Манипулятор

«И брат родной порой врагом бывает вероломным!» — Уильям Шекспир

 Воздух на главной площади Лимбо стал сладковатым, как испорченный мед. Не от свежих трупов — их запах, острый и железный, уже выветрился, уступив место более стойкой вони — запаху безнадеги. Она висела тяжелым смрадом, въедалась в потрескавшуюся кожу, в пропитанную потом одежду, в самые легкие, становясь частью каждого вдоха. За последний месяц площадь превратилась в постоянный, отвратительный театр абсурда. Булыжники, отполированные тысячами ног, теперь были покрыты темными, почти черными пятнами, которые не брала даже проливная гроза. Они въелись в камень, как сама память о происходящем.

 Артур стоял чуть поодаль, прислонившись к закопченной стене бывшего суда. Шероховатость камня чувствовалась даже через ткань куртки. Он наблюдал, как его отец, Амадей, с нарочитой, театральной небрежностью, будто сомневающийся гурман выбирает дичь на рынке, медленно поводил пальцем по толпе, согнанной стражей для очередного «удовольствия». Люди замирали, вжимались в землю, стараясь стать невидимками, раствориться в серой массе. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко каркает ворона.

 Очередной спектакль для пизданутого короля. Смотрит в свою человеческую живульку, как паук в банке. И ждет, когда же шевельнемся.

— Этого, — голос Амадея прозвучал громко, резко, нарушая гнетущую тишину, как удар хлыста.

 Палец остановился на тщедушном мужчине в рваном, когда-то синем кафтане. Тот ахнул, звук вышел сиплым, провалившимся. Он попытался шагнуть назад, споткнулся о ногу соседа. Но стражи уже были рядом. Двое здоровенных детин в потрескавшихся кирасах схватили его под мышки. Без лишних церемоний, одним отработанным движением, один из них провел лезвием по горлу. Движение было быстрым и точным — работа мясника на скотобойне. Тело рухнуло, кровь хлынула на камни, сначала алая, потом быстро темнеющая до черноты.

 Амадей обернулся к Ярославу, стоявшему рядом с самодовольной, нервной ухмылкой. Ярослав переминался с ноги на ногу, его пальцы теребили рукоять дорогого кинжала на поясе.

— Теперь ты. Выбирай, сынок. Покажи, что кровь Элиашей не остыла в твоих жилах. Что ты не слабак, которого мамка за юбку держала.

 Ярослав выпрямился, пытаясь придать себе важности. Его глаза, бегающие и жадные, заскользили по толпе. Он искал не просто жертву. Искал зрелище. Что-то, что запомнится.

— Эту! — он вдруг ткнул пальцем, почти выпрыгнув вперед.

 Указующая рука была направлена на молодую, исхудавшую женщину, прижимавшую к груди грязный сверток с едой. Ее глаза, и без того полые от голода, расширились от чистого, животного ужаса.

 Стража ринулась выполнять приказ. Женщина вскрикнула — коротко, отчаянно, как подстреленная птица. Она попыталась вырваться, прижав еду еще сильнее, но ее грубо оттащили. Женщину повалили на землю. Удар кинжала в спину был глухим и точным. Она дернулась, выгнулась и затихла.

 По толпе пронесся сдавленный, коллективный стон. Что-то дрогнуло в самом воздухе. Словно натянутая до предела струна, терпение лопнуло. Кто-то на окраине, не выдержав, рванулся с места. Потом еще один. Заметив это движение, Амадей усмехнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый огонек садистского веселья. Он кивнул в сторону Артура.

— Теперь твоя очередь, сын. Покажи этому быдлу, что бегство — худший из грехов. Научи их смирению.

 Артур медленно, с видимой неохотой оттолкнулся от стены. Его лицо было каменной маской, ни один мускул не дрогнул. Он посмотрел на отца, и в его глазах не было ни покорности, ни злости, ни даже привычного презрения. Лишь ледяное, абсолютное безразличие, глубже любой ненависти.

 Командует. Как последний павлин, распустил хвост перед стадом баранов. «Научи их смирению». А сам от своего страха в каменный мешок забился. Смешно.

— Я даже не думаю исполнять твои команды, — сказал он вслух, его голос был тихим, почти интимным, но он резал тишину, как отточенное лезвие. — Ты недостоин отдавать мне приказы. Я здесь по своей воле.

 И в этот момент его взгляд, скользнувший по бегущей, мечущейся толпе, наткнулся на знакомое лицо. Мужик лет сорока, с обветренным, обезвоженным лицом и старым шрамом через бровь, белым на загорелой коже. Артур узнал его. Один из тех, кто год назад стоял у него за спиной во время забастовки. Тот, кто смотрел на него, Артура, с тупой, животной надеждой, веря, что «лорд» их спасет.

 Теперь в этих глазах не было ничего, кроме панического ужаса. Узнал ли он Артура? Сложно сказать. Но страх был универсален.

 Артур двинулся. Не побежал, как яростный пес, а пошел быстрым, целенаправленным шагом охотника, выследившего дичь. Его рука сама, без сознательного усилия, нашла рукоять длинного боевого ножа за поясом. Холод металла успокаивал.

 Беглец, увидев, что его преследуют, и преследует не простой стражник, а этот высокий, молчаливый призрак с мертвыми глазами, замер на мгновение. Понял, что пути нет. Отчаяние, как часто бывает, придало ему храбрости. Он выхватил из-за голенища короткий, зазубренный клинок — оружие отчаяния, последний аргумент загнанного зверя.

 Они сошлись в центре площади, превратившейся в ринг. Толпа вокруг застыла, забыв на миг о бегстве. Зрелище было слишком отвратительным и завораживающим одновременно. Артур не спешил. Он парировал неумелый, отчаянный удар легко, почти небрежно. Сталь звякнула о сталь, высекая искру. Он чувствовал себя не бойцом, а хирургом, проводящим несложную операцию. Его движения были экономными, выверенными до миллиметра, в них не было ни грамма лишней энергии. Он не тратил силы. Он просто ждал момента, наблюдая за суетой противника.

 Он резко оттолкнул его, создав дистанцию. Тот, потеряв равновесие, на мгновение открыл шею — грязную, жилистую, с колотящейся на ней жилкой. Этого было достаточно. Артур сделал одно легкое, почти невесомое движение запястьем. Лезвие бритвой скользнуло по коже. Быстро. Чисто.

 Мужик отшатнулся, глаза его округлились от непонимания. Сначала он, кажется, даже не почувствовал боли. Он схватился за горло, и только тогда из-под его пальцев хлынула алая, горячая струя. Он попытался что-то сказать, прокричать, но издал лишь булькающий, захлебывающийся хрип. Сделав несколько неуверенных, пьяных шагов, он рухнул сначала на колени, потом на живот. Он еще был жив, тело его дергалось в предсмертных судорогах, пальцы царапали камни, пытаясь ползти. Уйти. Выжить.

 Артур не смотрел на это агонию. Он уже развернулся и пошел обратно к импровизированному трону, к отцу. Кровь с его клинка капала на пыльные камни редкими, алыми каплями, оставляя за ним короткий, прерывистый след.

 Стража, плотным кольцом окружившая Амадея, расступилась перед ним с немым почтением, смешанным с животным страхом. Они видели, как он убивает. Это было не просто убийство. Это было ритуальное действо. Амадей смотрел на сына, и на его лице играла странная, нездоровая улыбка — в ней было и восхищение, и отеческая гордость, и что-то еще, похожее на глубинную, щемящую зависть.

— Неплохо, — прошипел он, и его голос сорвался на шепот. — Очень даже неплохо. Чисто. Профессионально. Быть может, скоро и с самим Манипулятором сравнишься. Тот, говорят, тоже любил лаконичность.

 Манипулятор. Опять этот бред. Он сам себе придумал кумира, чтобы было на кого равняться. Жалкий старикашка.

 Артур ничего не ответил, лишь бросил на отца пустой взгляд. Они молча двинулись к массивному зданию на площади, бывшему когда-то мэрией, а теперь превращенному в личную, неприступную крепость Амадея и Ярослава. Подходы к нему были наглухо заблокированы баррикадами из мебели и щитов, день и ночь его охранял двойной, а то и тройной кордон отборной стражи. Рядом, в перестроенных под казармы соседних домах, жила их личная гвардия — самые жестокие и преданные, накормленные и напоенные за счет всего города.

 Весь первый этаж занимал тронный зал. Жили они на втором, в роскошных, но душных покоях, больше похожих на позолоченные клетки. Воздух там всегда пах старым деревом, воском и страхом.

 Отцу, казалось, нравилось это новое положение. Его мания величия, его ЧСВ, достигли апогея. Он часами мог сидеть на троне — уродливом, тяжеловесном монстре, вырезанном из черного дерева и «украшенном» ржавыми накладками, — и наслаждаться собственной неуязвимостью. Иногда он допускал к себе просителей. Это было его самым изощренным развлечением.

 Люди, доведенные до отчаяния, пробивались через кордоны, падали на колени перед троном. Они жаловались на голод, на болезни, на то, что стража уводит последних дочерей, на произвол и безнадегу. Амадей слушал их с каменным, ничего не выражающим лицом, лишь пальцы его нервно барабанили по подлокотнику. Если посетитель ему не нравился — был слишком настойчив, смотрел не так или просто имел несчастливую, надоевшую ему внешность — он лениво кивал стражникам.

— Отведите его домой. Устал бедняга. Пусть отдохнет.

 Это был смертный приговор, понятный всем в зале. Человека отпускали, а через пару улиц, в грязном переулке, его настигал Артур или один из гвардейцев. Тело находили на следующее утро.

 Иногда Амадей забавлялся иначе. Он мог с театральным вздохом бросить несчастному горсть медных монет.

— На, купи себе и детям хлеба. И не забывай, кому обязан своей жизнью.

 И наблюдал, как тот, дрожа от страха и унижения, ползает по грязному полу, собирая звенящие кружочки. Удовольствие на его лице в эти моменты было почти физиологическим.

 Однажды, после того как Артур вернулся с очередной «прогулки», его плащ был забрызган свежей кровью, Амадей, развалившись на троне, спросил его, запрокинув голову:

— Откуда у тебя столько навыков, сынок? Ты убиваешь... чисто. Без лишнего шума. Без эмоций. Как заправский наемник, киллер. Я ведь не учил тебя так фехтовать. Не нанимал хороших учителей.

 Артур, стоя у высокого арочного окна и глядя на темнеющий, залитый маревом пожаров город, ответил, не поворачиваясь. Его голос был ровным, как поверхность мертвого озера.

— Ты сам меня научил убивать. С самого детства. Каждым своим действием. Каждой публичной казнью, на которую ты водил меня смотреть, словно на праздничное представление. Каждым презрительным словом в адрес тех, кто слабее. Каждым ударом, который я видел, когда ты «воспитывал» мать. Ты не учил меня держать клинок или целиться. Ты вложил в меня ненависть, гнев. А они, отец, — лучшие и самые быстрые учителя. Они оттачивают движения лучше любого тренера.

 Амадей замер. На его лице, в морщинах вокруг глаз и рта, на мгновение мелькнуло что-то похожее на осознание. Не раскаяние — нет, это чувство было ему незнакомо. Скорее, холодное понимание причинно-следственной связи. Да, он воспитал убийцу. Хладнокровного, эффективного, лишенного всяких сантиментов наемника в собственной семье. Но вместо ужаса или хотя бы тени раскаяния, его лицо снова исказила та же знакомая, широкая улыбка удовлетворения. Ему это нравилось. Его плоть и кровь, его наследие оказалось столь же безупречно жестоким, сколь и он сам. Его сын был не просто орудием. Он был идеальным продолжением его воли. И что важнее — Артур хотел убивать. Это читалось в каждом его движении, в ледяном, бездонном блеске глаз. Он был не палачом по приказу. Он был воплощением самой смерти, ее персонификацией. И Амадей, в глубине своей прогнившей, больной души, испытывал от этого странную, извращенную гордость. Его наследие оказалось столь же прекрасным, сколь и ужасным. И в этом был его последний, единственный триумф.

* * *

 В один день, когда воздух в Лимбо пропитался сыростью, обещавшей нескончаемую изморось, на главной площади вновь собрался мрачный спектакль. Серый свет делал краски тусклыми, будто сам город выцвел от постоянного ужаса. Воздух был тяжелым, им трудно было дышать — он был густым от испарений крови, впитавшейся в камни за последние недели, и от запаха страха, который исходил от толпы, как испарения от вспотевшего тела.

 Артур, Амадей и Ярослав стояли на привычном месте. Амадей, облаченный в темный, не по погоде богатый плащ, с наслаждением вдыхал эту гремучую смесь. Ему, казалось, нравилась эта унылая гроза, эта предгрозовая тишина, которую нарушали лишь всхлипывания приговоренных.

— Власть, — говорил он Ярославу с нарочитой важностью, — это не только право приказывать. Это умение смотреть в лицо жестокости мира и не моргать. Ты учишься, сынок. Учишься.

 Ярослав, одетый в новенький, но плохо сидящий мундир, кивал с глуповатым усердием. Его глаза блестели от возбуждения, он потирал руки, предвкушая зрелище.

— Да, отец. Я понимаю. Нужно быть твердым. Как камень.

 Артур молча наблюдал за ними, стоя чуть в стороне. Два павлина на навозной куче. Один старый и облезлый, другой — молодой и глупый. Треплются о власти, а сами дрожат от страха в своей каменной коробке. Его взгляд скользнул по толпе, по этим серым, испуганным лицам, и вдруг зацепился за два знакомых силуэта, притаившихся в глубокой тени арочного прохода.

 Серафим. Он стоял неподвижно, как скала, его мощная фигура была напряжена. Лицо, обычно скрытое маской барменской учтивости, теперь было обнажено — на нем читалась суровая, беспощадная ярость. А чуть поодаль, почти слившись с темнотой, стояла Кира. Ее светлые, грязные волосы выбивались из-под капюшона, а глаза, огромные и пустые, были прикованы к происходящему. В них не было ни ужаса, ни осуждения. Лишь ледяное, бездонное отчуждение, зеркало его собственной души.

 Их взгляды встретились на секунду. Артур почувствовал странный электрический разряд, пробежавший между ними. Он не улыбнулся губами. Улыбка родилась где-то глубоко внутри, холодная и безрадостная. Вот она, наша общая судьба, сестренка. Мы с тобой из одного теста слеплены. Глина, замешанная на крови и безумии. Смотри. Запоминай. Это и есть наше наследие.

— Надоела эта возня, — громко, чтобы слышал отец, произнес Артур. Его голос прозвучал резко, нарушая монотонный шепот Амадея. — Мелко. Играть с ними — все равно что давить тараканов по одному. Поразить нужно не тело, а разум. Всеобщий. Чтобы сама мысль о сопротивлении выжигалась каленым железом.

 Он медленно отошел от них и направился к груде инструментов, которые стража всегда держала наготове. Его взгляд упал на огромный, двурогий топор с длинной, темной от пота и крови рукоятью. Топор, которым рубили толстые бревна или... шеи быкам на скотобойне. Артур наклонился, взял его в руки. Тяжесть была приятной, основательной, обещающей полный контроль. Не как изящный кинжал. Это инструмент плотника. Инструмент фундаментального разрушения.

— Этого, — Артур кивнул на первого в шеренге — седого, сгорбленного мужчину в лохмотьях. Тот что-то беззвучно шептал, его губы шевелились в немой молитве, глаза были закрыты.

 Стража грубо дернула его, заставив встать на ноги. Артур не стал церемониться с ритуалом. Он не стал заносить топор для красивого удара. Он сделал короткий, мощный взмах от плеча, вложив в движение вес всего тела. Топор блеснул тусклым металлическим светом и со свистом рассек воздух.

 Удар был настолько точным и сокрушительным, что казнь выглядела почти механической. Голова не полетела в сторону, а словно осела, а затем медленно, почти церемонно, покатилась по мокрым от крови и сырости камням. Лицо на ней застыло с выражением не ужаса, а глубочайшего, всепоглощающего изумления. Смотрит. Все еще смотрит на этот чертов мир.

 Из шеи, из обрубка трахеи и разорванных артерий, хлынул фонтан алой крови. Он окатил камни, брызнул на сапоги ближайших стражников. Тело, лишенное головы, задержалось в вертикальном положении на невероятную долю секунды, судорожно подрагивая. Пальцы на одной из рук непроизвольно сжались и разжались, будто пытаясь что-то ухватить в пустоте. Инстинкт. Глупая, упрямая плоть не хочет признавать свою смерть. Дергается, как подстреленный заяц.

 Артур с откровенным брезгливым отвращением, словно отпихивая падаль, толкнул ногой безжизненное тело. Оно грохнулось в уже образовавшуюся лужу крови, подняв брызги.

— Следующего, — его голос прозвучал плоско, без тени эмоций, как у человека, отдающего рутинную команду. — Не заставляйте меня ждать.

 Стража, бледная, но вышколенная, приволокла следующего. Это был молодой парень, лет восемнадцати. Его трясло так, что зубы выбивали дробь. Он не плакал, а лишь смотрел на все широко раскрытыми, остекленевшими глазами. Один из стражников, для порядка и чтобы показать рвение, ударил его рукоятью меча по спине. Парень с коротким, сорванным криком рухнул лицом вниз, прямо на окровавленный камень, который служил импровизированной плахой. Он зашелся в беззвучных рыданиях, его спина вздымалась, а пальцы впились в щели между булыжниками.

 Артур привычным движением занес топор. И в этот самый миг из толпы вылетел камень. Небольшой, размером с кулак, но брошенный с отчаянной, слепой яростью. Он не целился в голову — полет его был хаотичным. Камень врезался Артуру в плечо, чуть ниже ключицы, и отскочил с глухим стуком. Удар был несильным, больше неожиданным, чем болезненным. Но его хватило, чтобы мышечная память дала сбой. Рука Артура рефлекторно дернулась, сбившись с идеальной траектории.

 Раздался не чистый щелчок рассекаемой плоти, а глухой, влажный, отвратительный звук. Топор вошел не в шею, а чуть выше, в основание черепа. Хруст ломающейся кости был оглушительным в звенящей тишине. Череп не рассекся аккуратно, а раздавился, как скорлупа грецкого ореха под молотком. Под страшной силой удара содержимое черепной коробки — мозговое вещество, сгустки крови, осколки кости — вывалилось наружу, размазавшись по камням и лезвию топора. Кусочки серо-розовой массы, смешанные с алой кровью, брызнули на голенище сапога и брюки Артура.

 Он замер на мгновение, ощущая на себе липкую, теплую гадость. На его всегда бесстрастном лице появилось выражение острого, почти физиологического отвращения. Не к самому факту убийства — к этому он давно привык. А к этой грязи, к этому непрофессионализму, к этому безобразию. Свинство. Полное отсутствие эстетики. Как будто облили помоями.

 Он медленно, очень медленно повернул голову в сторону толпы. Его глаза, холодные и узкие, как щели, выискивали виновника с методичной точностью охотника.

 Там стоял мужчина лет сорока. Его лицо было искажено гримасой чистейшего, животного отчаяния. Рука была все еще занесена для броска, он тяжело дышал. Рядом с ним металась женщина, пытаясь схватить его за руку, и плакала девочка-подросток, вцепившись ему в полу кафтана.

— Нет, Степан, молю тебя, остановись! — визжала женщина, ее голос срывался на истерику. — Они убьют тебя!

— Папа, пожалуйста, не надо! — рыдала девочка, ее лицо было залито слезами. — Они убьют нас всех!

 Но было поздно. Ярость и горе ослепили мужчину. Артур уже поднял руку и указал на него пальцем. Палец был устойчив, как ствол арбалета.

— Этого. Живым. Я хочу видеть его глаза, — произнес Артур, и в его голосе впервые зазвучал металл. Холодный, острый.

 Стража ринулась выполнять приказ. Семья пыталась закрыть мужчину собой, их крики стали нечленораздельными, переходя в животный вой.

— Пожалуйста, он не хотел! Он с ума сошел! Его брата убили в прошлую неделю!

— Ваше высочество, умоляю, пощадите! Возьмите меня, я его жена! Отпустите его!

 Их оттаскивали, они цеплялись за одежду стражников, падали на колени, протягивая руки к Артуру. Он наблюдал за этой суетой, за этим всплеском никому не нужных эмоций с тем же брезгливым отвращением, что и за размазанным мозгом. Все это так... примитивно. Крики, слезы. Один и тот же унылый спектакль.

 Мужчину, который уже не сопротивлялся, а смотрел на Артура обреченными, пустыми глазами, притащили и бросили на окровавленное, загаженное внутренностями место. Артур, не глядя на него, взмахнул топором. На этот раз удар был выверенным, точным. Вторая голова покатилась по камням, почти догнав первую.

 Крики семьи оборвались, сменившись тихими, надрывными всхлипами, от которых становилось еще тошнее. Артур бросил окровавленный, заляпанный топор к ногам ближайшего стражника.

— Уберите эту падаль. И смойте это дерьмо с моих сапог. Сейчас же.

 Он повернулся и, не оглядываясь, пошел прочь, к зданию мэрии, к своей каменной клетке. Он чувствовал на своей спине два пристальных взгляда — Серафима и Киры. Он знал, что они видели. И ему было все равно. Его театр жестокости был предназначен для одного-единственного зрителя — для него самого. А все остальные были лишь статистами на сцене, которую он вскоре собирался поджечь со всех концов.

* * *

 Бар поглотил их, как сырая, безразличная утроба. После ослепляющего ужаса площади этот полумрак казался почти уютным, но уютом склепа. Воздух здесь всегда был густым — спертая смесь дешевого самогона, кислого пива, старого дерева и пыли, въевшейся в каждую щель за долгие годы. Но сегодня в этот коктейль вплетался новый оттенок — запах принесенного с площади страха. Он висел на них, как невидимая савана.

 Серафим, тяжело дыша, повернул ключ в замке, щелкнул массивной железной щеколдой. Звук прозвучал как выстрел в гробовой тишине. Он не зажигал свет. Тусклый серый отсвет с улицы едва проникал через запыленное окно, выхватывая из мрака очертания стойки, пустых столов, бутылок на полках. Он пошел к стойке, движения его были резкими, угловатыми. Он нащупал знакомую бутыль с мутной жидкостью, налил себе в граненый стакан, не глядя, до самого края. Рука предательски дрожала, самогон расплескался, оставив на потертом дереве жирное, пахнущее спиртом пятно. Он залпом опрокинул стакан в себя. Жидкость обожгла горло, но не смогла прогнать холод, засевший глубоко внутри. Не помогает. Ничего не помогает.

 Кира стояла посреди зала, не двигаясь, застывшая, как изваяние. Она сбросила капюшон, и ее белокурые, грязные волосы бледным призрачным пятном светились в полумраке. Она не плакала, не рвала на себе волосы, не издавала ни звука. Она просто мотала головой, из стороны в сторону, медленно, ритмично, словно отбивая такт какому-то внутреннему кошмару. Ее взгляд был прикован к полу, к темным щелям между половицами, будто она надеялась провалиться сквозь них, исчезнуть. Пальцы ее бессознательно терли грубую ткань плаща, будто пытаясь стереть невидимую, липкую скверну, въевшуюся в кожу. Он улыбнулся. Он мне улыбнулся, когда это делал. Как будто мы делились с ним каким-то секретом. Каким-то ужасным, грязным секретом.

— Я не знаю, как это вообще возможно, — просипел Серафим, ставя стакан на стойку с таким грохотом, что стекло звякнуло о дерево. Его голос был хриплым, порванным — от выпивки, от сдавленной ярости, от беспомощности. — Это уже... это уже не человек. Даже животное так не может. Это... механизм. Холодный, отлаженный, бездушный... Я видел, как он смотрел. В его глазах... ничего. Пустота. Абсолютная. Как у мертвой рыбы, выброшенной на берег. Ни тени сомнения. Ни отвращения. Ничего.

 Кира ничего не ответила. Ее молчание было тяжелее любых слов. Оно висело в воздухе густым, давящим грузом. Она лишь чуть заметнее замотала головой, словно пытаясь отрицать не слова Серафима, а сам факт существования того, что они видели.

 В этот момент в дверь громко, настойчиво постучали. Стук был не в такт, нервный, отчаянный. Он врезался в тишину бара, как нож в мягкое тело. Оба вздрогнули, как на курке. Серафим инстинктивно рванулся под стойку, его пальцы сжали рукоять тяжелой, увесистой дубины, всегда лежавшей наготове. Кто? Стража? Пришли и за нами?

— Серафим! Черт возьми, открывай! Это я, Николай!

 Голос за дверью был молодой, срывающийся от бега и нахлынувших эмоций, полный незрелого, лихорадочного адреналина. Серафим выдохнул, разжал пальцы. Дубина с глухим стуком упала на пол. Он узнал голос. Николай. Один из тех парней из портового района, что еще год назад смотрели на Артура с туповатой, но искренней надеждой, видя в нем принца-освободителя. Дурак. Ребенок.

 Серафим тяжело подошел к двери, с силой отодвинул щеколду. Дверь распахнулась, впустив в бар клочок серого, унылого света. В проеме, запыхавшийся, с раскрасневшимся лицом, стоял Николай. Его простая одежда была в пыли и пятнах, на скуле красовалась свежая ссадина. Глаза горели.

— Серафим! Ты не представляешь! — он почти выпалил, захлебываясь словами. — Артур... Артур жив! Он там, на площади, с отцом и этим ублюдком Ярославом! Он... он творит такое... Господи, я никогда...

— Я видел, — резко, рубящим движением руки, перебил его Серафим. Его голос прозвучал устало, почти механически. Он не стал впускать Николая дальше, своей мощной, широкой фигурой блокируя проход. За его спиной в полумраке замерла Кира.

 Николай застыл, его пыл немного поостыл от такого ледяного приема. Он перевел дух, сглотнул комок в горле.

— Что... что делать-то будем? — выдохнул он, и в его голосе прозвучала та самая мальчишеская, наивная вера в то, что старшие всегда знают ответ. Что сейчас соберутся, придумают план, и все будет как в старые, пусть и не самые хорошие, но понятные времена.

 И вот тут в Серафиме что-то окончательно порвалось. Все напряжение, весь ужас, вся накопившаяся за этот день, за эти недели, месяцы беспомощность, вырвались наружу с такой силой, что его самого затрясло. Его лицо, обычно невозмутимое, исказилось гримасой чистой, неподдельной ярости. Он шагнул к Николаю, заставив того инстинктивно отпрянуть на порог.

— Ты — мальчишка! — его голос взорвался, превратившись в оглушительный, яростный рев, от которого, казалось, содрогнулись стены и задребезжали стекла в рамах. — Совсем еблан малолетний! Бестолковый щенок! Ты сразу, с порога, с разбегу, пытаешься идти в бой! Рубить с плеча! Найти виноватых и всех победить! — Он тыкал пальцем Николаю в грудь, с каждым словом оттесняя его назад, на улицу. — А ты хоть на секунду задумался? Хоть каплю мозгов включил? Ты представляешь, что из себя представляет этот... этот Артур сейчас? Ты видел, что он сегодня делал? Видел эти глаза?! Это не наш Артур! Его там нет! Там пустота! Там ходячая смерть! Машина по перемалыванию костей и душ! Ты ничего не сделаешь! Ни-че-го! Слышишь? Никто ничего не сделает! Он тебя разорвет, как тупая пила рвет гнилое полено! Он даже не заметит, что ты был! Ты для него — мушка, которую смахнут, даже не взглянув!

 Николай, бледный как полотно, с широко раскрытыми от ужаса и непонимания глазами, пытался что-то сказать, вытянув вперед руки, но Серафим не давал ему и слова вымолвить.

— Что ты хочешь?! — кричал он ему прямо в лицо, и брызги слюны летели на щеку парня. — Чего ты от нас хочешь, дурачок несчастный?! Геройской смерти? Красивого трупа? Чтобы о тебе потом, если кто-то выживет, сложили дурацкую песню? Так эти песни уже давно сложены! И все они — о том, как глупо и бесполезно умирать! Ты умрешь, если сразишься с ним. Твои кости свалят в общую кучу с другими, и через день о тебе забудут! Хочешь проверить?! На, пиздуй отсюда! Прямо сейчас! Беги на площадь! Кричи ему в лицо «предатель»! «Ублюдок»! Посмотрим, сколько секунд пройдет, прежде чем твоя голова полетит в грязь! Проверяй!

 Серафим отступил на шаг, его грудь ходила ходуном, он тяжело, с хрипом дышал, смотря на Николая взглядом, полным не ненависти, а горькой, беспощадной, почти отцовской жалости. Парень стоял, будто его окатили ушатом ледяной воды. Вся его бравада, вся юношеская горячка испарились, оставив лишь растерянность, стыд и животный страх.

— Иди, — уже тише, хрипло, почти шепотом, просипел Серафим и с силой захлопнул дверь прямо перед носом у ошеломленного Николая. Дерево ударилось о косяк, железная щеколда с громким, финальным щелчком заскользила на место.

 Он прислонился лбом к прохладной, шершавой поверхности двери, чувствуя, как дрожь в теле понемногу отступает, сменяясь ледяной, всепоглощающей пустотой. За его спиной в неподвижности статуи стояла Кира. В баре снова воцарилась тишина, но теперь она была еще тяжелее, еще безнадежнее, чем до прихода Николая. Его отчаянный крик повис в спертом воздухе, как приговор. Не только Николаю. Им всем. Приговор, в котором не было ни малейшей надежды на помилование.

* * *

 Комната, служившая Ярославу личными покоями, была обставлена с претензией на роскошь, но выглядела убого, как маскарадный костюм на скелете. Дорогие, но потрепанные ковры соседствовали с голыми каменными стенами, от которых веяло сыростью. Тяжелые бархатные портьеры, некогда алые, теперь выцветшие до грязно-розового, были плотно задернуты, отсекая серый свет пасмурного дня. На полках пылились безделушки, подобранные по принципу «блестит — значит ценно»: кривые кинжалы, потускневшие серебряные кубки, пара чучел небольших птиц с потрепанными перьями. Воздух был спертым, пах воском, старым деревом и едва уловимым, но стойким запахом плесени, который не могла перебить даже эта показная помпезность.

 Посередине комнаты стоял массивный дубовый стол, испещренный следами от кружек и царапинами. На нем, словно островок порядка в хаосе, лежала шахматная доска из темного, почти черного дерева. Фигуры были вырезаны из пожелтевшей слоновой кости, каждая — маленький шедевр резчика. Артур сидел, откинувшись на спинку грубого стула, его поза была расслабленной, почти небрежной. Длинные пальцы медленно перебирали черную пешку, ощущая шероховатость старинного материала. Он смотрел не на доску, а куда-то в пространство перед собой, его взгляд был остекленевшим, отсутствующим. Он думает, что это игра. Милая семейная забава. Как будто мы сидим у камина после ужина.

 Ярослав, напротив, сидел напряженно, склонившись над доской, как ученик над сложной задачей. Его пальцы нервно порхали над фигурами, он то поправлял уже стоявшие, то брал в руку новую, но так и не решался сделать ход. Его лицо выражало преувеличенную сосредоточенность, словно от исхода этой партии зависела судьба империи.

 Наконец, он передвинул пешку на два поля вперед.

— Ферзевый гамбит? — спросил он, пытаясь придать своему голосу томную, разбирающуюся в стратегии нотку. Звучало это неестественно, как заученная фраза.

 Артур медленно, очень медленно перевел на него взгляд. Движение его головы было плавным, почти змеиным. Он не ответил сразу, давая повиснуть в воздухе напряжению, наблюдая, как брат ерзает на стуле. Ферзевый гамбит. Вычитал где-то название и решил блеснуть. Не понимает ни сути, ни риска. Как и во всем.

— А ты начал различать мои ходы, — наконец произнес он. В его голосе не было ни удивления, ни одобрения. Лишь холодная, безразличная констатация факта, как если бы он заметил, что на улице пошел дождь.

 Ярослав ухмыльнулся. Улыбка получилась кривой, вымученной, обнажив неровные зубы. В его глазах, всегда бегающих и неуверенных, вспыхнул знакомый озлобленный огонек. Вот он, настоящий Ярослав. Зависть и злоба. Единственное, что в нем по-настоящему живо.

— Я знаю все твои ходы, Артур. Все, — он откинулся на спинку стула, сделав вид, что расслаблен, но его пальцы продолжали нервно барабанить по дубовому столику. — Ты всегда думаешь, что ты самый умный. Что ты на десять шагов впереди всех. Что все вокруг — просто пешки в твоей великой игре. — Он фыркнул. — Но я не слепой. Я вижу. Я наблюдаю.

 Он помолчал, глядя на брата с ненавистью, которую уже не мог скрывать. Его лицо покраснело.

— Ты украл у меня доверие отца. Постепенно, по капле. Я годами готовился! Я был наследником! А теперь? Теперь ты его любимец. Его правое око. Его… орудие. — Ярослав язвительно усмехнулся, но в усмешке слышалась боль. — Он смотрит на тебя, как на свое самое удачное творение. Как на продолжение своей воли. А на меня… как на бракованную копию. И я тебе это припомню, Артур. Поверь. Все припомню.

 Артур слушал, не перебивая. Его лицо оставалось каменной маской. Он все еще верит, что дело в отцовской любви. Что это соревнование за место под солнцем у ног старого тирана. Он так и не понял, что солнце уже погасло, а тиран скоро будет молить о пощаде у наших ног. Слепой щенок, который лает на тень, не видя волка за спиной.

— Ты ошибаешься, — тихо, почти ласково сказал Артур. — Я ничего не крал. Он просто увидел то, что всегда было на поверхности. Ты слаб. Я — нет. Ты ищешь одобрения. Я — нет. Все очень просто. Это не игра в любимчиков, Ярослав. Это естественный отбор.

 Ярослав сжал кулаки, но сдержался. Спорить с Артуром было бесполезно — его холодная логика разбивала любые эмоции в пух и прах. Вместо этого он встал, стараясь сделать движение плавным, и подошел к резному бару в углу комнаты — очередной дорогой, но безвкусной вещице, купленной для галочки.

— Не будем портить столь приятную игру ссорой, — сказал он с фальшивой, натянутой легкостью. — Выпьем? Скверная погода за окном. Согреемся. У меня есть хороший коньяк. Выдержанный. Настоящий.

 Он достал темную бутылку без этикетки, налил золотистой жидкости в два массивных хрустальных бокала, позванивающих при каждом движении.

— Коньяк? — бровь Артура едва заметно поползла вверх. В его голосе прозвучала легкая, почти неуловимая насмешка. — Виски нет? Старого доброго бурбона? Коньяк… он для старых дедов, которые вспоминают былые времена у камина.

 Ярослав, протягивая бокал, покачал головой. Его улыбка стала еще более натянутой.

— Виски? Нет, не в моем вкусе. Слишком грубый, дымный напиток. Для кого-то с улицы. Коньяк — утонченнее. В нем есть… стиль.

 Артур взял бокал, но не стал пить. Он покрутил его в длинных пальцах, наблюдая, как тусклый свет из окон играет в золотистой жидкости, оставляя на столе дрожащие блики. Стиль. Он думает, что бутылка дорогого алкоголя может придать ему стиль. Как все просто.

— Жаль, — протянул Артур, наконец оторвав взгляд от бокала и уставившись на Ярослава. — А у меня есть кое-что покрепче. Собственного производства. Настойка на местных травах. Собирал сам, настаивал… знаешь, есть такие цветы на развалинах за чертой города, с почти черными лепестками. Иногда ее попиваю. Особенно когда нужно… прояснить мысли. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Будешь? Или боишься, что я тебя отравлю? Сведешь старые счеты прямо здесь, за шахматной доской?

 Это была не просьба, а вызов. Завуалированный, но абсолютно четкий. Ярослав замер на мгновение, его взгляд метнулся к бокалу в руке Артура, потом к его лицу. Он оценивал ситуацию. Отказ выглядел бы трусостью, признанием собственной слабости и страха. Согласие — риском, игрой с огнем. Но показать страх перед братом, особенно после своей гневной тирады, он не мог. Это было бы полным поражением.

 Он сделал большой глоток коньяка, стараясь выглядеть развязным, но алкоголь ударил в пустой желудок, заставив его слегка поморщиться.

— Почему бы и нет? — произнес он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Покажи свое искусство алхимика. Может, твоя «проясняющая» настойка полезнее этого старого дедовского коньяка.

 Артур медленно улыбнулся. Улыбка была широкой, но до глаз не дошла, оставив их холодными и пустыми.

— Как скажешь. Только предупреждаю — на вкус… специфическая. Горькая. Но эффект того стоит. После нее мир видится… четче. Гораздо четче.

 Комната Ярослава погрузилась в тягостную, почти интимную тишину, нарушаемую лишь глухим стуком шахматных фигур, перемещаемых по деревянной доске. Два брата сидели друг напротив друга, разделенные не только шириной стола, но и пропастью взаимной ненависти и недоверия. Воздух был спертым, густым от невысказанных обвинений и запаха дорогого, но плохо проветриваемого коньяка.

 Артур, с лицом, выражающим ледяное спокойствие, протянул через доску небольшой потертый флакон из темного стекла. Жидкость внутри была мутной, болотного цвета.

— На, пробуй. Говорю же, на вкус специфическая. Но мысли... прочищает. Позволяет увидеть суть вещей. — В его голосе звучала слабая, ядовитая насмешка.

 Ярослав, чье лицо пылало от выпитого коньяка и задетого самолюбия, с вызовом схватил флакон. Его пальцы дрожали от едва сдерживаемой ярости.

— Думаешь, твоим травяным отваром меня напугать? — фыркнул он и, недолго думая, опрокинул содержимое в рот. Лицо его сразу же скривилось от нестерпимой горечи. Он сглотнул с усилием, морщась и кашляя. — Плевать! На твою дрянь!

 В ответ, движимый грубым порывом, он сунул Артуру свой хрустальный бокал, почти полный янтарного коньяка.

— На, выпей за мое здоровье! — язвительно бросил он.

 Артур принял бокал с той же неспешной, почти ритуальной точностью. Он поднес его к губам и сделал небольшой глоток. Вкус был знакомым — тепло, древесные нотки, но... под ними сквозила чужая, незнакомая нота. Легкая горчинка, чуть терпкая, с металлическим привкусом. Добавил своего. «Покорность»? Или что-то проще? Думает, что я не почувствую? Наивный щенок. Но Артур не подал вида. Он лишь медленно кивнул, делая очередной ход на доске.

— Не торопись. Я предупреждал — валяться будешь. Эту настойку нужно уважать.

 Ярослав, уже чувствуя легкое головокружение и покалывание в кончиках пальцев, приписал это действие «проясняющего» зелья брата. Раздраженный и желая доказать свое превосходство, он выхватил у Артура из рук почти пустой флакон.

— Будешь тянуть, как старуха с микстурой? — проворчал он и вылил остатки мутной жидкости себе в пустой бокал. Второй залп был еще более горьким. Он едва сдержал рвотный позыв, его глаза наполнились слезами. Но он сглотнул и с силой поставил бокал на стол. — Вот видишь? Ничего со мной не делается!

 Артур не ответил. Его внимание было приковано к доске. Партия длилась около двух часов, и за это время атмосфера в комнате изменилась. Артур вел игру с холодной, безжалостной методичностью, как хирург, проводящий сложную операцию. Его ходы были выверенными, каждый — шаг к заранее предопределенному финалу. Он подводил Ярослава к ловушке, которую тот, ослепленный яростью и нарастающим недомоганием, не видел.

 Ярослав же постепенно терял нить игры. Его сознание затуманивалось. Фигуры начинали расплываться, ходы становились все более хаотичными и необдуманными. Он чувствовал, как холодная волна поднимается от конечностей к сердцу, а в ушах начинал нарастать легкий шум. Он списывал это на усталость и крепость напитков.

 И вот настал момент, когда Артур поставил свою фигуру на ключевое поле. Положение на доске сложилось в идеальную, безвыходную для черных композицию. Ярослав уставился на доску, его мозг, медленный и тяжелый, пытался осознать произошедшее. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Он посмотрел на Артура умоляющим взглядом, в котором смешались отчаяние, страх и последняя надежда на братское чувство.

— Артур... — его голос сорвался на хриплый, сдавленный шепот. Он почти не мог дышать. — Поддайся. Прошу тебя. Просто... поддайся. Это же просто игра...

 Артур медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было ни злости, ни торжества. Лишь абсолютная, всепоглощающая пустота, страшнее любой ненависти.

— Нет, брат. Это не игра. Это мат.

— Как?! — Ярослав попытался вскочить, но его тело не слушалось. Ноги стали ватными, он лишь тяжело осел на стуле, схватившись за край стола, чтобы не рухнуть. — «Покорность» же... я подсыпал... в твой коньяк... она должна была... ты должен был слушаться...

 Артур, не меняя выражения лица, отпил из своего бокала последний, большой глоток отравленного коньяка. Затем он медленно, с демонстративной театральностью, достал из внутреннего кармана своего камзола маленький холщовый мешочек. Он развязал его и, не сводя глаз с Ярослава, высыпал желтоватый порошок прямо на шахматную доску. «Покорность» покрыла фигуры и черно-белые клетки ровным, ядовитым слоем, похоронив под собой итог их партии.

— Не работает? — спросил Артур риторически, его голос был мягким, почти ласковым. Он наклонился над доской и провел кончиком языка по одной из засыпанных порошком клеток, сметая его. Он облизал губы, не моргнув глазом, как ящерица. — Жалко, правда? Всего лишь пыль. Детская игрушка для слабых умов. А ты... ты повелся.

 Ярослав смотрел на него с округлившимися от ужаса глазами. Его сознание, отравленное и травяной настойкой, и страхом, отказывалось верить. Он видел перед собой не брата, а какого-то холодного, бесчувственного демона.

— Да ты... ты обдолбан! — выдохнул он, и в его голосе прозвучал истерический смешок. — Совсем ебнулся! Ты себя не помнишь!

 Артур тихо рассмеялся. Звук был сухим, безжизненным, как скрип сухого дерева.

— Правда? — он откинулся на спинку стула. — А помнишь, Ярослав, как ты в детстве нашел мамино сердечное лекарство? Склянка такая была. Ты думал, это сладкий сироп? Я тебя отогнал тогда, ты не успел выпить. — Артур помолчал, давая воспоминанию пронзить отупевающее сознание брата. — Только сегодня в твоем бокале был не просто настой трав. А отрава. Ландыш и аконит. Очень красивые цветы, брат. Нежные. И очень, очень смертельные. Их смесь... она не бьет сразу. Не как яд гадюки. Она медленно, неотвратимо останавливает сердце. Сжимает его, как тисками. А у тебя с ним, как я помню, всегда были проблемы. С самого детства.

 Ярослав попытался вскочить, издать крик, броситься на брата — но его тело больше ему не подчинялось. Это была уже не его плоть, а тяжелый, чужой мешок с костями. Он с глухим стуком рухнул на пол, не в силах пошевелиться. Он лежал на спине, уставившись стеклянными, невидящими глазами в потолок. Звуки доносились до него, как сквозь толщу воды, слой за слоем ваты. Голос Артура был приглушенным, далеким, как из другого измерения.

— ...сейчас ты, наверное, уже не понимаешь, что происходит, но... суть от этого не меняется...

 Речь брата превратилась в невнятный, нарастающий гул, который медленно затихал, растворяясь в пустоте. Единственным ясным звуком стал нарастающий, высокий, пронзительный писк в ушах, словно лопнула последняя, самая тонкая струна. А потом он услышал другое — собственное сердце. Его удары, сначала частые, беспорядочные и панические, как пойманная птица в клетке, теперь замедлялись. Они становились все глубже, все тяжелее, все тише. Промежутки между ними растягивались, заполняясь звенящей, абсолютной тишиной. Свет в глазах померк, сменившись надвигающейся, бархатной тьмой. Последнее, что он успел осознать, — это то, что его сердце просто... сделало последний, едва заметный толчок. И остановилось. Навсегда.

 Артур постоял над телом брата несколько секунд, наблюдая, как последние судороги сходят на нет, и взгляд становится полностью пустым. Он не испытывал ничего. Ни удовлетворения, ни печали. Лишь легкую усталость, как после долгой монотонной работы. Он развернулся, обошел стол и вышел из комнаты, притворив за собой дверь с тихим, но отчетливым щелчком. Он прошел по темному коридору в свою спальню, разделся, повесив камзол аккуратно на спинку стула, и лег в постель. Сон нашел его почти мгновенно. На его лице не было ни следов борьбы, ни облегчения. Лишь спокойная усталость человека, завершившего еще один неприятный, но необходимый этап пути.