, можешь опустить ту часть, где футбол.
Он рассмеялся. Смех у него был хороший — искренний, не наигранный, идущий откуда-то из груди.
— Хорошо. Без футбола... Я люблю кино. Настоящее, старое, чёрно-белое. Когда актёры ещё не боялись тишины в кадре. Люблю моду, хотя друзья надо мной смеются. И... — он замолчал на секунду, словно решая, стоит ли продолжать. — И я скучаю по дому. По Бирмингему. По маминой стряпне. По тому, как пахнет трава после дождя на заднем дворе. В Мадриде всё совсем по-другому.
Мадрид. Слово кольнуло Даниэлу где-то под рёбрами. В Мадриде жили футболисты «Реала». Но она тут же отмахнулась от этой мысли. Мало ли кто живёт в Мадриде. Город огромный. Не все его жители — звёзды футбола.
— Я понимаю, — сказала она тихо.
— Я тоже скучаю по дому. Только мой дом — это не место. Это ощущение. Запах старых книг, прохлада каменных стен, тишина собора в шесть утра, когда там ещё никого нет, только ты и фрески.
Он смотрел на неё долго, слишком долго для случайного разговора на балконе. Даниэла почувствовала, как по спине пробежал холодок, и на этот раз не от декабрьского ветра.
— Ты странная — сказал он наконец.
— Спасибо?
— Это комплимент. Ты не похожа ни на кого из тех, кого я встречал за последние... да за всю жизнь, наверное. А я встречал много разных людей.
— Ты тоже странный, — ответила она, и в её голосе, к собственному удивлению, прозвучала почти нежность. — Ты единственный человек на этом чёртовом мероприятии, который не пытается мне что-то продать, или что-то от меня получить, или сфотографироваться с моей...
Она осеклась. Чуть не проболталась про отца. Нельзя.
— С твоей?.. — переспросил он.
— С моей сестрой, — быстро исправилась Даниэла. — Она... довольно известная. В некоторых кругах.
— Не буду спрашивать, — пообещал он с лёгкой улыбкой. — У нас же договор.
— У нас договор, — подтвердила она, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх.
В этот момент её телефон завибрировал в клатче. Один раз, второй, третий. Мартина. Она всегда звонила именно так — серией коротких, нетерпеливых гудков.
Даниэла вздохнула и полезла за телефоном.
— Кажется, меня ищут.
— Понимаю. Меня тоже скоро начнут. У меня, знаешь ли, есть люди, которые очень не любят, когда я исчезаю.
Она посмотрела на экран — пять пропущенных от сестры, два от отца. Церемония явно начиналась.
— Мне пора, — сказала она, и внутри что-то неприятно сжалось. Ей не хотелось уходить. Совсем.
— Подожди, — он сделал крошечный шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. — Мы даже не...
— Не что?
— Я не знаю, как тебя найти потом.
Даниэла на секунду замерла. Найти её. Он хотел найти её потом. Эта мысль была одновременно и пугающей, и волнующей.
— Может, не надо искать, — сказала она тихо. — Может, пусть это останется просто хорошим разговором на балконе. Такие вещи портятся, когда пытаешься их повторить.
— А может, и не портятся.
Их взгляды встретились. Он смотрел серьёзно, без тени улыбки, и в его тёмных глазах было что-то такое, от чего у Даниэлы перехватило дыхание.
— Дани, — вырвалось у неё прежде, чем она успела себя остановить. — Меня зовут Дани.
Она не назвала фамилию. Только имя. Так было безопаснее. Так ещё можно было отступить.
— Дани, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Мне нравится. Коротко и ясно. А я...
— Не надо, — перебила она. — Пожалуйста. Я не хочу знать. Пока не хочу. Позволь мне ещё немного побыть в этом... незнании.
Он помолчал. Потом кивнул — медленно, словно принимая какое-то важное решение.
— Хорошо. Но тогда ты должна мне ещё один разговор. Без имён, без всего этого — он обвёл рукой невидимый круг, в который явно входили и зал за дверью, и огни Цюриха, и всё мероприятие.
— Просто ты и я. Где-нибудь, где нет шампанского.
— И где есть рубашки и брюки, — добавила она.
— И где есть рубашки и брюки, — согласился он.
Даниэла улыбнулась — на этот раз по-настоящему, так, как не улыбалась уже много месяцев. Затем развернулась и пошла к двери, чувствуя спиной его взгляд. У самой двери она на секунду обернулась.
— Спасибо за балкон.
— Спасибо за архитектуру, — ответил он.
И она ушла — обратно в сияющий зал, обратно к семье, обратно в мир, где она была «дочерью Фигу» и «сестрой Мартины», а не просто Даниэлой, которая любила старые церкви и ненавидела футбол.
Но весь оставшийся вечер — пока она сидела в зале, пока ведущие объявляли номинантов, пока отец выходил на сцену вручать какую-то награду, — Даниэла то и дело ловила себя на том, что её взгляд скользит по залу. Она искала кого-то. Высокого, в тёмном костюме, с тёплой кривоватой улыбкой. И злилась на себя за это.
Она не должна была его искать. Она вообще не должна была о нём думать.
Но когда объявили номинантов на лучшего игрока года среди мужчин, и на огромном экране вспыхнуло лицо — то самое лицо, с острыми скулами и тёмными глазами, — Даниэла чуть не выронила клатч.
Джуд Беллингем.
Золотой мальчик «Реала». Лучший полузащитник мира. Человек, которым её отец восхищался в каждом втором интервью, называя его «будущим клуба» и «лучшим, что случилось с Мадридом за десять лет».
Тот самый парень. С балкона. Который слушал про готическую лепнину.
Даниэла медленно выдохнула и откинулась на спинку кресла.
— Чёрт — прошептала она одними губами.
Мартина, сидевшая рядом, покосилась на неё с любопытством.
— Ты чего?
— Ничего. Всё в порядке. Просто... холодно.
Мартина пожала плечами и снова уставилась в телефон — наверняка переписывалась с Матео.
А Даниэла сидела в темноте зрительного зала и смотрела, как Джуд Беллингем поднимается на сцену за наградой — улыбающийся, уверенный, совсем не похожий на того парня, который пятнадцать минут назад говорил ей, что скучает по маминой стряпне. И внутри неё боролись два чувства: жгучее желание провалиться сквозь землю от того, что она не догадалась, — и что-то ещё. Что-то гораздо более опасное.
Что-то, что было совсем не похоже на ненависть.
Комментарии