Манипулятор

«Самая опасная ложь — это слегка извращенная правда.» — Георг Кристоф Лихтенберг

Год назад

— Скажи… — голос Артура стал чуть тише, заговорщицким. — А когда там уже поедем? Не опоздать бы.

 Стражник смотрел на него с нарастающим недоумением, смешанным с суеверным страхом. Этот человек вел себя так, будто его ждала не казнь, а долгожданное свидание.

— Через пару часов.

 Артур посмеялся. Это был не веселый смех, а короткий, сухой, похожий на треск ломающегося сучка. В нем звучала не радость, а ледяное торжество и давно зревшая ярость.

 Вот и она. Нашла меня даже здесь, в этой каменной могиле. Как же она надоела.

 Ева посмеялась тоже, ее голос прозвучал прямо у него в ухе, будто она прильнула к самой барабанной перепонке:

— Ты знаешь, что делать.

 Знаю. Знаю лучше, чем ты думаешь. Ты всегда видела лишь часть картины. А я собирал пазл целиком.

 Сторож смущенно заморгал. Эта внезапная, неуместная веселость в преддверии казни резанула его по заскорузлым, но все еще человеческим нервам. Он сделал шаг вперед, его тень накрыла Артура.

— Ты че, ебнулся окончательно, аристократ? — он грубо ткнул его пальцем в плечо. Удар был не сильным, скорее унизительным, как отталкивают назойливую собаку. — Заткнись и готовься предстать перед Создателем, если он, конечно, захочет тебя видеть!

 Прикосновение стало последней каплей. Не мысль, не решение — чистый инстинкт, отточенный годами уличных драк и тайных убийств. Все тело Артура сжалось в тугую пружину. Сцепленные руки, внутри которых был уже спрятан стальной стилет, превратились в единое оружие. Он рванулся вперед не всем телом, а лишь плечом и рукой, вложив в движение всю ненависть — к этой камере, к этому стражнику, к отцу на троне, к Еве в своей голове, ко всему этому прогнившему миру.

 Короткий, хлесткий, как удар бича, удар ребром ладони пришелся точно в кадык. Прозвучал глухой, влажный хруст, похожий на звук ломаемой сырой морковки.

 Сторож не закричал. Он ахнул, но вместо звука из его перекошенного рта вырвался лишь хриплый, свистящий вой, похожий на шипение лопнувшего меха. Его глаза, маленькие и хитрые секунду назад, вдруг стали огромными от непонимания и животного ужаса. Он схватился за шею, как будто пытаясь вправить на место сломанную кость, и рухнул на колени. Его тело затряслось в немой, ужасающей агонии. Он ловил ртом воздух, который не мог пройти в распухшую глотку, и по его лицу, искаженному мукой, текли слезы бессилия.

 Артур стоял над ним, не шевелясь. Он наблюдал, как жизнь утекает из этого человека, и на его лице не было ни злорадства, ни отвращения. Лишь холодное, почти научное любопытство, будто он ставил жестокий эксперимент. Он медленно облизал запекшиеся, потрескавшиеся губы.

— Шшш… Тихо, дружище, — прошипел он, опускаясь на корточки перед корчащимся стражником. Его голос звучал почти ласково, как если бы он успокаивал испуганного зверя. — Не бойся. Ты не умрешь.

 Он сделал паузу, долгую и мучительную для умирающего человека, давая ложной надежде укорениться в его помутневшем сознании. В камере стояли лишь хрипы и прерывистый стук его собственного сердца.

— Пока что не умрешь, — добавил Артур, и в его глазах вспыхнули знакомые островки ледяного веселья.

 Ловким движением, несмотря на наручники, он извлек из потайного кармана на рубахе маленький, истрепанный холщовый мешочек. Зубы разорвали прочную нитку шва. Его пальцы, все еще скованные железом, с ювелирной точностью ухватили щепотку желтоватого, невзрачного порошка.

 Одной рукой он с силой разжал челюсти стражника, который уже начинал синеть, его язык беспомощно болтался. Другой — всыпал «Покорность» прямо в глотку. Тот попытался закашляться, выплюнуть горькую субстанцию, но Артур резко зажал ему нос и рот ладонью, создавая вакуум. Горло несчастного судорожно сглотнуло.

 Прошло несколько томительных секунд. Судороги постепенно стихли. Хриплое, свистящее дыхание сменилось ровным, хоть и затрудненным. Но самое главное — из глаз ушла паника. Они стали пустыми, стеклянными, лишенными всякой воли. В них читалось лишь покорное ожидание приказа.

— Встань, — скомандовал Артур, и его голос снова обрел стальные нотки.

 Сторож послушно, хотя и неуверенно, поднялся на ноги, пошатываясь. Он стоял, опустив голову, как большой, неповоротливый щенок.

— Теперь слушай внимательно. Снимай свою одежду. Аккуратно, не торопись.

 Процесс переодевания в камере смертников, с затекшими от наручников руками, был сюрреалистичным и сложным. Каждый застегнутый ремень, каждая пуговица на мундире стражника давались с трудом. Но ярость, кипевшая в Артуре, придавала ему сил. Он с наслаждением сбросил с себя вонючую арестантскую робу, ощущая прикосновение грубой, но чистой шерсти мундира к коже. Форма оказалась слегка великовата в плечах, но это было неважно. Он стянул ее широким кожаным ремнем, закатал длинные рукава, обнажив запястья. Каждый предмет чужой одежды был не просто маскировкой — он был символом. Он снова надевал на себя кожу системы, которую собирался уничтожить изнутри.

 Идиотизм. Охраняют одну дверь на двоих. Самоуверенность, граничащая с клиническим кретинизмом. Спасибо, папенька, за такую беспечность.

 Ровно через час, когда за дверью послышались нетерпеливые шаги и окрик другого стража, Артур был готов. Он сидел на тюфяке, откинувшись спиной к стене, в полной форме императорской гвардии. Напротив, сгорбившись и съежившись, сидел стражник в его грязной рубахе, с натянутым на голову мешком. Дыра для рта была смещена, чтобы он не мог крикнуть.

 Дверь с лязгом открылась.

— Ну что, предатель, готов к... — новый стражник, молодой и вертлявый, замер на пороге, уставившись на сидящего в форме Артура и на закутанную фигуру на нарах.

 Артур, не вставая, махнул рукой в сторону «узника».

— Бери его. Конвульсии начались, бредит. Тащи быстрее, пока не испустил дух тут у меня под ногами. Воняет уже.

 В его голосе была та самая уставшая, раздраженная интонация старшего по званию, которую он слышал тысячу раз. Молодой стражник, не привыкший мыслить самостоятельно, лишь кивнул.

— Так точно! — он грубо подхватил «Артура» под руку и поволок к выходу, даже не взглянув на лицо того, кто отдал приказ.

 Карета, черная и неуклюжая, как погребальная урна, уже ждала во внутреннем дворе. Артур вошел следом, уселся на жесткую деревянную скамью напротив своего двойника. Воздух внутри пах дегтем, старым потом и страхом. Когда дверь захлопнулась, погрузив их в полумрак, он снял каску и провел рукой по лицу. Под маской из пыли и пота кожа дышала.

 Он посмотрел на сгорбленную фигуру в мешке. Тот сидел неподвижно, его дыхание было ровным и глухим.

— Молчи, — бросил Артур, его голос в тесном пространстве прозвучал тихо, но властно. — Ни звука. Что бы ни происходило.

 Фигура лишь чуть кивнула в ответ. Слепое, абсолютное повиновение.

 Артур откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза. Сквозь щели в обшивке доносился гул толпы, собравшейся на площади. Он знал, что его ждет там. Виселица. Отец. Ярослав. Ликующие или испуганные лица горожан. Но теперь он смотрел на это не как жертва, а как режиссер, вернувшийся на свою кровавую премьеру. Спектакль должен продолжаться. Но финал будет совсем другим.

 Надел на себя тканевую маску, волосы завязал в пучок.

 Дверь кареты распахнулась, и на Артура обрушился настоящий ад. Гул толпы был физически осязаем — плотная стена звука, сотканная из злобы, страха и темного, животного любопытства. Воздух спертый, густой, пропахший потом, дешевым самогоном и чем-то кислым — страхом, который исходил от тысяч собравшихся на площади. Солнце, бледное и невыразительное, слепило после полумрака кареты, отражаясь в лужах, оставшихся после ночного дождя.

 Он грубо вытолкнул своего двойника в мешке на булыжник мостовой, сжимая его локоть стальным захватом — жестокий, но необходимый жест охранника, ведущего опасного рецидивиста.

 Иди, актер. Сыграй свою главную роль. Твоя публика ждет.

 Путь к эшафоту сквозь живой, дышащий ненавистью коридор казался бесконечным. Каждый шаг давался с трудом — не из-за физической нагрузки, а из-за давления тысяч глаз, впившихся в него с ненавистью, жалостью или просто пустым любопытством. Из толпы полетели первые «подарки». Огрызок яблока шлепнулся о его плечо, кусок гнилой капусты размазался по сапогу.

 Какие расточительные. Еду бросают. Голодные, а еду бросают.

 Один особенно меткий бросок угодил ему прямо в висок. Перезрелый помидор размазался по щеке, теплая, липкая жижа затекла за воротник, под холодный металл кирасы. Он даже не дрогнул, лишь почувствовал, как по спине пробежала знакомая волна холодной, концентрированной ярости. Он видел, как вздрогнул под мешком его «двойник».

— Эй, стражник! — крикнул он, его голос, привыкший командовать, легко перерезал гул толпы. Он смахнул грязь с лица таким жестом, каким отмахиваются от назойливой мухи. — Отвести этих ублюдков подальше от дороги! Мешают проходу приговоренного!

 Двое стражников из оцепления послушно налегли на передние ряды, оттесняя людей прикладами алебард. Послышались возмущенные крики, но Артур уже не обращал внимания. Он продолжил путь, волоча за собой покорную, почти недвижимую фигуру. Каждый шаг по скользким от плевков и грязи деревянным ступеням эшафота отдавался в висках тяжелым, мерным стуком. Топ-топ-топ. Последний марш. Твой или мой?

 Их уже ждали наверху. Массивная, почерневшая от крови балка с петлей. Палач в кожаной маске и фартуке. Где-то на балконе — Амадей, с лицом, выражающим торжественную, непоколебимую важность. Рядом — Ярослав, бледный, но с попыткой сохранить надменность. Артур почувствовал, как под маской на его лице расплылась ледяная улыбка. Смотрите, отец. Смотрите, братец. На ваше величайшее творение.

 И тут что-то сорвалось. С диким, отчаянным криком «Освободите Артура!» из толпы на помост выпрыгнули несколько оборванных фигур. Их глаза горели той самой фанатичной яростью, которую он когда-то в них вдохнул. Его яростью. Яростью Манипулятора.

 Ебланы. Преданные, но тупые ебланы. Я же не для этого вас готовил. Не для этой бессмысленной бойни.

 Все произошло за мгновения. Один из нападавших, молодой парень с исцарапанным лицом, рванулся к фигуре в мешке, пытаясь сорвать его. «С нами Артур! Мы тебя спасем!» — кричал он, срываясь на визг. Двое других, более взрослые, с ножами в руках, с дикими криками бросились на ближайших стражников, а один — прямо на Артура, видя в нем лишь символ ненавистной власти.

 Мысли отключились. Включились рефлексы, отточенные в сотнях переулков. Рука сама потянулась к тяжелой алебарде одного из охранников, застывшего в ступоре. Он вырвал ее, почувствовав знакомый, почти живой вес в руках.

— Назад! — рявкнул он, но было уже поздно.

 Первый удар — короткий, точный, в солнечное сплетение ближайшего нападавшего. Тот сложился пополам с хрипом, словно подкошенный. Второй — размашистый, рубящий, в шею следующему. Сталь со свистом рассекла воздух и плоть. Теплая кровь брызнула на его перчатки, на забрызганный грязью мундир. Третий, тот, что рвался к «Артуру», обернулся на звук — и получил древком алебарды по переносице с противным, хрустящим звуком ломающегося хряща. Он рухнул на окровавленные доски, заливая их алой, пульсирующей жижей.

 Тишины не наступило. Ее сменил оглушительный, животный рев толпы, возбужденной видом свежей крови. Аристократы на балконах ахнули, некоторые дамы падали в обморок. Артур стоял, тяжело дыша, среди тел и луж крови, с окровавленной алебардой в руке. Он посмотрел на свои перчатки. Алая краска медленно впитывалась в кожу, сливаясь с первоначальным цветом.

 Ну вот. Снова испачкался. Как в детстве. Только теперь грязь не отмыть.

 Он бросил алебарду, отшвырнув ее ногой с глухим стуком. Потом повернулся к палачу, который вжался в угол эшафота, бледный как полотно, дрожащими руками сжимая веревку.

— Кончай это! — его голос прозвучал хрипло от напряжения, но не потерял властных ноток, перекрывая нарастающий гул. — Немедленно! Или ты хочешь, чтобы вся эта чернь полезла сюда вновь?

 Палач, бормоча что-то под нос, засуетился. Артур сам подошел, набросил петлю на шею человека в мешке, грубо поправил узел, сделав его крепким, профессиональным, смертельным. Взгляды палача и Артура встретились на секунду. В глазах палача был животный ужас перед этим холодным, окровавленным стражником. В глазах Артура — лишь ледяная, всепоглощающая пустота.

 Он сам взялся за массивный, потрескавшийся рычаг, отвечающий за люк. Рука не дрогнула.

 Прощай, мой двойник. Сыграл безупречно.

 Он рванул рычаг на себя. Механизм с скрежетом и оглушительным грохотом сработал. Люк распахнулся. Тело «Артура Элиаша» резко дернулось вниз и замерло, болтаясь на веревке в зловещей тишине, наступившей на секунду.

 Щелчок.

 Или это хрустнул позвонок? Или просто скрипнула балка?

 Казалось, шея сломалась сразу. Но тело еще несколько минут мелко, жутко дергалось, выписывая в воздухе немые, судорожные припадки. Ноги бьются о деревянную стойку... Все как у того сторожа в камере. Только теперь зрелище публичное. Артур наблюдал за этим, не отрываясь, его лицо под маской было каменным. Он ждал, пока последняя судорога не пробежит по конечностям и фигура не повисла совершенно неподвижно, лишь слегка покачиваясь на ветру. Лишь тогда он резко кивнул солдатам.

— Снять. В труповозку. Быстро!

 Движения были резкими, практичными, без тени уважения к мертвецу. Когда тело грузно шлепнулось на деревянный пол, издав глухой звук, Артур вскочил следом. Он уселся на противоположную скамью, спиной к кучеру, скрестив руки на груди. Его мундир был в крови, лицо скрыто маской.

— В крематорий. По указанию. Без задержек, — бросил он, и его голос, уставший и равнодушный, не вызвал ни малейших подозрений. Он звучал как голос человека, тысячу раз выполнявшего эту мрачную работу.

 Повозка с скрипом тронулась, подпрыгивая на булыжниках, медленно пробираясь сквозь расступающуюся толпу. Артур откинулся на жесткую спинку, глядя на тело, завернутое в грубый холст. Через час все будет кончено. Пепел, развеянный по ветру. Ничего не докажешь, ничего не найдешь. Призрак Манипулятора окончательно умрет.

 Он смотрел в узкую щель между брезентовыми пологами на улочки Лимбо, проплывающие мимо. Город жил своей гнилой жизнью, не подозревая, что только что стал свидетелем не казни, а величайшего в его истории обмана. А он, Артур Элиаш, официально мертвый принц-предатель, ехал на своих собственных похоронах.

 Повозка вползла во двор крематория с таким скрипом, будто сами колеса просились на сожжение. Артур сидел на жесткой скамье, спиной к кучеру, и наблюдал, как проплывают уродливые, почерневшие от копоти строения. Воздух, густой и спертый внутри повозки, постепенно наполнялся новыми, куда более жуткими запахами. Сначала доносилась вонь гари — привычная, как запах пыли в особняке Элиашей. Но потом к ней примешалось что-то другое. Сладковато-приторное, щекочущее ноздри. Пахло жженым мясом, но не свининой или говядиной, а чем-то неуловимо чужим. Пахло волосами, которые горят быстро и противно, и чем-то еще, от чего сводило желудок и подкатывал ком к горлу. Пахло смертью, перемолотой в пепел.

 Ну вот мы и дома. Финал пути. — пронеслось в голове у Артура с горькой усмешкой.

 Повозка остановилась. Артур грузно спрыгнул на землю, ноги затекли от долгого сидения в неудобной позе. Он потянулся, кости хрустнули. Двор крематория был вымощен такими же булыжниками, что и вся остальная часть города, но здесь они были липкими от какой-то непонятной сажистой жижи. Он волоком стащил за собой тюк с телом. Оно мягко и нелепо шлепнулось о камни, приняв уродливую позу.

 Легок оказался, гад. Наверное, душа весит меньше, чем принято думать. Или ее у него вообще не было.

 Он окинул взглядом пространство. У громадной печи, сложенной из почерневшего кирпича, прислонившись к раскаленной кладке, дремал кочегар. Мужик лет пятидесяти, в промасленном до лоска фартуке, который когда-то был белым. Его лицо было похоже на старую, потрескавшуюся землю — морщины, поры, пропахшие дымом. Он храпел, посапывая, и во сне почесывал грудь. Картина была настолько мирной и бытовой, что казалась кощунственной на фоне окружающего ада.

 Ну что, дружок, пора просыпаться. В твой уютный мирок сейчас ворвется настоящий ужас. Навсегда.

 Артур подошел бесшумно, его сапоги почти не шуршали по грязному полу. Он смотрел на этого человека без ненависти, почти с научным интересом. Еще один винтик в машине. Еще один, кто привык к ужасу и превратил его в рутину.

 Без лишних церемоний, почти небрежно, Артур встряхнул перед его лицом маленький, истрепанный холщовый мешочек. Желтоватая пыль окутала голову кочегара тонким облаком. Тот фыркнул во сне, чихнул, заморгал слипшимися веками. Его глаза открылись, но взгляд в них был пустым и влажным, как у загонного быка, который уже понял, куда его ведут. Сознание ушло, осталась лишь покорная оболочка.

 Артур наклонился к его уху так близко, что почувствовал затхлый запах его немытой кожи. Его шепот был низким, хриплым, похожим на скрежет ржавой пилы по металлу.

— Слушай сюда, браток, и запоминай раз и навсегда. Этот труп, — Артур ткнул пальцем в сверток, — мой. Ты его в печь не трогаешь. Не подходишь, не смотришь, забываешь, что он тут есть. Понял? А сейчас будешь делать все, что я скажу. Точь-в-точь. Без вопросов. Кивни, если понял.

 Кочегар послушно кивнул. Из уголка его рта потекла тонкая струйка слюны. Он был идеальным инструментом.

 «Покорность». Всегда работает. Как часы. Жаль, что часы эти тикают в обратную сторону, к полному распаду. Но кого это сейчас волнует?

 Артур отдернул угол грубого холста, открыв лицо мертвого сторожа. Оно было сине-багровым, распухшим, с выпученными глазами, в которых застыл последний ужас. Рот был приоткрыт в немом крике.

 Идеально. Вылитый повешенный. Папаша будет доволен сходством.

 Он схватил тело под мышки. Оно было еще теплым, податливым. Втащил его в зев печи. Волна сухого, обжигающего жара ударила в лицо, заставив инстинктивно зажмуриться и отшатнуться. Внутри было тесно, черно и душно, как в каменном гробу. Воздух дрожал от жара, искажая очертания.

 Он запрокинул голову, щурясь. Вверху, в самой темноте, угадывался квадратный лаз дымохода. Узкий, едва ли на ширину плеч. Темная пасть, ведущая на свободу.

 Ну что ж, попробуем. Не самый роскошный выход из положения, но другого у нас с тобой нет, брат мой во Христе анархии.

 Скинув окровавленный, вонючий мундир стражника, он остался в грязной, пропотевшей насквозь рубахе. Она прилипла к спине. Ловко, упираясь ногами и спиной в шершавые, горячие стенки, он начал медленно подниматься, как альпинист по узкой расщелине. Каждый мускул был напряжен до предела. Камень обжигал ладони, сажа забивалась в нос. Через пару минут, показавшихся вечностью, он уже был в самом низу вертикальной шахты. Достаточно высоко, чтобы его не было видно снизу, если не задирать голову специально.

 Тело сторожа он втиснул в темный угол топки, свернув калачиком, придав ему позу спящего эмбриона. Прикрыл парой обгоревших головешек. Сейчас, в полумраке, на это место можно было не взглянуть ни разу.

 Спи спокойно, солдат. Ты выполнил свой долг. Пусть и не так, как планировал.

 Спустившись обратно, он поймал на себе стеклянный, ничего не выражающий взгляд кочегара.

 Хорошо. Самое интересное. Самая рискованная часть спектакля.

 Он лег спиной на массивные, закопченные салазки, на которых обычно в печь загружали покойников. Металл был теплым, почти горячим, он чувствовал его жар через тонкую ткань рубахи.

— Бери веревку, — скомандовал он кочегару, указывая на толстый, засаленный канат, валявшийся в углу. — Обмотай вокруг моей шеи. И души. Сильно. Со всей дури. Ровно тридцать секунд. Не больше, не меньше. Потом отпустишь. Кивни, когда начнешь, и когда закончишь.

 Тот молча взял канат. Его движения были медленными, но точными, лишенными всяких эмоций. Петля легла на шею Артура, грубая и колючая, пахшая потом и копотью.

 Артур сделал несколько глубоких, шумных вдохов, запасая воздух в легких, как ныряльщик перед погружением в бездну. Сердце колотилось где-то в горле, но разум был холоден. Он кивнул.

 Петля затянулась с такой внезапной и чудовищной силой, что темнота поплыла перед глазами почти мгновенно. Давление было невыносимым, стальные пальцы впивались в гортань, перекрывая все — воздух, звук, саму жизнь. Он почувствовал, как набухают сосуды на висках, как кровь приливает к лицу, не находя выхода. В ушах зазвенело, в глазах поплыли кровавые пятна, сливающиеся в одно багровое поле. Он попытался сглотнуть, сказать что-то — хоть слово, хоть звук, насмешку или проклятие, — но получился лишь беззвучный, животный хрип, застрявший где-то в груди.

 Сука, как же больно... Гораздо хуже, чем я думал.

 Он смотрел в потолок, покрытый толстым, бархатистым слоем сажи, и считал про себя, цепляясь за цифры, как за спасительную соломинку. Двадцать... двадцать пять... Его тело начало дергаться в мелких, неконтролируемых судорогах, инстинктивно пытаясь бороться, сбросить удавку. Легкие горели огнем, требуя кислорода. В голове зашумело.

 Кочегар кивнул. Тридцать.

 Петля ослабла так же резко, как и затянулась.

 Артур судорожно, с хриплым, свистящим звуком, похожим на скрип разрываемой ткани, вдохнул обжигающий, прокопченный воздух. Его тут же вывернуло на сухой, мучительный кашель, сотрясавший все тело. Он сел, схватившись за горло, потирая кожу. Она горела под пальцами, на ней проступил багровый, четкий след, как клеймо. Он поймал свое отражение в полированном блеске чугунной заслонки печи — его лицо было багровым, а белки глаз были пронизаны густой сетью алых паутинок лопнувших сосудов.

 Теперь я и правду похож на того, кого только что повесили. Почти как натуральный. Никакой грим не нужен.

 В этот момент снаружи послышались четкие, уверенные шаги и приглушенные голоса. Знакомые голоса. Те, что он ждал.

 Артур рухнул обратно на салазки, закрыл глаза, вытянулся в струнку, изобразив полную, абсолютную безжизненность. Сердце колотилось бешено, пытаясь нагнать упущенный воздух, но дыхание он заставил себя замедлить, сделать поверхностным, почти незаметным. Он стал статуей. Трупом.

 Дверь скрипнула. Воздух сдвинулся от их присутствия, принеся с собой запах дорогого одеколона, старого пергамента и холодной, непробиваемой власти.

— Ну что, кончил свои дни великий предатель? — раздался голос Амадея. Он звучал устало, отстраненно, но с глухой ноткой торжествующего удовлетворения. — Предатель крови, предатель трона.

 Артур почувствовал, как кто-то наклонился над ним. Тень упала на его лицо. Пахло дорогим вином и нервозным потом. Это был Ярослав.

— Д-даже мертвый... — прошипел он, и его голос дрожал, срываясь на визгливую нотку. В нем была не только ненависть, но и животный, неподдельный страх перед тем, что лежало перед ним. — Даже сейчас ты ухмыляешься, ублюдок! Смотришь свысока!

 Раздался резкий, оглушительный хлопок. Пощечина. Голова Артура от удара откинулась в сторону. Боль, острая и унизительная, пронзила щеку. Внутри все закипело мгновенной, белой, абсолютной яростью. Кровь бросилась в лицо.

 Я тебе это припомню, братец. Ты будешь следующим. Не отец, который просто слаб и сломлен. А ты. Ты будешь следующим. И это будет не так быстро и не так чисто. Это будет медленно. Я сделаю так, что ты будешь умолять о петле, которую только что примерил на меня. Это я тебе обещаю.

 Он лежал не двигаясь, затаив дыхание, вжимаясь в холодный металл.

— Довольно, Ярослав! — холодно, как удар хлыста, отрезал Амадей. В его голосе прозвучало раздражение. — Он уже ничего не чувствует. Ты бьешь по мясу. Кончай этот недостойный фарс. В печь его. Пусть это отродье окончательно превратится в прах.

 Артура грубо схватили за руки и ноги. Пахучий кочегар и кто-то еще, чьи руки были в грубых рукавицах. Его тело взлетело на воздух и с глухим, костным стуком рухнуло на металлическое ложе внутри топки. Жар обжег спину даже сквозь рубаху, как будто он лег на раскаленную сковороду.

— Жги, — бросил Амадей, и в этом слове была окончательность.

 Чугунная дверца с оглушительным, финальным грохотом захлопнулась. Последнее, что увидел Артур перед тем, как его поглотила абсолютная тьма, — это узкую щель, сквозь которую на него смотрел один-единственный, широко открытый, испуганный глаз кочегара.

 А потом остался только гулкий, нарастающий рев огня где-то внизу, под ним. И тишина, звенящая в ушах. Тишина официально мертвого человека.

 Он быстро впихнул тело сторожа в самый центр топки, подальше от глаз. Движения его были резкими, почти яростными. Он не просто прятал труп — он зашвыривал его в самое пекло, в самую грязную яму этого заведения, как будто пытался стереть сам факт его существования. Натянул ему на голову мешок — уже не для маскировки, а по старой, тупой привычке скрывать смерть. Грубая ткань скрыла сине-багровое, искаженное маской ужаса лицо.

 Зачем? — промелькнуло в голове стыдливой, слабой мыслью. Чтобы не смотреть ему в глаза? У него уже нет глаз, идиот. Он пустой. Чтобы придать хоть какую-то видимость порядка, ритуала этому беспределу? Как будто аккуратно сложенные кости на том холме чем-то лучше разбросанных?

 Плевать. Порядка тут не было и не будет. Никогда. Только хаос, липкий и всепоглощающий, на котором все это держалось. И он был его частью.

 Артур уперся спиной в шершавый, обугленный кирпич одной стенки трубы, ногами — в противоположную. Кирпич был горячим, почти раскаленным, жар прожигал ткань рубахи и кожи. Начал медленно, сантиметр за сантиметром, перемещаться вверх, как гусеница, переставляя спину и ноги в чудовищно неудобной позе. Мышцы горели огнем, сажа густыми хлопьями осыпалась за воротник, слепила глаза. Горячий, спертый воздух обжигал легкие при каждом коротком, прерывистом вдохе. Он кашлял, и кашель отдавался в узком пространстве глухим, утробным эхом.

 Где-то на середине подъема, в кромешной, абсолютной тьме, его нога наткнулась не на кирпич, а на что-то металлическое, холодное и твердое, торчащее из стены. Он замер, ощупал находку. Старая, наполовину обрушившаяся чугунная лестница. Скобы, вбитые в кладку когда-то, давным-давно. Видимо, когда-то здесь был сервисный ход для чистки, давно забытый и забитый сажей, как все в этом городе, что не приносило сиюминутной выгоды.

 Ну, конечно. Все в этом дерьмовом городе держится на соплях, забытых лестницах и костях. Как и вся великая империя моего отца. Гнилой каркас, присыпанный позолотой.

 Чувство облегчения было мимолетным, но острым. Он ухватился за скобы, почувствовав под пальцами непривычную надежность. Теперь карабкаться стало легче, хоть и ненамного. Ржавчина крошилась, окрашивая ладони в бурый цвет. Через несколько минут, показавшихся вечностью, его голова уперлась во что-то тяжелое и массивное. Ржавый чугунный люк. Он надавил на него плечом, изо всех сил. Сначала ничего, потом раздался скрип, похожий на стон умирающего великана, и люк поддался, откинувшись наружу. На Артура хлынул поток холодного, свежего ночного воздуха. Он показался ему пьянящим, несмотря на вечный, въевшийся привкус гари и тления Лимбо. Он жадно вдохнул его, стоя на коленях на краю трубы, как утопающий, выбравшийся на берег.

 Труба крематория, эта кирпичная глотка, изрыгающая пепел, уходила в небо на добрых метров двадцать. И к его величайшему удивлению, снаружи оказалась такая же, почти полностью разрушенная аварийная лестница. Ржавые, хлипкие перекладины, болтающиеся на нескольких уцелевших болтах. Идиотизм. Абсолютный. Строили на века, а забыли про элементарное. Классика.

 Он пополз вниз, цепляясь за шаткие, проржавевшие перекладины, которые гнулись и скрипели под его весом, угрожая обрушиться в любой момент. Каждый скрип металла отдавался в тишине города гулким эхом, будто сам город ворочался во сне, обеспокоенный тем, что одна из его раковых опухолей вдруг зашевелилась.

 Спустившись на землю, он оказался в глухом, заброшенном углу двора, заваленном битым кирпичом, досками и... костями. Не человеческими, на этот раз. Огромными, вероятно, от лошади или коровы. Белыми и чистыми, выбеленными дождем и солнцем. Даже тут. Даже тут они повсюду. Напоминание.

 Без оглядки, пригнувшись так, чтобы его силуэт не вырисовывался на фоне стен, он рванул к знакомому, почти невидимому люку в полу, скрытому под кучей старого тряпья и щепок — входу в подземные ходы, что вели прямиком в подвал его особняка. Его убежище. Его логово.

 Пока он бежал по низкому, сырому тоннелю, его ноги скользили по влажному камню. Его взгляд, привыкший к этой тьме, наткнулся на пустую нишу в стене. Ту самую. «Экстренный рюкзак». Его там не было. Только пыльный, четкий прямоугольник на камне отмечал место, где он лежал несколько дней, нетронутый, как артефакт из прошлой жизни.

 Забрала. Кира. Молодец. Мысль пронеслась теплой волной, неожиданной и странной посреди всеобщего холода. Значит, не растерялась совсем. Значит, ждет. Или просто забрала свои вещи? — тут же вклинился ядовитый внутренний скептик. Он отогнал его. Сейчас вера, даже самая маленькая, была важнее цинизма.

 И тут, как по заказу, в голове, прямо за правым ухом, прозвучал голос Евы. Но на этот раз он был не ядовитым и насмешливым, а тихим, почти умоляющим, каким он не слышал его давно: «Артур... Давай убежим. Просто возьми и уйди. Прямо сейчас. Пока они там пьют за твою смерть. Через главные ворота, через этот... этот проклятый забор. Убежим далеко-далеко. Туда, где нет этих костей под ногами. Где земля — это просто земля. Где можно дышать, не вдыхая чей-то пепел с каждым вздохом. Мы можем начать все сначала.»

 Он мысленно отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, но на этот раз жест был не таким резким. Убежать? От самого себя? От того, что под ногами у всего города, у каждого из нас? Ты же видела то же, что и я. Бежать некуда, Ева. Весь этот мир стоит на этом. Теперь-то я знаю, что любое убежище — просто еще один слой на этой гигантской могиле.

 Он вполз в подвал своего дома. Знакомый запах ударил в ноздри — пыль, старая краска, тление древесины и мыслей. Не сладковатый смрад крематория, а свой, почти родной запах тлена. Он поднялся наверх, в свою комнату, скинул с себя вонючую, пропотевшую рубаху, под которой кожа была красной от жара и потертостей. Он подошел к умывальнику, плеснул на лицо ледяной воды из кувшина, смывая сажу, пот и остатки чужой крови. Поднял голову и увидел в зеркале свое лицо.

 Бледное, как полотно. Глаза — два кровавых пятна на белом, густо пронизанные алыми паутинками лопнувших сосудов. Свежий, багровый синяк на скуле — подарок от Ярослава. И на шее — четкий, темно-лиловый след от веревки, как ожог, как клеймо. Новое лицо. Лицо призрака, который прошел через ад и вернулся. Не самое худшее, что могло быть.

 Он оделся медленно, с почти ритуальной тщательностью. Прочные черные штаны из грубой ткани. Толстая шерстяная рубаха, скрывающая след на шее. Сверху — старая, потертая кожаная куртка, когда-то дорогая, а теперь ставшая просто частью брони. Одежда была чистой и пахла нормальной, простой жизнью — мылом и деревом, — жизнью, которой здесь, в этом доме, никогда по-настоящему и не было.

 Потом подошел к старому, потертому рюкзаку, висевшему на гвозде рядом с незаконченным портретом матери. Он снял его, ощутив знакомый, почти забытый вес. Молнии заедали, ткань была жесткой и потрескавшейся от времени.

 Он расстегнул главное отделение и вытряхнул содержимое на стол с глухим стуком. Все было на месте, аккуратно уложенное много лет назад, будто ждало этого самого момента. Нож с широким, отточенным лезвием, рукоять обмотана изолентой. Катушка прочной, тонкой веревки. Пустая алюминиевая фляга. Небольшая аптечка с пожелтевшими бинтами, пузырьком йода и болеутоляющим, срок годности которого истек еще до его рождения. Карта Лимбо и окрестностей, с пометками, которые он до конца так и не расшифровал.

 Потом начал методично, без суеты, складывать в рюкзак все необходимое. Пистолет. Патроны. Флаконы с «Покорностью». Блокнот с шифрованными записями, планами, именами. Еду — черствые сухари, кусок вяленого мяса, завернутый в пергамент.

 Каждый предмет ложился в рюкзак с глухим, финальным стуком, словно кирпич в стену. Стена между ним и всем этим миром. Миром, который оказался еще чудовищнее, чем самые его больные фантазии. Он застегнул главную молнию. Рюкзак стал частью его спины, тяжелым, неоспоримым и привычным, как правда, которую он теперь носил с собой.

 Он стоял посреди своей комнаты, слушая тишину дома. Она была громче любого гула толпы. Отсюда его путь лежал не в бегство, как шептала Ева. Он вел в самое сердце кошмара. Но теперь он знал, что это сердце бьется не в кабинете отца и не в залах Ратуши. Оно билось под ногами у каждого жителя Лимбо, в каждом холме из костей, в самой земле, отравленной смертью. И его план мести, его личная, болезненная война с семьей, только что обрел новый, всепоглощающий и окончательный смысл. Он был больше не мстителем. Он был хирургом, пришедшим ампутировать гниющую конечность у целого мира. И операцию эту он собирался провести без анестезии.

 Он не пошел, а побежал, подгоняемый невидимым бичом. Тяжелый, набитый под завязку рюкзак бил его по лопаткам с каждым шагом, но эта боль была почти приятной — грубой реальностью, весом настоящего дела, а не призрачными интригами дворцовых ковров. Он выскользнул из особняка, как тень. Город отдыхал, или притворялся спящим, зализывая раны после кровавого карнавала, этого публичного акта самоуспокоения, который они назвали «правосудием». Воздух был свеж и прохладен, пах дымом и мокрым камнем.

 Беги. Просто беги. Пока они не опомнились. Пока папаша не решил лично проверить пепел. Пока Ярослав не начал метаться по дворцу, чуя неладное.

 У постоялого двора, возле захудалой таверны «Утопленник», стояла привязанная к гнилому столбу лошадь. Не аристократический скакун с тонкими ногами и гордым взглядом, а крепкая, невзрачная кобыла рабочей породы, вся в ссадинах и засохшей грязи. Такие не привлекали внимания. Такие были частью пейзажа, как булыжники мостовой. Артур приблизился к ней не спеша, говорящим шепотом, каким говорят с испуганными животными и детьми.

— Тихо, девочка, тихо... Ничего страшного. Просто прогулка. Дальняя прогулка.

 Лошадь насторожила уши, крупно затрясла головой, брызгая слюной, но не заржала. Он провел рукой по ее влажной шее, почувствовав под пальцами напряжение мускулов. Затем, быстрым движением, перерезал ножом гнилую веревку. Она даже не пискнула. Вскочил в стремя и одним резким, почти жестоким движением вдавил пятки в ее бока, заставив рвануть с места с такой силой, что его откинуло назад в седле.

 Они понеслись по пустынным, грязным улицам, несясь по направлению к главным воротам города. В горле у Артура стоял ком — не от страха, а от странного, давно незнакомого чувства освобождения, смешанного с леденящей пустотой. Каждый удар копыт о булыжник отдавался в нем глухим, ритмичным эхом, словно молоток по наковальне: прочь-прочь-прочь. Мимо проплывали слепые фасады домов, заколоченные окна, темные переулки, где копошилась жизнь, которую он знал слишком хорошо. Теперь это было позади.

 Прощай, склеп. Прощайте, все вы. Отец. Ярослав.

 У ворот, как он и ожидал, стояла двойная охрана. Двое стражников в начищенных, но не скрывающих вмятины кирасах, с тяжелыми алебардами, прислоненными к плечам. Они выглядели сонными и злыми от суточной смены, их лица были серыми от усталости. Увидев всадника, несущегося на них во весь опор, они лениво, почти нехотя скрестили древки оружия, перегораживая путь.

— Эй, стой, черт возьми! — крикнул тот, что постарше, с сединой в щетине. — Выезд воспрещен! Слышишь? Кому сказали! Слезай, сейчас же!

— Куда это ты так ломишься, а? — добавил второй, молодой, с прыщавым лицом. — Или с похмелья, или на свидание! Возвращайся!

 Артур даже не сбавил ход. Напротив, он вжался в седло, заставляя лошадь прибавить. На полном скаку, словно джигит, он выхватил из внутреннего кармана куртки маленький, истрепанный холщовый мешочек, разорвал его зубами и, проносясь мимо них, как вихрь, с силой выдул облако мелкого желтого порошка прямо в их лица, в их открытые от неожиданности рты.

— Пропустите! — крикнул он, и его голос, сорванный ветром, прозвучал не как просьба, а как приказ, отточенный годами привычки повелевать. В нем была сталь, лед и бездна.

 Эффект был мгновенным. Стражи ахнули, закашлялись, их глаза налились кровью и стали стеклянными, пустыми. Они заморгали, пошатнулись, как пьяные, беспомощно опустив алебарды. Один даже потер глаза кулаком, словно пытаясь стереть наваждение.

— П-проходи... — пробормотал старший, глядя куда-то в пространство над головой Артура. — Ничего не вижу...

— Сам ты проходи... — буркнул молодой, уже обращаясь к своему напарнику, его лицо исказилось в глупой ухмылке. — Спим, что ли?

 Артур проскакал между ними, даже не оглянувшись. Лошадь пронеслась под самой аркой ворот, и вот они остались позади — эти чугунные зубы Лимбо, впившиеся в небо. А впереди лежала унылая, серая, бескрайняя равнина, уходящая к темному, зловещему силуэту Леса. Того самого Леса, за которым начинались холмы и горы. Те самые холмы и горы.

 Он пришпорил лошадь, заставляя ее скакать быстрее, уходя от ненавистных стен. Ветер свистел в ушах, выдувая из головы последние остатки сомнений, страхов, привязанностей. Он скакал не вдоль утоптанной тропы, что вилась к лесной опушке, а напрямик, по колючему кустарнику и жесткой, побуревшей траве, пока не достиг того самого места у невысокого, кривого забора. Того самого забора, который он когда-то, в своем наивном детстве, принял за границу цивилизованного мира.

 Вот он. Краешек ковра, под которым замели всю грязь.

 Он осадил лошадь, и та встала, тяжело дыша, пар валил от ее ноздрей клубами в холодном воздухе. Он спрыгнул на землю, ноги немного подкосились от напряжения. Его глаза, привыкшие к полумраку города, жадно искали знакомую метку в серой древесине. И нашел. Лопата, которую он воткнул в сырую, подгнившую доску много дней назад, все еще торчала там, как уродливый, ржавый железный цветок на мертвом дереве. Ржавчина уже успела проступить на лезвии и части древка, но она держалась крепко.

 До сих пор тут. Как будто ждала меня. Никто не тронул. Никому не нужно то, что за этим забором. Никто не хочет знать, не хочет видеть. Удобно, да? Смотреть в другую сторону.

 Он ухватился за древко обеими руками, почувствовав шершавость дерева. С силой дернул на себя. Лопата с глухим скрипом, вырывая с собой щепки и клочья мха, поддалась. Он ощутил ее знакомый вес в руках — тяжелый, надежный, настоящий. Инструмент. Не для убийства, а для копания. Для поиска правды.

 С чего бы начать? С молитвы? — в голове промелькнула горькая насмешка. Нет уж. С работы.

 Без лишних раздумий он подошел к забору и начал работать. Он не пилил и не рубил — он вырезал. Широкими, мощными, почти яростными движениями он вонзал лезвие в сетку, выламывая все. Забор был старым, подгнившим изнутри, он поддавался с сухим, жутковатым треском, похожим на хруст костей. Обломки летели во все стороны, цепляясь за его одежду. Он дышал тяжело и ровно, в такт работе. Каждый удар лопаты был ударом по стенам Лимбо, по лжи отца, по всей этой прогнившей, театральной системе, по Еве в его голове, по его собственным слабостям. Он вырезал не просто дыру. Он прорубал себе путь из ада. Пот тек с его висков, смешиваясь с сажей и пылью.

 Вот так, сука. Вот так. Шире. Шире надо. Чтобы не застрять.

 Спустя время, его руки и спина гудели от напряжения, ладони были стерты в кровь, но работа была сделана. В заборе зияла дыра, достаточно широкая и высокая, чтобы пролезла лошадь. На земле лежала груда свежего, светлого, почти белого дерева, резко контрастирующего с серым, мертвенным фоном утра и темной, прогнившей изнанкой забора. Пахло смолой и трухлявой древесиной.

 Он отбросил лопату в сторону, она звякнула о камень. Подошел к лошади, которая беспокойно переступала с ноги на ногу, фыркала и косила большими темными глазами на пролом, чуя исходящий оттуда странный, чужой запах — запах настоящей свободы, дикой и опасной, и запах тления, древнего и всепроникающего.

— Ну что, боишься? — тихо спросил он ее, поглаживая по влажной шее. — Я тоже. Но бояться уже поздно. Поехали.

 Он вскочил в седло, почувствовав, как мышцы лошади напряглись под ним. Легко тронул поводья.

— Пошла.

 Лошадь, фыркнув в последний раз, нехотя, но послушно шагнула вперед, переступила через груду обломков и проскользнула в пролом. Они оказались по ту сторону.

 Артур сразу же остановил ее и обернулся. Лимбо отсюда, с этой стороны, казался еще более жалким и ничтожным. Тонкая струйка дыма из труб крематория медленно ползла в блеклое небо.

 Прощай.

 Он развернул лошадь и тронул поводья. Теперь он смотрел только вперед. Туда, где холмы, покрытые блеклой травой, скрывали свой страшный, немой секрет. Туда, где не было дорог, троп, указателей. Только земля. Земля и небо.

 Он начал свое движение. Неизвестно куда. Просто вперед. От всего, что было позади. Впереди лежал весь мир. И, как он теперь знал, он был сложен из костей. Но в этом знании была не только жуть. В ней была странная, извращенная сила. Он ехал не в слепую неизвестность. Он ехал навстречу правде. А правда, какой бы ужасной и неприглядной она ни была, всегда, всегда была лучше самой красивой и удобной лжи.

 Лошадь ступала медленно, осторожно, будто боялась разбудить то, что спало под тонким слоем почвы под ее копытами. А Артур сидел в седле, выпрямив спину, и смотрел перед собой своими красными, прожженными адом глазами. Он был свободен. И его свобода пахла хвоей, влажной землей, дымом далекого костра и тысячелетней, всепроникающей смертью.

 Но это была его свобода. И он был готов заплатить за нее любую цену.

* * *

 Два дня они просто бежали вперед. Лошадь, загнанная и нервная, тяжело дышала, ее бока ходили ходуном. Артур сидел в седле, вцепившись в поводья, его спина была напряжена как струна. А сзади, обняв его за пояс, прижавшись щекой к его кожаной куртке, сидела Ева. Ее темные волосы развевались на ветру, смешиваясь с его собственными.

 Цокот копыт по твердой земле был единственным звуком, нарушающим гнетущую тишину. Поля вокруг были унылыми, плоскими, поросшими бурой, пожухлой травой, словно выцветшим ковром, брошенным под серое, низкое небо. Ни деревца, ни живого существа — только ветер, который гулял по этой пустоте, завывая одиноким волком.

— Куда мчимся, принц? — голос Евы прозвучал прямо у него за ухом, глуховатый от близости. — Ад уже позади, можно и притормозить. Или ты боишься, что кости из-под земли за ноги схватят, если остановиться?

 Артур не оборачивался, его взгляд был прикован к линии горизонта, которая казалась бесконечно далекой.

— Заткнись, — буркнул он сквозь стиснутые зубы. — Просто не люблю это место. Оно пустое. Как голова Даниэля.

— Трогательно, — она фыркнула, и ее дыхание обожгло ему шею. — Ты о нем теперь как о эталоне пустоты вспоминаешь. А ведь сам же и превратил в решето.

 Он резко дернул поводья, заставляя лошадь сбавить шаг. Останавливались они редко. Спали урывками, прямо на земле, прислонившись спиной к седлу. Сон Артура был тревожным, поверхностным, и в нем ему чудился скрежет тысяч зубов под тонким слоем дерна.

 Он кормил лошадь скудно — той же пожухлой травой, что росла вокруг, и парой яблок, припасенных еще из Лимбо. Животное фыркало, недовольно обнюхивая скудный корм.

— Вот так всегда, Артур, — говорила Ева, наблюдая, как он протягивает лошади яблоко. — Втянул в свою авантюру невинное существо. Теперь и оно будет жевать эту дрянь из-за твоего великого побега.

— Лучше жевать дрянь на свободе, чем овес в стойле перед скотобойней, — отрезал он, не глядя на нее.

 По пути иногда попадались деревни. Вернее, то, что от них осталось. Пара-тройка почерневших срубов с провалившимися крышами, как сгнившие зубы, торчащие из земли. Они заезжали в них, движимые странным любопытством.

— Очередные хоромы, — ехидно комментировала Ева, пока Артур разглядывал пустую избу. — Ничегошеньки. Чистенько, как будто хозяева только вчера съехали. Или их съели.

— Не было тут никаких людей, — возразил он, пиная ногой рассыпавшийся от влаги сундук. — Или были так давно, что и след простыл.

— А кости под ногами не считаются? — она наклонилась, подняла с пола обломок чего-то белого и длинного. — Они ведь не сами себя в кучки складывали. Смотри, человеческое ребро. Аккуратное такое.
Артур молча вышел из мертвого дома и сел в седло. Ева, как всегда, била в самое больное.

 Водоемы попадались редко. Небольшие, мутные озерца, больше похожие на лужи. Но вода в них была пресной. Они спешивались. Артур наполнял флягу, а Ева в это время сидела на корточках и болтала рукой в воде.

— Холодная, — сообщала она. — Но пить можно. Не похоже, чтобы здесь что-то гнило. Странно, да? Кости повсюду, а вода чистая. Как будто ее кто-то фильтрует.

 Он молча пил, глядя на свое отражение в воде — искаженное, дрожащее, с лицом, на котором уже проступали резкие черты постоянного напряжения. Рядом отражалось лицо Евы — спокойное, почти безмятежное.

 На третий день они наткнулись на знак. Не кривой столбик со стрелкой, а аккуратная металлическая табличка на стойке, покрашенная в синий цвет. На ней четко, белыми буквами было написано: «Бродница — 1 км».

 Артур замер, смотря на знак. Что-то в нем было не так. Слишком... новое. Краска не облезла, металл не тронула ржавчина. И буквы. Кириллица. Четкий, убористый шрифт.

— Ну вот, — протянула Ева, слезая с лошади и подходя к знаку. Она потрогала его пальцами. — Добрались. «Бродница». Звучит как место, где стирают белье. Или топят неугодных. Надпись-то на чем? На великом и могучем. Не ожидал? Думал, здесь на языке эльфов разговаривают?

— Отстань, — буркнул он, но внутри все похолодело. Русский? Здесь? Это было так же нелепо, как найти табличку «Лондон» в центре Сахары.

 Еще через сотню метров он увидел второй знак. На желтом квадрате был схематично изображен олень. Предупреждение о диких животных. Стандартный дорожный знак. Тот, что он видел на старых, довоенных фотографиях.

 И тут его взгляд упал под ноги. Дорога. Он не сразу обратил на нее внимание, но теперь увидел. Это была не тропа, не колея, протоптанная телегами. Это была настоящая дорога. С твердым, укатанным покрытием, слегка потрескавшимся кое-где, но явно искусственного происхождения. По краям — аккуратные канавы для стока воды.

— Ну что, гений? — Ева вертелась на месте, осматривая дорогу. — Все еще думаешь, что ты первый, кто сюда добрался? Дорога новая. Знаки новые. Кто-то тут уже давно хозяйничает. И, судя по всему, убирается. Причем явно не твои соплеменники из Лимбо. У них бы тут уже помойка была.

 Артур медленно покачал головой, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это было страшнее, чем поля костей. Кости — это прошлое. А это... это было настоящее. Ухоженное, организованное и оттого вдвое более зловещее.

— Садись, — коротко бросил он ей.

— О, решил все-таки посмотреть, куда ведет этот цивилизованный путь? — она ухмыльнулась, но послушно вскочила в седло сзади, обняв его за талию. — Надеюсь, там есть горячая еда. Я чувствую все, что ты ешь.

 Он тронул поводья, и лошадь ступила на твердое покрытие. Звук копыт изменился — теперь это был не глухой стук о землю, а четкий, звонкий цокот, гулко разносившийся в тишине. Он поскакал, уже не скрываясь, прямо по центру дороги. Ева прижалась к нему спиной, и он чувствовал каждое ее движение.

— Скажи, Артур, — ее голос снова прозвучал у него за ухом, но теперь без ехидства, почти задумчиво. — А что, если там, в этой Броднице, все нормально? Люди, дома, свет... все как было раньше, до всего этого? И мы им будем как дикари с того света, с нашими пушками и порошком для зомби?

— Ничего нормального тут нет, — сквозь зубы проговорил он, пришпоривая лошадь. — Не может быть. Ты сама видела, что под ногами. Это все — театр. Декорация. И мне интересно, кто режиссер.

 Через километр, как и обещала табличка, впереди показались первые строения. Не развалины, а целые, невысокие, аккуратные дома с темными окнами. Бродница. От нее веяло неестественной тишиной.

 Артур сбавил ход, его рука непроизвольно потянулась к рукояти пистолета за поясом.
— Ну что, — прошептала Ева, и ее пальцы вцепились в его куртку чуть сильнее. — Постучимся в гости? Или снова побежим, как последние трусы?

 Он не ответил. Он просто смотрел на приближающийся городок, чувствуя, как старое, знакомое напряжение снова сковывает его тело.

 Побег закончился. Начиналось что-то новое.

 Они миновали последний поворот, и Бродница открылась перед ними, и это зрелище было настолько противоположно всему, что Артур знал, что он физически ощутил головокружение. Лошадь сама замедлила шаг, фыркая и настороженно вращая ушами, улавливая непривычные звуки и запахи.

 Это не были руины. Это был... город. Не большой, но живой. По-настоящему живой. Не так, как Лимбо, где жизнь копошилась в грязи и страхе, а здоровая, пусть и простая жизнь. Аккуратные, хоть и потрепанные домики с побеленными стенами и черепичными крышами. Из труб вился ровный, жирный дымок, пахнущий дровами, а не трупами. Между домами бродили куры, раздавалось мычание коровы из-за плетня. И на центральной, утоптанной площади... автомобили. Не одна, а несколько. Старые, видавшие виды «Жигули» и «Волга» с облупившейся краской, но настоящие, из металла и стекла. От одной даже шел легкий парок из-под капота, и слышался тихий, ровный стук мотора.

 Ева, сидевшая сзади, впилась пальцами ему в бока так, что больно.

— Ты это видишь? — ее шепот был полон не веры, а какого-то животного изумления. — Артур, это же... машины. Блядь, на ходу. Я думала, они только на картинках... или как диковинка в музее.

— Вижу, — его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко. Его мозг, отточенный на интригах и выживании, отказывался обрабатывать эту информацию. Кости под ногами — это можно было как-то переварить, вписать в свою картину апокалипсиса. Но это... это была нормальность. И она была страшнее любого кошмара своей неоспоримой реальностью.

 Он подъехал к краю площади, к одинокому высохшему дубу, и спешился. Ноги немного подкосились, земля под ногами казалась непривычно твердой, ухоженной.

— Стой тут. Тихо, — бросил он лошади, привязывая поводья к суку. Животное беспокойно зафыркало, упираясь, чувствуя запахи чужих лошадей, людей, бензина.

 Ева спрыгнула на землю, потянулась, и ее поза была настолько естественной и расслабленной, что вызвала у Артура приступ раздражения.

— Ну что, великий стратег? — она окинула взглядом площадь, и в ее глазах читался азарт. — План вторжения? Или как всегда, полагаемся на твое обаяние и острый язык?

— Заткнись и смотри, — отрезал он, снимая с плеча рюкзак и оставляя его в траве у дерева, но пистолет за поясом он поправил так, чтобы он был под рукой.

 Они пошли по улице, и Артур чувствовал себя волком, забредшим на деревенский праздник. Люди. Повсюду были обычные люди. Мужчины в рабочей одежде, женщины в платках, дети, игравшие в салки. Они разговаривали, смеялись, спорили. И язык... доносившиеся обрывки фраз были на чистом, живом русском. Иногда в речь вплетались польские слова и фразы. Никакого уродливого жаргона Лимбо, этой вынужденной смеси всех и ничего, здесь не было. Звучала нормальная, земная речь.

 Артур шел, и по его спине бежали мурашки, но теперь не от опасности, а от оглушительного когнитивного диссонанса. Он слышал язык, который учил по пыльным, запретным фолиантам в библиотеке отца, язык, который считал мертвым, как латынь. А здесь на нем ругались два мужика, чинившие забор. На нем мать звала ребенка: «Сережа, домой, кушать!» Это было так буднично и так невероятно, что у него закружилась голова.

 Он увидел вывеску — не кривую табличку, а нормальную, крашенную в зеленый цвет, с изображением пивной кружки и надписью кириллицей: «Бар. Ресторан».

— О, — Ева тронула его за локоть. — Смотри-ка. Почти как «У Серафима», только, похоже, без трупов в подвале. Наше место. Заходим?

 Он молча кивнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он толкнул дверь, и на них пахнуло волной теплого, густого воздуха, насыщенного запахами жареного лука, копченого сала, темного пива и табака. Звуки гомона, смеха, звон бокалов.

 Внутри было просторно и по-своему уютно. За деревянными столами сидело человек пятнадцать — все того же крепкого, рабочего вида. Говорили громко, не таясь. Кто-то жаловался на дороговизну гвоздей, кто-то хвастался уловом, двое стариков спорили о политике. Обычная, мирная жизнь. Та, о существовании которой он читал в романах, но всегда считал сказкой.

 Артур почувствовал себя пришельцем с другой планеты. Его грязная, в саже и пыли походов куртка, его исхудавшее, бледное лицо с лихорадочным блеском в красных глазах и свежим синяком от пощечины Ярослава — все это делало его черной вороной в этом сытом, спокойном курятнике. Он поймал на себе несколько любопытных, но не враждебных взглядов. Смотрели на него как на диковинку, на странного путника, но без страха.

 Он выбрал свободный столик в самом углу, спиной к стене, чтобы видеть весь зал. Ева устроилась напротив, ее глаза блестели, как у ребенка на ярмарке.

— Смотри-ка, — она кивнула на стойку, где рядами стояли бутылки самых разных форм и цветов. — Настоящий ассортимент. А не тот самогон с крысиным ядом, что Серафим называл «элитным коньяком».

 Артур молча кивнул. Он понимал главную и очень простую проблему. Расплатиться он не мог. Деньги Лимбо — эти золоченые кружочки с профилем его отца — здесь были не более чем металлоломом. А назвать свое имя... это было бы верхом идиотизма. Он решил просто сидеть и впитывать эту атмосферу, эту оглушительную музыку нормальной жизни, пока его не выгнали.

 Он слушал разговоры. О ремонте крыши. О том, что дочь выходит замуж. О том, что сосед опять напился. Это была простая, бытовая ткань жизни, и она завораживала его своей недостижимой простотой.

 Примерно через десять минут к их столику подошел бармен — крупный, лысеющий мужчина с бычьей шеей и умными, внимательными глазами, скрытыми под нависшими бровями. Он вытирал руки о засаленный фартук.

— Ну, путник, — сказал он на чистейшем русском, и его голос был густым и добродушным, но с ноткой деловой прямоты. — Заказ будет? Или просто погреться пришел? У меня тут, знаешь ли, не клуб по интересам.

 Артур поднял на него глаза. Он понимал каждое слово, каждый оттенок.

— Денег нет, — выдавил он, и его собственный голос, хриплый и сломленный, прозвучал особенно убого в этой атмосфере достатка.

 Лицо бармена изменилось. Добродушие сменилось на настороженность и легкое презрение.

— Нет денег? — он окинул Артура уничижительным взглядом, с головы до ног. — Тогда, дружок, извини, но проваливай. У меня тут не благотворительная столовая. Места платные.

 Артур уже мысленно поднялся, чувствуя жгучую, знакомую волну унижения. Он был готов уйти, но тут вмешался другой голос. Спокойный, старческий, с легкой, но приятной хрипотцой, прорезавший общий гул.

— Не надо так спешить, Игнат, — сказал кто-то справа. Артур повернул голову. За соседним столиком, упираясь руками в палку, сидел старик. Очень старый. Его лицо было похоже на высохшую яблочную кожуру, изборожденную бесчисленными морщинами, но глаза, светло-серые, почти прозрачные, смотрели на Артура с острым, живым интересом. — Он же гость. Видишь же — путник. Я за него расплачусь. Положи на мой счет.

 Бармен, Игнат, фыркнул, разводя руками в театральном жесте покорности.
— Ну, Петя, твоя воля. Ты у нас благодетель. Только чтоб без проблем, а? — он бросил на Артура предупредительный взгляд.

 Артур смотрел на старика с нескрываемым, животным недоверием. В Лимбо бесплатный сыр бывал только в мышеловке.

— Зачем? — спросил он грубо, без предисловий. — Вы меня не знаете.

 Старик по имени Петр усмехнулся, и его лицо преобразилось, морщины разбежались в лучистые складки. Он обнажил удивительно ровные, хоть и пожелтевшие зубы.

— А ты меня — тоже. Нормальная, в общем-то, практика в приличном обществе — помочь путнику. Угостить, расспросить о дороге. — Он прищурился, и его взгляд стал изучающим. — Хотя... какой у тебя, дружок, ужасный акцент. Режет слух, будто ты по книжке разговариваешь, да по старой. Ты не русский, да? Слух режет. Откуда ты такой взялся?

 Артур почувствовал, как по щекам разливается жар. Всю свою жизнь он гордился своим знанием языков, считал свой русский безупречным, книжным. Оказывается, для местных он говорил как инопланетянин.

— Я... — он запнулся, и это была чистая правда, — я и сам того не знаю, откуда.

 Старик внимательно его выслушал, кивнул, будто это было самым естественным объяснением в мире.

— Ну, раз гость, и раз уж я плачу, то что пить будешь? — спросил он просто, как будто предлагал стакан воды.

 Артур на секунду задумался. Что здесь вообще могло быть из того, что он знал? Вино? Но вино в Лимбо было кислым пойлом. Водка? Слишком просто.

— Бурбон, — наконец выдавил он. — Со льдом.

 Лицо старика выразило неподдельное, почти комическое удивление. Он даже свистнул, тихо и одобрительно.

— Бурбон? — переспросил он, брови поползли вверх. — Со льдом? Вот это поворот. Думал, попросишь водки, как все нормальные люди, или нашего пива. — Он обернулся к бармену. — Игнат! Слышал? Уважаемому гостю — бурбон. Со льдом. Не экономь.

 Бармен, Игнат, скептически хмыкнул, подойдя к стойке. Он снял с верхней полки высокую, пыльную бутылку из темного стекла с красивой, цветной этикеткой на английском.

— А какой именно бурбон-то, знаток? — спросил он, обращаясь к Артуру с явной насмешкой. — У нас его, знаешь ли, несколько видов. Не как у вас там, в глухомани, одна сортировка на все случаи жизни.

 Артур растерялся. Он смотрел то на бармена, то на старика. Петр наблюдал за ним с легкой, понимающей ухмылкой, будто проверяя его реакцию.

— Тот... который получше, — неуверенно сказал Артур, чувствуя себя полным идиотом.

— «Который получше», — передразнил его бармен, но налил из бутылки мерку золотистой, тягучей жидкости в толстый граненый стакан. Бросил пару крупных кубиков льда, которые звякнули, как хрусталь. С грохотом поставил перед Артуром. — Вот этот «получше». «Мэйкерс Марк». Редкий зверь. Завезли пару ящиков еще до... ну, до всей этой свистопляски. За твое здоровье, путник.

 Артур взял стакан дрожащей рукой. Он поднес его к носу. Запах... он был несравним ни с чем. Это не был грубый дух спирта. Это был сложный букет — ванили, дуба, спелой кукурузы, карамели и еще десятка оттенков, которые он не мог описать. Запах цивилизации. Запах мира, который умел делать вещи не просто функциональными, а прекрасными.

 Он сделал небольшой, осторожный глоток. Напиток обжег губы, но не грубым спиртом, а благородным, теплым жаром. Вкус разлился по рту — насыщенный, бархатистый, с долгим, сложным, теплым послевкусием. Это был не суррогат Серафима, который он считал верхом изыска. Это был идеальный, выдержанный бурбон. Напиток из прошлого, которое, оказывается, не просто выжило — оно где-то здесь сохранилось.

 Артур поставил стакан на стол, и рука его дрожала. Он был в глубочайшем шоке. Не от алкоголя, а от этого простого, но такого недостижимого ранее совершенства. В Лимбо он пил дерьмо, приправленное иллюзией роскоши. А здесь, в этой богом забытой корчме на краю света, ему налили настоящую вещь. Вещь, которая стоила дороже, чем все его прошлые победы и поражения, вместе взятые.

 Петр наблюдал за его реакцией и снова усмехнулся, на этот раз его улыбка была мягкой, почти отеческой.

— Ну что, признавайся сейчас, парень, — сказал он, прихлебывая свое темное, почти черное пиво. — Откуда ты такой к нам занесло? Прямо с того света, что ли?

 Два часа пролетели как один миг. Сначала разговор давался Артуру с трудом. Он говорил обрывисто, подбирая слова, словно переходя по скользким камням через ручей. Его «книжный» русский с трудом пробивался сквозь живую, полную идиом и просторечий речь Петра. Но старик оказался терпеливым и умелым собеседником. Он задавал вопросы не как следователь, а как старый учитель, мягко направляя беседу.

 Артур, опустошив второй стакан того волшебного бурбона и чувствуя, как алкоголь размягчает железные зажимы внутри, начал врать. Он говорил, что он — исследователь, историк-любитель, что он из далекого города, затерянного где-то далеко (на вопрос «где именно?» он лишь разводил руками и говорил: «Глухомань. Вы сами сказали»), и что его цель — найти исторические книги, летописи, узнать, что на самом деле происходит в мире.

— На лошади? — Петр фыркнул, и его глаза сощурились от смеха. — Два дня на лошади? Парень, ты в каком веке живешь? У нас тут, прости господи, даже до Кракова на электричке за три часа добираются, если, конечно, мосты целы. А ты на лошади... как какой-нибудь казак из сказки.

 Артур смотрел на него с искренним непониманием. «Электричка». Это слово ничего не говорило его слуху, воспитанному на скрипе колес повозок и собственных шагах.

— У нас... другие пути сообщения, — уклончиво пробормотал он.

 Еще через час, когда тени за окном корчмы удлинились, Петр поднялся.

— Ну что, историк, — сказал он. — Сидеть тут до закрытия — невелика наука. Пойдем ко мне. У меня и книги есть, кое-какие, и поговорим спокойно. Меня, кстати, Петр Павлович. А тебя?

 Они вышли на улицу. Вечерело. Воздух стал еще холоднее. Артур, чувствуя подозрительную теплоту в груди от выпитого и странную легкость от простого человеческого общения, ответил просто:

— Артур. Ударение на первый слог.

— Артур? — старик удивился. — Звучит... по-западному. Ничего, сойдет.

 Они подошли к дубу, где была привязана лошадь. Животное мирно жевало скудную траву. Петр Павлович осмотрел его с ног до головы, потом громко, от души рассмеялся.

— Ну и кляча же у тебя, Артур на первый слог! Видала виды, бедолага. Ладно, отвязывай своего скакуна. Ко мне поведешь. Я пешком, не спеша, дойду. А ты поезжай рядом, а то я уже не тот, чтобы в седло прыгать.

 Дорога до дома старика заняла не больше получаса. Он жил на самой окраине Бродницы, в небольшом, но крепком домике с ставнями и палисадником, где росли какие-то увядшие кусты. Рядом был небольшой загон, пустой сейчас. Артур распряг лошадь и ввел ее внутрь, наскоро набросав сена из стоявшего в углу стога.

 Войдя в дом, Артур поразился контрасту. Снаружи — простая сельская изба. Внутри — чистота, порядок и... признаки другой жизни. На столе стояла керосиновая лампа, но на полке Артур заметил странный прямоугольный предмет с экраном — телевизор? На стене висели не только традиционные вышивки, но и схематические карты, отпечатанные на машинке.

 Петр Павлович жестом пригласил его за стол, сам прошел к печке, чтобы поставить чайник. Артур сел, ощущая странную смесь расслабления и нарастающей тревоги. Атмосфера была слишком мирной. Слишком нормальной. Это не могло длиться вечно.

 И он не ошибся. Вернувшись к столу с дымящимся чайником, Петр Павлович не сел. Вместо этого он неспеша, почти ритуально, достал из ящика стола массивный, тяжелый пистолет. Не кремневый пистолет Лимбо, а современный, стальной, с черной рукояткой. Он не направил его на Артура, просто положил на стол рядом с собой, ладонью на рукоятке. Звук, с которым металл коснулся дерева, был негромким, но оглушительным в наступившей тишине.

 Все добродушие испарилось с лица старика. Его взгляд стал острым, колючим, как зимний ветер.

— Ну что ж, Артур с ударением на первый слог, — начал он, и его голос потерял всю прежнюю мягкость. — Давай попробуем еще раз. Без сказок. Я так понял, ты поляк. Судя по акценту и имени. Ладно. Но... — он ткнул пальцем в сторону его куртки, — ты странно одет. Одежда старая, поношенная, но крой... не наш. Не современный. Ты катаешься на лошади два дня от какого-то неизвестного города. — Его взгляд скользнул на стоящий в углу рюкзак. — А еще у тебя огромный и древний, как говно мамонта, ранец. Я такие только в музеях видел.

 Он помолчал, давая словам повиснуть в воздухе. Его пальцы лежали на рукоятке пистолета неподвижно. Артур сидел, не шелохнувшись, чувствуя, как ледяная волна смывает всю хмельную теплоту. Он смотрел в холодные глаза старика и видел в них не любопытство, а знание. Это был не простой деревенский житель.

 Петр Павлович наклонился чуть ближе.

— Так что, давай по-хорошему, — произнес он тихо, но очень четко. — Какой город? И главное... какой Сектор?

 Слово «Сектор» прозвучало для Артура как удар грома. Это был не бытовой вопрос. Это был термин. Тот самый, который он слышал в Ратуше от мэров. Этот старик знал. Значит, он знал и про Лимбо. Значит, вся эта «нормальность» была лишь ширмой. Спектакль продолжался. Только правила игры оказались куда сложнее, чем он предполагал.