Манипулятор

«Прошлое не мертво. Оно даже не прошлое.» — Уильям Фолкнер

2 года назад

 Воздух в мастерской был густым и сладковатым — гремучей смесью раскаленного металла, древесного угля, машинного масла и едкой пыли, веками оседающей на каменных сводах. Это было царство Артура, его святилище и его крепость. Здесь пахло не тленом и разложением, как в остальном особняке, а силой. Силой огня, превращающего руду в сталь, и силой воли, кующей из хаоса порядок.

 Артур стоял у горна, его лицо, освещенное адским заревом раскаленных углей, было неподвижным и сосредоточенным. На нем был экспериментальный костюм — его последнее творение. Не парадный камзол, не одежда аристократа, а функциональный, как хирургический скальпель, гибрид прочной, немаркой ткани и мягкой, податливой кожи. Он облегал тело, не стесняя движений, поглощал звук, делая его шаги бесшумными. В этом костюме он чувствовал себя не принцем Элиашем, а кем-то иным. Тенью. Инструментом.

 Шаги, раздавшиеся на каменной лестнице, ведущей в мастерскую, были тяжелыми, мерными, властными. Узнаваемыми с полусотни шагов. Ритм, вбитый в подкорку с детства. Опять. Чего ему надо-то, блядь? — мысленно процедил Артур, не отрывая взгляда от тигля, где медленно плавился очередной экспериментальный сплав. Мышцы на его спине под тонкой тканью костюма непроизвольно напряглись, будто готовясь к удару.

— Артур.

 Голос Амадея прозвучал негромко, но отрезающе, как щелчок затвора пистолета. В нем не было приветствия, никаких отцовских интонаций — только прямое, деловое введение в суть дела. Артур медленно, с преувеличенной аккуратностью опустил длинные стальные щипцы. Повернулся. Его лицо было маской вежливого, отстраненного внимания, за которой скрывалась мгновенно проснувшаяся ястребиная осторожность.

 Амадей стоял в дверном проеме, его фигура заслоняла скудный свет с лестницы. Он был в домашнем камзоле, но выглядел так, будто восседал на троне.

— Нужно сделать клинок, — продолжил отец, делая шаг вперед. Его тень, гигантская и уродливая, заплясала на стенах, заставленных полками с инструментами, незаконченными заготовками и чертежами. — Наемному убийце. Впервые за несколько лет он вышел на связь. Называет себя «Манипулятор». Готов со мной работать.

 «Манипулятор»... Звучит пафосно. Как машина, которая раньше была до войны. В голове Артура молнией пронеслась мысль, но на лице не дрогнул ни один мускул. Он внимательно смотрел на отца, выжидая.

— Зачем ему мой клинок, — произнес он наконец, его голос был ровным, без эмоций, — если у него, надо полагать, есть свой инструмент? Наемники — народ суеверный. Редко доверяют чужому железу. Считают это дурной приметой.

 Амадей фыркнул, его губы искривились в усмешке, лишенной всякого тепла. Условной, казенной.

— Потому что теперь он работает на меня. На императора. И у него должно быть наше клеймо. Знак качества. Лучшее оружие. — Он сделал эффектную паузу, давая словам обрести нужный вес, и добавил, глядя прямо на сына: — А лучшее оружие в этом городе, как мне постоянно напоминают, куется твоими руками.

 Хоть что-то у меня «лучшее», по его словам, — промелькнуло в голове Артура со знакомой ему самому едкой, горькой иронией. Лучшее оружие для лучшего убийцы. Идеальная логика для этого сумасшедшего дома. Внешне он лишь медленно кивнул, коротко и деловито, будто принимая к сведению техническое задание.

— Хорошо. Какие требования? Острота? Баланс? Вес? — он перешел на профессиональный язык, язык кузнеца, отгораживаясь им от отца.

— Острота. Смертоносная. Надежность — чтобы не подвел в решающий момент. Неузнаваемость — никаких вензелей, кроме метки. И... эффективность. Чтобы одним ударом. Тихим. Без лишнего шума.

 Артур почти улыбнулся в уголках губ. Это было незаметно.

— Без лишнего шума — это ко мне, — бросил он через плечо и повернулся назад к горну, давая понять, что разговор исчерпан. — Ждите.

 Присутствие отца исчезло так же внезапно, как и появилось. Но атмосфера в мастерской изменилась. Теперь в ней висело не просто напряжение работы, а нечто большее. Вызов.

 Следующий месяц слился в одно долгое, бесконечное действо. Дни и ночи потеряли смысл. Сон приходил урывками, прямо здесь, на груде мешков в углу. Еда — холодные закуски, которые ему приносила Кэтрин, — проглатывалась на ходу. Весь мир сузился до размеров мастерской, до горна, наковальни и таинственного сплава, который не желал подчиняться.

 Он перелопатил все старые фолианты по металлургии, доставшиеся от матери — те самые, что она прятала за портретами в своей комнате. Исписал сотни листов сложными формулами, схемами кристаллических решеток, расчетами температур. Он был уже не кузнецом, а алхимиком, пытающимся сотворить философский камень из стали и вольфрама. Он смешивал, плавил, закалял в масле и воде, а затем с яростью обрушивал на готовые заготовки молот, наблюдая, как они лопаются, не выдерживая нагрузки. Каждая трещина, каждый слом был личным оскорблением, шагом назад к цели.

 Почему не выходит? Что я упускаю? — этот вопрос гвоздем сидел в его мозгу. Он перебирал в памяти все элементы, все возможные пропорции. Нужен был не просто прочный сплав. Нужен был идеальный. Такой же холодный, гибкий и безжалостный, как он сам. Воплощение того призрака, которым он становился по ночам, выходя на охоту в гнилые подбрюшья Лимбо.

 И вот, глубокой ночью, когда факелы уже готовы были погаснуть, а силы — окончательно иссякнуть, он извлек из печи ту самую, итоговую заготовку. Она была невзрачной, светло-серой, почти матовой, без блеска. Но когда он ударил по ней молотом, звук был не глухим, а чистым, высоким, словно колокольный звон. Металл не треснул, лишь слегка подался, продемонстрировав упругость, которой позавидовала бы пружина.

 Вот оно.

 Он почти не дышал, пока обрабатывал клинок. Придание формы было лишь началом настоящего испытания — заточки. Обычные точильные камни крошились в пыль, едва коснувшись поверхности. Абразивы оставляли лишь жалкие царапины. Сплав был невероятно твердым. Пришлось идти на риск — тайком проникнуть в лабораторию одного из заводов и под шумок унести несколько небольших промышленных алмазных точилок.

 Работа заняла еще несколько дней. Часами он стоял у самодельного станка, вглядываясь в появляющуюся на лезвии тончайшую линию кромки. С ювелирной точностью он чувствовал, как материал поддается ему, наконец-то покоряясь. Он затачивал клинок до состояния, когда тот мог рассечь падающий на лезвие волосок просто под собственным весом.

 Для рукояти он выбрал черный мореный дуб. Древний, плотный, пропитанный солями и временем. Он выточил ее под свою собственную ладонь, чтобы она стала продолжением руки. И на самом ее основании, у гарды, он вырезал ту самую букву — «М». Аккуратную, без изысков, почти инженерную. Печать. Подпись. Вызов.

 Когда все было готово, он вызвал отца. Тот вошел, как и в прошлый раз, без стука. Артур молча протянул ему клинок, лежащий на сложенных ладонях, как на бархатной подушке. Тот лежал невесомо, почти призрачно, обманывая взгляд своей легкостью.

— Это лучшее мое изделие, — сказал Артур. В его голосе не было ни гордости, ни хвастовства. Только холодная констатация факта, как если бы он сообщал температуру плавления стали.

 Амадей взял клинок. Его пальцы сомкнулись на рукояти. Он взмахнул им, описал в воздухе короткую, отточенную дугу. Его брови поползли вверх от неподдельного изумления. Он переложил клинок из руки в руку, ощущая его вес.

— Почему он такой легкий? — спросил отец, не скрывая удивления. — Такое ощущение, что он из дерева. Или из кости.

— Потому что я создаю только качественные изделия, — ответил Артур, глядя отцу прямо в глаза, в эти холодные, ничего не выражающие озера. — Лишний вес — это брак. Это инерция. Это медлительность. А медлительность в нашем деле, — он сделал микроскопическую паузу, — это смерть.

 Амадей на секунду задержал на нем взгляд, что-то пытаясь прочитать в его каменном, невозмутимом выражении лица. Затем коротко кивнул, достал из складок плаща заранее приготовленный кусок грубой холстины и бережно, с неожиданной осторожностью, завернул клинок.

— Место обмена он указал. Старая аптека на Крайней улице. Ты знаешь ее. Оставишь там на полу, у дальней стены. Завтра на рассвете.

 Артур кивнул. Никаких лишних вопросов.

 На следующее утро Амадей вернулся на Крайнюю улицу. Солнце только поднималось над трущобами, окрашивая разбитые окна аптеки в кровавые тона. В пыльном, полуразрушенном помещении, пахнущем плесенью и мочой, его ждала картина. В большой, уже темной луже на грязном каменном полу лежал труп. Того самого человека, устранение которого он и заказывал Манипулятору — мелкого князька, посмевшего оспаривать его указы. Горло было перерезано с одной, хирургически точной линией. Следов борьбы не было. Смерть наступила мгновенно.

 Рядом, на опрокинутом ящике, лежал аккуратно свернутый в трубочку клочок бумаги. Амадей развернул его. Всего два слова, выведенные тем же угловатым, безличным почерком, что и в первом послании:

 «Спасибо. М.»

 Император медленно сложил записку и сунул ее в карман. На его лице не было ни удовлетворения, ни страха. Лишь легкая задумчивость. Он еще не знал. Не знал, что его сын провел предыдущую ночь не в постели, а в тени напротив этого здания, слившись с гнилой стеной соседнего дома. Не знал, что легкий, невесомый клинок в руке наемника описал в темноте ту самую мертвую дугу, положившую конец жизни. Не знал, что буква «М» на рукояти — это не «Манипулятор».

 Это была первая буква слова «Мщение».

 Артур был тем самым наемником. Эти ночные вылазки, эти точечные убийства были для него не хобби и не способом заработка. Это была тренировка. Холодная, методичная, безжалостная подготовка к той единственной охоте, что имела для него настоящий смысл. Охоте на него самого — на своего отца, на своего брата, на всю эту прогнившую, театральную конструкцию под названием «семья» и «империя». Каждый удар его клинка, каждая пролитая капля чужой крови были шагом к этому дню. И лучший свой клинок он выковал для самого себя. Чтобы в финале вонзить его в сердце того, кто дал ему жизнь, и тем самым обрести, наконец, свою собственную. Пусть он тогда этого еще и не замышлял.

* * *

Спустя год после попытки восстания

 Крыша старого складского ангара на самом краю трущоб, прозванного «Болотом», была проклятым местом. Сквозь ржавые дыры в прогнившей кровле просачивался тусклый, больной свет, смешиваясь с клубами пара, поднимавшимися от мокрых после ночного дождя крыш. Воздух был густым, как кисель, и вонял одновременно прокисшей похлебкой, гнилым деревом и сладковатым душком разложения, который всегда витал над «Болотом». Ветер, холодный и липкий, забирался под одежду, заставляя ежиться, несмотря на прошедший год. Год, который растянулся в вечность.

 Николай, прислонившись к кривой кирпичной трубе, всматривался в дымную муть, застилавшую город. Его лицо, еще недавно юношеское, теперь было изборождено шрамом от сабельного удара — багровая трещина тянулась от виска до угла рта. Но в глазах, в этих слишком ярких, лихорадочно горящих глазах, еще тлел огонек. Не надежды — ярости. Тупой, животной ярости загнанного зверя, который уже не помнит, зачем борется, но знает, что сдаваться нельзя. Он видел не просто хаос крыш и улочек. Он видел карту, на которой еще можно было расставить фигуры.

 Рядом, опершись локтями на ржавые перила, стоял Серафим. Он казался вырубленным из того же серого, покрытого плесенью камня, что и город вокруг. Его некогда могучая фигура осунулась, плечи сгорбились под невидимым грузом, который давил сильнее, чем любая физическая тяжесть. Он смотрел в ту же сторону, но его взгляд был пустым, выцветшим, как старый выброшенный на помойку холст. Он видел не поле боя. Он видел кладбище. Огромное, безымянное кладбище, где были похоронены их общие бредни.

— Все, блядь, просрали, — голос Серафима прозвучал хрипло, безжизненно. В нем не было ни злости, ни сожаления. Констатация. Как констатация погоды. — К хуям. К ебеням. Все к чертовой матери. Кончилось.

 Николай резко обернулся, его скулы напряглись. Глаза сверкнули.

— Что значит «все»? Какое на хуй «кончилось»? — он с силой ткнул пальцем в сторону хаотичного нагромождения лачуг, уходящего в туманную даль. — Там люди, Серафим! Живые! Они не забыли! Они помнят, что творил этот ублюдок! Они сгнивают заживо в этой вони, и они ждут! Ждут знака! Дай им ножи, дай хоть дубины чертовы — они поднимутся! И будут драться в десять раз злее, потому что терять им уже нехуй!

 Серафим медленно, с трудом, будто шея его заржавела от неподвижности, повернул голову. Его глаза, глубоко запавшие в орбиты и обведенные фиолетовыми тенями, встретились с горящим взглядом Николая. Но в них не было ответного огня. Там была пустота. Та самая, что наступает, когда внутри все выгорает дотла.

— Оружие? — Серафим хрипло, беззвучно рассмеялся, и это было похоже на предсмертный хрип. — Знак? Ты до сих пор в сказки веришь, пацан? В благородных мстителей с горящими факелами? Брось, еб твою мать. Ты видел, что они с нами сделали? Не с армией — с толпой. С такими же, как ты.

 Он оттолкнулся от перил и сделал тяжелый шаг к краю крыши. Его движения были замедленными, лишенными былой уверенности волкодава.

— Смотри сюда, — Серафим поднял руку, и его толстый, в старых шрамах палец, грязный под ногтями, указал вперед, в сердце города, где темным нарывом возвышался Императорский дворец. — Видишь этот каменный хер? Там сидит он. И его сучок выкормыш, Ярослав. Два паука в одной банке.

 Палец медленно, нехотя пополз вправо, к приземистому, мрачному зданию из черного, почти сливающегося с грязным небом кирпича. Оно казалось мертвым. Глухие стены, заколоченные окна-бойницы. Ни движения, ни звука.

— А это, — продолжил Серафим, и его голос упал до опасного, змеиного шепота, — это не склад. Это казармы «Теней». Не те жирные уроды в парадных мундирах, что по улицам шляются. Это — спецрезерв. Отборные мрази. Их держат в черном теле, на хлебе и воде, в кромешной тьме, чтоб злее были. Их не показывают. О них не говорят. Они — заточка в сапоге императора. И их там... — он сделал паузу, давая Николаю прочувствовать, — не сотня, пацан. Тысячи. Может, две. Каждый — отпетый псих, каждый руки по локоть в крови. Они не люди. Они — инструменты. И ждут одного — команды.

 Серафим повернулся к Николаю, и его взгляд стал острым, пронзительным, как шило.

— И команда эта — «Зачистка». По первому же сигналу они хлынут отсюда, как тараканы из щели. И начнется не бой. Начнется бойня. Они будут резать всех подряд. Баб, стариков, детей. Твоих «готовых к восстанию» героев — они просто в фарш превратят, даже не заметив. Они утопят эти трущобы, — он мотнул головой в сторону «Болота», — в крови по колено. Чтобы ни у одного ебаната, даже у самого идиота, мысля не возникла повторить наш пиздец.

 Николай слушал, и его собственный пыл начал гаснуть, вытесняемый леденящим, тошным ужасом. Он смотрел то на дворец, то на черное, молчаливое здание, то на изможденное лицо Серафима. Юношеский максимализм трещал по швам, сталкиваясь с голой, циничной правдой.

— Но... ты же главный, — голос Николая внезапно сдал, став тонким, почти мальчишеским, жалобным. В нем слышалась вся его юность, вся беспомощность. — После... него. Ты же все знаешь. Должен быть план. Мы... мы на тебя надеемся. Мы за тобой пойдем...

 Серафим долго смотрел на него. Не с презрением, не со злостью. С бесконечной, уставшей до самого дна души, жалостью. Он тяжело, будто поднимая гирю, вздохнул. Плечи его окончательно ссутулились. Он развернулся и, медленно, как глубокий старик, опустился на корточки у самого края крыши, свесив ноги в зияющую пропасть над трупной помойкой. Вид оттуда открывался еще более удручающий — кучи мусора, ржавые бочки с каким-то дерьмом и вездесущие, наглые крысы.

— Знаешь что, Коль? — Серафим заговорил тихо, почти ласково, глядя куда-то в туманную даль, поверх крыш. — Веди их сам. Моих людей. Тех десятка полтора-два ублюдков, кто еще не сдох, не спился в говно и не слился. — Он сделал паузу, дав словам впитаться. — Я... я отдаю тебе их. Всех. Право на них. Я... я отваливаю.

 Николай замер, не веря своим ушам. У него в груди что-то холодное и тяжелое упало на дно.

— Куда? Что значит «отваливаю»? Ты куда?

— Отдыхать, блядь, — с внезапной озлобленностью выдохнул Серафим. — Хочу просто посидеть в тишине, еб твою в душу. Поспать, не вслушиваясь в каждый шаг на лестнице. Не ожидая, что в любую секунду дверь вынесут и потащат на виселицу, как последнюю суку. — Он горько, беззвучно усмехнулся. — Год, Коля. Целый год мы сидим в этом аду. В этом страхе. Год жрем одну только надежду. А надежда, она, блядь, кончается. Как жратва. И когда она кончается, остается только пиздец. Пустота. А я, понимаешь ли, с этой пустотой устал бороться. Хочу просто... заткнуться. И не думать ни о чем.

 Он замолчал. Ветер выл между ними, завывая в ржавых железных ребрах крыши. Николай медленно, неуверенно подошел и присел рядом, на холодный, влажный камень. Он не решался нарушить тяжелое молчание. Прошло несколько минут, наполненных только свистом ветра и далекими криками.

— Серафим? — тихо, почти робко, спросил Николай, глядя на свои грубые, в вечных ссадинах и грязи руки.

— А? — тот не поворачивался, продолжая смотреть в никуда.

— А с чего... с чего это все вообще началось? — Николай говорил с трудом, слова давались ему тяжело. — Я уже... я уже забыл, бля... Помню только кровь. Крики. Виселицы... А за что мы, сука, дрались-то? Что мы хотели спасти? Просто... чтобы выжить? Или... или было что-то еще? Что-то, ради чего вообще стоило лезть в эту мясорубку?

 Серафим закрыл глаза. Перед ним поплыли не громкие лозунги о свободе или справедливости. А обрывки. Запах свежеиспеченного хлеба из пекарни. Звонкий смех ребятни, гоняющей мяч по пыльному двору. Лицо той самой старухи, которая тайком подкидывала ему в детстве краюху хлеба, когда он голодным шнырял по помойкам. Простые, глупые, человеческие кусочки жизни, которые система Амадея методично, безжалостно перемалывала в труху.

 Он так и не ответил Николаю. Просто сидел на краю крыши, свесив ноги над пропастью, и смотрел на город, который когда-то хотел хоть как-то починить, а теперь лишь отчаянно хотел из него сбежать. Иногда самое трудное — это не умереть за какую-то хуйню. А понять, что ты за нее уже давно умер. Просто еще ходишь и воняешь.

* * *

Год назад

 Бар «У Серафима» в эту ночь был не просто пивной. Он был склепом. Склепом для надежд, гробницей для здравого смысла и братской могилой для будущего. Воздух, обычно пропитанный запахом дешевого самогона и перегара, сегодня был густым от пота, страха и немытого телосложения десятков собравшихся здесь людей. Они жались к стенам, сидели на бочках, стояли в проходах — оборванные, озлобленные, с глазами, в которых читалась смесь отчаяния и тупой, животной злобы. Это был сброд. Отбросы Лимбо, которых система Амадея перемолола, но не дожевала и выплюнула.

 В центре этого ада, за стойкой, вместо Серафима стоял Артур. Он не пил. Он стоял неподвижно, его пальцы барабанили по потертому дереву стойки, отбивая нервный, прерывистый ритм. Его обычная маска холодного спокойствия сегодня дала трещину. В глазах горел тот самый лихорадочный огонь, который видели лишь немногие. Огонь фанатика или безумца.

— ...и он просто сидит на своем троне, как паук, и сосет из нас все соки! — голос Артура резал гулкую тишину, он не орал, но каждое слово било наотмашь. — А вы что? Молчите. Боитесь. Толчетесь тут, в этой вонючей дыре, и надеетесь, что про вас забудут? Забудут? Да он вас уже в гробу видит! Каждого!

 В толпе прошел ропот. Кто-то угрюмо крякнул, кто-то с ненавистью сплюнул на пол. Но в основном — молчаливое, выжидающее напряжение.

— И что? — вдруг раздался хриплый, надтреснутый голос из угла. Из тени вышел коренастый, весь в шрамах мужик с пустым взглядом. — И что ты предлагаешь, аристократишка? Еще один пиздеж, как твой папаня? Как мы можем тебе верить-то? Ты тут перед нами танцуешь, красивые речи говоришь, а завтра, глядишь, и продашь нас тому же Амадею за лишнюю пайку хлеба. Ты кто такой, чтобы мы за тобой пошли?

 Воздух в баре застыл. Это был главный вопрос. Вопрос, который витал в воздухе с самого начала. Все взгляды уперлись в Артура.

— Ой, да просто прикажи им уже, — высказалась Ева.

 Артур не ответил сразу. Он медленно, с преувеличенной театральностью, опустил руку в карман своего потертого плаща. Его движения были плавными, почти гипнотическими. Он вытащил не оружие. Он вытащил небольшой холщовый мешочек, знакомый до боли некоторым из присутствующих по слухам и легендам.

 Вот и момент истины, суки, — пронеслось у него в голове. Либо сейчас, либо никогда.

— Верить? — тихо, но четко повторил Артур, и в его голосе вдруг прозвучала ледяная усмешка. — Вы не должны верить. Вы должны подчиниться.

 И тогда он действовал быстро. Одним движением он натянул на нижнюю часть лица плотную тканевую маску, закрывающую нос и рот. Другим — сдернул с мешочка шнурок. В воздух поднялось легкое, почти невидимое облачко желтоватой пыли. Оно медленно, неумолимо поползло по бару, оседая на лица, на одежду, смешиваясь с влажным, спертым воздухом.

 Люди закашлялись, засопели. Кто-то попытался отмахнуться, но было поздно. Мелкие частицы «Покорности» уже впитывались через слизистые, проникая в кровь, в мозг. Все впитали. И Серафим, и Николай.

 Артур стоял, не двигаясь, наблюдая, как взгляды собравшихся теряют осмысленность, становятся стеклянными, пустыми. Воля угасала, оставляя после себя лишь удобную, податливую оболочку.

— Слушайте, — его голос прозвучал уже иначе. Твердо, властно, без тени сомнения. Он больше не убеждал. Он приказывал. — Запомните каждое слово. Амадей Элиаш — лжец. Вор. Узурпатор. Он сидит на троне не по праву. Он украл его. Обманом, предательством, кровью. Он и его выродок-сын, Ярослав, — это болезнь. Раковая опухоль на теле этого города.

 Но настоящим лжецом сейчас был именно Артур.

 Он прошелся взглядом по замершим, покорным лицам.

— Ваш страх — его сила. Ваше молчание — его щит. Но это кончается. Сегодня. Сейчас. Вы больше не рабы. Вы — инструмент. Мой инструмент. И вы будете подчиняться моим приказам. Беспрекословно. Мой план должен быть выполнен. Это не просьба. Это приговор.

 Он сделал паузу, вкладывая в тишину всю тяжесть произнесенного.

— Амадей должен умереть. Ярослав должен умереть. Вся эта прогнившая династия должна быть стерта с лица земли. Их кровь должна омыть улицы Лимбо. Их головы должны стать сигналом для всех, кто еще сомневается. Сигналом, что старая эпоха кончилась.

 Он подошел к ближайшему столу, сгреб с него пустые кружки. Они с грохотом полетели на пол.

— Это не будет чисто. Это не будет красиво. Это будет грязно, жестоко и кроваво. Многие из вас умрут. Возможно, все. Но те, кто выживут... они увидят новый мир. Мир, который мы построим на костях старого.

 Он обвел взглядом бар, его глаза горели в полумраке, как угли.

— Первый приказ. Расходитесь. Забудьте, что были здесь. Забудьте мое лицо. Но помните мои слова. Ждите сигнала. И когда он прозвучит... будьте готовы жечь, резать и убивать. Без жалости. Без сомнений. Потому что по-другому с этой заразой не справиться. Серафим, тебе убивать не обязательно.

 Он повернулся и вышел из бара, не оглядываясь. Дверь захлопнулась за ним, оставив внутри десятки человек с промытыми мозгами и одной-единственной, вбитой намертво командой.

 Снаружи он снял маску, глубоко вдохнул вонючий воздух Лимбо. Сердце бешено колотилось. Ну вот и началось. Теперь пути назад нет. Либо я их, либо они меня. А скорее всего — все вместе к чертовой матери.

 Он посмотрел на темное, спящее небо города.

 Спи, отец. Спи, пока можешь. Скоро твой сон станет вечным.

— Молодец, Арти, — сказала Ева.

* * *

Настоящее

 Тишина, наступившая после вопроса Николая, была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной субстанцией, вязкой, как смола, и тяжелой, как свинцовое покрывало. Она давила на уши, на виски, заставляя кровь стучать в них оглушительно громко. Даже вечный, назойливый гул «Болота» — крики, ругань, лай собак — куда-то отступил, поглощенный этой внезапной, зловещей тишиной на крыше. Только ледяной ветер, пробирающий до костей, продолжал свое дело, завывая в ржавых ребрах вентиляционных труб и швыряя в лица горстки колючей пыли. Слова Николая — наивные, отчаянные, детские — повисли в воздухе, как ядовитый туман. Они не требовали ответа. Они обнажали самую суть их агонии, выставляя напоказ всю чудовищную бессмысленность их существования.

 Серафим задумался. Не на секунду-другую, а надолго и тяжело. Казалось, время на крыше замедлило свой ход. Его взгляд, обычно острый, цепкий, способный подметить малейшую опасность, стал мутным, расфокусированным. Он уставился куда-то в пространство перед собой, но видел не покосившиеся крыши трущоб и не мрачный силуэт дворца. Он смотрел сквозь них — в прошлое, в хаос воспоминаний, в кровавую кашу из трупов, предательств и сломанных клятв. Он искал там ответ. Хоть какой-то зацепку, хоть крупицу смысла, которая оправдала бы этот год ада, этот путь, ведущий в никуда.

 Потом он медленно, с трудом, словно его голова была выточена из гранита, помотал головой. Это было не отрицание. Это было движение человека, который пытается стряхнуть с себя кошмар и понимает, что проснуться не может.

— Понятия не имею, — его голос прозвучал неожиданно тихо, но от этой тишины он стал еще страшнее. Он был хриплым, сорванным, будто эти слова рвали ему глотку изнутри, царапая ее когтями. — Абсолютно ни хера не понимаю.

 Он с силой, с остервенением провел своей большой, шершавой ладонью по лицу, по щетине, по впалым щекам. Казалось, он пытался стереть с себя не просто грязь и усталость, а сам год, прожитый в аду, все эти дни страха и ночи кошмаров.

— Просто... потому что так надо. Понимаешь, пацан? — он посмотрел на Николая, и в его взгляде читалась не злоба, а какая-то почти отеческая, изможденная жалость. — Надо, сука, думать о спасении. Это... как рефлекс уже. Как последний долбаный инстинкт у твари, которую уже прихлопнули, по всем статьям добили, а она все еще дергает лапкой. Мозги уже отключились, планов нет, надежды — тем более. А этот червяк, этот рефлекс — сидит глубоко-глубоко и шепчет: «надо выжить, надо спастись». Хотя блядь... — он снова горько усмехнулся, и этот звук был похож на предсмертный хрип, — кого спасать? Себя? Так я уже не живой, по сути. Тебя? Так тебе уже хуже некуда. Всех нас? Да мы все уже в аду, Коль. Просто еще не все до конца сгорели. Дышим пока. Воняем.

 Он замолчал, его грудь тяжело ходила ходуном. Казалось, он говорит не с Николаем, а изливает душу призракам, которых накликал своим вопросом. Он пытался выговориться, выплюнуть наружу ту горькую, едкую правду, что разъедала его изнутри, как кислота.

— И да... — продолжил он, и его голос снова стал жестким, обретая знакомую Николаю циничную, бескомпромиссную твердость. — Убить Амадея. И всех оставшихся ублюдков из его своры. Выкорчевать эту мразоту под корень, до последнего щенка. Чтобы даже памяти не осталось. Чтобы трава на этом месте не росла. Это... — он искал слово, — это даже не месть уже. Не благородная ярость обиженных. Это гигиена. Как крыс травить в подвале. Ты их не ненавидишь. Ты их даже не презираешь. Ты просто понимаешь, что они — чума. Переносчики заразы. И их надо уничтожить. Не ради великой цели. А просто потому, что они есть. И пока они есть — нормальной жизни не будет. Никому. Вообще.

 Он посмотрел на Николая прямо, и в его глазах на мгновение мелькнула та самая старая, знакомая, волчья ярость. Огонек, который когда-то зажигал сердца десятков людей. Но он погас так же быстро, как и вспыхнул, уступив место все той же всепоглощающей, костной усталости.

— Вот и весь наш великий, сраный план, стратег, — с горькой иронией произнес Серафим. — Никаких светлых будущих. Никаких свобод и равноправий. Никаких чертовых идеалов. Просто... зачистка. Последняя грязная, кровавая работа, которую кто-то должен сделать. Потому что больше некому.

 И тогда он произнес самое тяжелое. Слова, которые дались ему труднее всего. Слова, которые перечеркивали все, во что они когда-то верили, на что надеялись даже в самые темные времена.

— Только Артур... — Серафим сделал паузу, сглотнув комок, вставший в горле. Произнести это имя вслух было больно, как прикоснуться к открытой ране. — Артур нам больше не поможет.

 Он не сказал «мертв». Не произнес «погиб» или «ушел». Он сказал — «не поможет». Будто оставляя какую-то призрачную, безумную лазейку для чуда. Может, он просто выжил? Может, он вернется? Но в голосе Серафима не было ни капли этой надежды. Была лишь плоская, выжженная пустота. Констатация факта, страшнее любого приговора.

— Его нет, — на этот раз Серафим сказал это тверже, словно добивая последние остатки иллюзий и в себе, и в Николае. — И его чертовых, хитроумных планов нет. Никакого спасительного туза в рукаве. Никакого великого стратега, который поведет нас к победе. Мы остались одни. Совершенно одни. С нашим долбаным «надо», с нашей готовностью к последней, бессмысленной бойне и с этой... — он мотнул головой в сторону города, — с этой громадной братской могилой под ногами.

 Серафим с глухим стоном поднялся на ноги. Его колени затрещали, спина пронзительно заныла. Он был похож на древнего, изможденного зверя, поднимающегося из берлоги, из которой нет выхода. Он посмотрел на простирающийся перед ними город-труп, на темный, презрительный силуэт дворца, где в тепле и роскоши пировали их палачи.

— Вот и думай теперь о спасении, командир, — он тяжело хлопнул Николая по плечу. Но этот жест был лишен всякого ободрения. Он был тяжелым, как гиря, и холодным, как прикосновение мертвеца. Похлопывание по плечу приговоренного перед тем, как его поведут к плахе. — Решай, что делать с этим дерьмом. Куда нам, последним падалям, сунуть свои гребаные вилы. А я... я пойду вниз. Попробую поспать. Если, конечно, эта гребаная тошнота наконец отпустит. И если кошмары сегодня будут не такими живыми.

 Он развернулся и, не оглядываясь, побрел к люку, ведущему вниз, в зияющую пасть темноты улиц. Он оставлял Николая одного на крыше — с его неудобными вопросами, его юношеской, еще не остывшей яростью и той страшной, взрослой правдой, что только что обрушилась на него всей своей невыносимой тяжестью. Правдой о том, что иногда спасение — это не про свет в конце тоннеля. Это просто последнее, отчаянное рычание загнанного в угол зверя перед тем, как палач окончательно прижмет его к земле.

* * *

 Дверь в их убежище — каморку, которую они теперь называли домом, — скрипнула негромко, почти неслышно. Серафим вошел не так, как всегда — не с привычным грохотом, от которого, казалось, содрогались самые камни, а осторожно, приглушая шаги, будто боясь спугнуть хрупкое спокойствие, что царило внутри. Он был похож на большого, уставшего зверя, возвращающегося в логово после долгой и неудачной охоты, неся на шкуре холод ночи и запах пыли мертвого города.

 Воздух в комнате был иным, не таким, как снаружи. Он пах не копотью, нищетой и страхом, а чем-то неуловимо домашним. Сушеным чабрецом и мятой, которые Кира развесила пучками по углам, чтобы отогнать сырость и затхлость. Сладковатым дымком от единственной свечи, горящей на подоконнике, чей колеблющийся свет отбрасывал на стены теплые, живые тени. Этот запах был их общим достижением, их маленькой победой над окружающим хаосом.

 Она ждала его. Не просто находилась в комнате, а ждала всем своим существом, всем напряжением тела. И как только его силуэт возник в дверном проеме, она оказалась рядом, не сделав и шага, словно между ними существовала невидимая нить. Кира прижалась к его груди, уткнувшись лицом в грубую ткань его куртки, впитывая в себя холод улицы и всю тяжесть, что давила на его плечи. Ее объятия были крепкими, почти болезненными в своей силе, но в этой боли была нежность, жажда разделить его ношу, принять ее часть на себя.

 Ее губы нашли его губы — не в порыве страсти, а с медленной, почти робкой нежностью. Это был поцелуй-вопрос, поцелуй-утешение, молчаливое «я здесь, ты дома». Он ответил ей тем же, его руки легли на ее спину, притягивая ближе, и на мгновение весь ужас дня, весь груз отречения растворился в простом тепле другого человека.

— Как сегодня? — прошептала она, ее слова смешивались с его дыханием, были частью поцелуя. — Как ты, мой тяжелый человек?

 Серафим закрыл глаза, позволяя теплу ее тела растапливать ледяную скорлупу, что образовалась вокруг его сердца за долгие часы на крыше. Он глубоко вздохнул, вдыхая знакомый запах ее волос — смесь дыма и той простой, дешевой мыльной стружки, которую она умудрялась где-то добывать.

— Ничего нового, — его голос прозвучал приглушенно, устало, но без привычной едкой горечи. Он говорил прямо в ее волосы. — Я... я отдал Николаю все полномочия. Все ниточки, все пароли. Все, что копил этот год. Теперь... теперь я свободен.

 Он произнес это слово — «свободен» — с странным, двойственным чувством. Не с облегчением победителя, сбросившего оковы, а с ощущением пустоты, как будто с плеч сняли тяжелый, неудобный, но привычный груз, и теперь тело, привыкшее к его весу, потеряло опору, зашаталось в невесомости. Свобода оказалась похожей на пропасть.

 Кира не стала спрашивать «зачем?» или «почему?». Она не произнесла ни слова. Она просто прижалась к его груди еще сильнее, всем телом, будто пытаясь заполнить собой эту новоявленную, пугающую пустоту. Затем ее рука мягко, но уверенно нашла его руку — большую, шершавую, исчерченную шрамами и знавшую тяжесть и молота, и оружия. Она взяла его за ладонь и повела вглубь комнаты, подальше от двери, за которой оставался враждебный мир.

 На маленьком, кривом столике, который Серафим когда-то сколотил из ящиков в попытке создать подобие уюта, стояла неожиданная роскошь — бутылка вина. Не мутный самогон, не кислятина из ближайшей лавки, а настоящая, темная, почти черная бутылка с длинным горлышком. В толстом стекле играли и переливались отблески единственной свечи, и рубиновая жидкость внутри казалась живой, таинственной. Рядом стояли два простых, но чистых стеклянных бокала.

— Нашла у того старого слепого торговца в районе Старого Рынка, — тихо, с легкой улыбкой в голосе, сказала Кира, беря бутылку. Ее пальцы ловко обхватили горлышко, она наклонила ее, и вино с тихим, мелодичным журчанием стало наполнять бокалы. Звук был на удивление мирным, домашним. — Он сказал, что это из довоенных запасов. Схоронил, чудом уберег.

 Серафим смотрел на нее, и в его усталых, выцветших глазах что-то дрогнуло, ожило. Проснулась старая, давно уснувшая мания — горячее, темное желание затопить эту пустоту, этот груз, все воспоминания и тревоги в этом густом, обжигающем душу нектаре. Искушение было сильным, почти физическим. Он не устоял. Медленно протянул руку и взял свой бокал, почувствовав приятную прохладу гладкого стекла.

 Но прежде чем он успел поднести его к губам, его взгляд упал на маленький, чуть неровный, с подгоревшими краешками пирог, скромно лежавший на глиняной тарелке рядом. Пирог пах ванилью и чем-то домашним, давно забытым. Кира, поймав его взгляд, улыбнулась — и на этот раз улыбка ее была лукавой, почти девичьей, смущенной и гордой одновременно.

— А это... это я сама, — призналась она, беря нож и отрезая аккуратный, большой кусок. Она протянула его ему не на тарелке, а прямо на своей ладони, как делают самым близким. — Пробуй. Говорят, с вином должно быть хорошо.

 Он взял кусок. Пирог был простым, с ягодной начинкой, возможно, слегка пригоревшей снизу, но в нем чувствовалось что-то невероятно ценное — забота, усилие, желание сделать что-то хорошее здесь и сейчас, вопреки всему. Серафим откусил. И замычал — низко, глубоко, от самого сердца. Это был звук чистого, непритворного, почти животного удовольствия. Звук, который стирал годы с его лица, возвращая ему на мгновение что-то от того парня, которым он был давным-давно, до войн и предательств.

— Не «хорошо», — поправил он ее, глотая кусок. — Вкусно. Очень.

 В этом простом слове — «вкусно» — было больше благодарности и тепла, чем в целых речах. Кира сияла. Она смотрела на него — на этого большого, изможденного мужчину, с лицом, изборожденным морщинами и шрамами битв, с сединой в волосах, — и в ее глазах читалась такая беззащитная, глубокая нежность, что Серафим почувствовал странное, забытое смущение. Ему захотелось отвернуться, но он не смог оторвать от нее взгляда.

 И тогда Кира медленно, словно совершая некий важный, торжественный ритуал, обвела его взглядом с ног до головы. Она осмотрела его потрепанную, пропахшую дымом одежду, его усталую, ссутулившуюся осанку, его сильные, но такие уставшие руки, все еще сжимающие бокал с не тронутым вином. Ее взгляд был внимательным, изучающим, но не осуждающим. Серафим почувствовал его на себе, как физическое прикосновение, и вопросительно взглянул на нее, не понимая.

 И тогда Кира сделала два тихих, беззвучных, но невероятно решительных шага. Она бережно, почти с благоговением, взяла у него из пальцев бокал. Хрусталь легонько звякнул. Она не отпила, а просто поставила его обратно на стол, рядом с недоеденным пирогом. Вино колыхнулось, отбрасывая на потертую деревянную столешницу дрожащие алые блики, похожие на капли крови.

 Затем она подняла руки и положила свои ладони ему на плечи. Ее прикосновение было твердым, уверенным, но без применения силы. Оно было ведущим. Направляющим. Указывающим путь от тревог — к покою, от прошлого — к настоящему.

— Кира?.. — начал было он, и в его голосе прозвучала легкая тревога, смешанная с недоумением.

 Но она не дала ему договорить. Мягко, но неуклонно, глядя ему прямо в глаза, она стала опускать его на узкую, застеленную чистым, хотя и грубым бельем кровать, что стояла в самом углу их убежища. Серафим не сопротивлялся. Он позволил ей вести себя, его большое тело послушно, почти обреченно легло на прохладную ткань, приняв ее волю. Он чувствовал, как напряжение постепенно покидает его мышцы, уступая место странной, давно незнакомой слабости.

 Она стояла над ним, освещенная трепетным светом свечи. Ее белоснежные волосы были распущены и падали на плечи мягкими волнами. А в глазах, этих бездонных алых глазах, что видели столько боли, горел теперь не огонь ярости или отчаяния. Горел другой огонь — глубокий, спокойный, бесконечно теплый и терпеливый. Огонь, который обещал не забвение в вине, а забвение всего, что осталось за стенами этой комнаты. Он обещал, что здесь, в этой маленькой крепости, сложенной из двух одиночеств, можно найти не просто приют от бури. Можно найти тишину. Можно сбросить доспехи и просто быть. Быть тем, кто ты есть, без масок, без обязанностей, без прошлого и будущего. Только здесь. Только сейчас. Только они двое.

* * *

 Город встретил их своим привычным, гнилостным дыханием — густой, осязаемой смесью вони гниющих отбросов, человеческих испражнений, разлитых прямо в канавах, и едкого, жирного дыма, что вечно висел над Лимбо, как саван проклятого. Казалось, даже слабые лучи бледного, больного солнца не могли пробить эту пелену; они лишь подсвечивали ее, превращая в мерцающую, ядовитую дымку. Серафим и Кира шли по узкой, утопающей в грязи и нечистотах улице, плечом к плечу. После вчерашней ночи между ними установилась странная, хрупкая тишина — не неловкая, а обволакивающая, как теплое одеяло. Их шаги, обычно быстрые и осторожные, сегодня были чуть медленнее, чуть неувереннее, будто они заново учились ходить без тяжелого груза ответственности, который Серафим сбросил с себя накануне.

— Надо бы чего-то подзатариться, — бросил Серафим, с отвращением глядя на лотки, заваленные товарами, которые лишь по большой натяжке можно было назвать едой. До него доносился кислый запах протухшего мяса и сладковатый — гниющей брокколи. — Хлеба, может. Или этой блевотной каши из овса, что ли. Хотя бы чтобы желудки не сводило от одной воды.

 Кира молча кивнула, ее пальцы чуть сильнее сжали его руку. Ее взгляд, острый и цепкий, скользил по лицам прохожих — изможденным, серым, отрешенным маскам, на которых давно уже не было ни надежды, ни даже страдания, лишь тупая покорность судьбе. Они влились в нестройный поток людей, двигающихся к рынку — гигантскому, шумному и невероятно вонючему муравейнику, где за горсть ржавых гвоздей или пару медяков можно было купить все что угодно: от стоптанных башмаков до куска мяса сомнительной свежести, в котором уже копошились личинки.

 Торговля шла вяло, апатично. Люди копошились вокруг лотков, как мухи над падалью, но в воздухе висела та же гнетущая апатия, что и на всех улицах Лимбо. Никакого азарта, лишь усталый, рутинный обмен нищеты на гниль. Внезапно Кира дернула Серафима за рукав, заставив его остановиться.

— Смотри, — она указала на балкон одного из полуразрушенных трехэтажных домов, чьи стены были покрыты плесенью и граффити отчаяния. Там, на облупленных, ржавых перилах, грелись на бледных, бесполезных лучах солнца несколько кошек. Тощие, облезлые, с блестящими настороженными глазами, они, однако, выглядели удивительно спокойными. Одна вылизывала лапу, другая лениво потягивалась, выгибая спину. Они совершенно игнорировали суету и вонь внизу, будто все это их не касалось. Картина была настолько нелепой, неестественно мирной в самом сердце ада, что Серафим коротко, беззвучно хмыкнул.

— Умные твари, — проворчал он, чувствуя странный укол зависти. — Нашли себе местечко повыше, подальше от всего этого. Может, и нам на какую-нибудь крышу податься, жить, как коты.

 Они купили черствый, как камень, кирпич хлеба и тонкий, желтоватый ломоть сала, больше похожий на дубленую кожу. Еды отчаяния. После этого они пошли дальше, не спеша, без определенной цели. Просто шли, куда гнали ноги, как будто впервые за долгие месяцы позволяя себе дышать полной грудью, не оглядываясь через плечо на каждом шагу, не прислушиваясь к каждому шороху. Эта прогулка была немым отрицанием всего, что происходило вокруг. Актом тихого, личного бунта.

 Их ноги сами, по старой, въевшейся в подкорку памяти, вынесли их на Главную площадь. Место, которое они обычно обходили за три квартала, испытывая к нему физическое отвращение. Сегодня площадь была не просто многолюдной — она была забита под завязку. Народ столпился в центре, образуя плотное, беспокойное кольцо. Воздух гудел от приглушенного говора, в котором смешивались любопытство, страх и то самое, знакомое до тошноты, сладковатое возбуждение перед кровавым зрелищем. Запах толпы, пота и ожидания висел тяжелым одеялом. Запах крови, еще не пролитой, но уже обещанной, уже ощущаемой на языке.

— Опять казнь, — безразлично, с привычным цинизмом бросил Серафим, инстинктивно пытаясь отвести Киру в сторону, прикрыть ее собой от этого зрелища. Его рука потянула ее за собой. — Пойдем, нечего на это дерьмо смотреть. Надоело уже. Одни и те же лица, одни и те же крики.

 Но Кира словно вросла в землю. Она замерла на месте, ее пальцы внезапно впились в его руку с такой силой, что ему стало больно. Костяшки ее пальцев побелели. Серафим взглянул на нее и почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Она была мертвенно-бледной, более бледной, чем обычно, вся кровь отхлынула от ее лица. Губы плотно сжаты, а глаза... ее глаза были широко раскрыты, в них читался не просто ужас, а какое-то абсолютное, немое потрясение, граничащее с помешательством.

 Он улыбнулся ей. Той самой уставшей, кривой, защитной улыбкой, что должна была сказать «ничего нового, просто очередной ебанутый день в самом ебанутом городе». Потом, желая отстраниться, закрыть себя от происходящего последним доступным ему способом, он закрыл глаза. Глубоко, полной грудью, вдохнул. Вдохнул этот отравленный, вонючий воздух, который сегодня пах для него не страхом, а свободой. Свободой от решений, от приказов, от необходимости быть сильным. Он был теперь просто зрителем. Сторонним наблюдателем. И в этом была своя, извращенная сладость.

— Серафим, — его имя прозвучало резко, как щелчок бича. Потом еще раз, громче, срывающимся на крик шепотом. — Серафим!

 Он не открывал глаза. Ему отчаянно хотелось продлить этот миг отрешенности, эту слабую, но такую желанную иллюзию покоя. Отстань, дай хоть минуту побыть в тишине. Пусть там режут кого хотят.

 Кира тряхнула его за плечо. Сначала слабо, почти умоляюще. Потом сильнее, с отчаянием. Ее пальцы впились в его мышцы.

— Серафим, открой глаза, блядь! — ее голос сорвался на визгливый, почти истеричный шепот, полный такого неподдельного ужаса, что его невозможно было игнорировать. — Смотри! Ты должен это видеть!

 Что-то в ее тоне — та грань, где заканчивается страх и начинается паника, — заставило его веки дрогнуть. Он медленно, нехотя, словно противясь чему-то, открыл их. Перед ним поплыли размытые пятна толпы, небо, плаха.

— Что такое? — спросил он раздраженно, его голос был хриплым от напряжения. — Ну, опять кого-то режут? Ясно, новость. Ну и хер с ним. Надоело это шапито.

 Но Кира не отвечала. Она даже не смотрела на него. Ее взгляд был прикован к центру площади. Она вся дрожала мелкой дрожью. Трясущейся, почти неконтролируемо рукой она указала пальцем вперед, на деревянное возвышение, темное от запекшейся крови многих лет. На плаху.

 Серафим непонимающе повернул голову. Его движение было медленным, тупым, почти животным, как у старого пса, которому показали на что-то непонятное. Его взгляд, затуманенный раздражением, скользнул по знакомым, как свои пять пальцев, силуэтам: массивная фигура палача в кожаном фартуке, несколько стражников в синих мундирах по периметру. Декорации были те же. Отработанный годами спектакль.

 Потом его взгляд, все еще ленивый, поднялся выше, на тех, кто стоял сбоку, ожидая чьей-то казни. И застыл.

 Его рот приоткрылся. Челюсть отвисла так, что послышался легкий щелчок. В глазах, секунду назад бывших усталыми, раздраженными и равнодушными, вспыхнуло чистейшее, немое, абсолютно животное непонимание. Его мозг, закаленный годами жестокости и предательств, на мгновение отказался обрабатывать поступающую информацию. Он видел картинку, но не мог ее осознать. Это было похоже на галлюцинацию, на самый дурной сон.

 На плахе, кроме палача, стояли трое. Двое — знакомые до боли, до тошноты. Амадей, облаченный в свои императорские регалии, с лицом, выражающим торжественную, непоколебимую важность. Ярослав рядом — напыщенный, бледный, но старающийся держаться.

 Но между ними стоял третий. Высокий, исхудавший до состояния скелета, обтянутого кожей, но с плечами, все еще хранящими остатки былой, хищной мощи. Его лицо было почти полностью скрыто под спутанной, грязной массой волос, слипшихся в колтуны, и густой, давно не бритой щетиной, скрывающей черты. Одежда на нем висела лохмотьями, пропитанными грязью и чем-то темным, похожим на кровь. Но осанка... осанка была прямой. Несгибаемой. Позвоночник — железным прутом. И в глубине запавших глазниц, едва видных из-под нависших патлов, горел тот самый, до боли знакомый Серафиму ледяной огонь. Огонь безумия, ярости и абсолютной, безраздельной власти. Тот самый.

 Шепот Серафима был настолько тихим, что его услышала только Кира, стоящая вплотную. Всего одно слово, выдохнутое не голосом, а всем существом, с таким всепоглощающим ужасом и потрясением, что оно прозвучало громче любого крика, оглушительнее грома:

— Охуеть...

 На плахе, наблюдая за казнью, стояли Амадей, Ярослав и Артур.