Манипулятор

«Только те, кому вы доверяете, могут вас предать.» — Терри Гудкайнд

«Отче наш, Который на небесах!

Да святится имя Твое!

Да приидет Царствие Твое!

Да будет воля Твоя и на земле, как на небе!

Хлеб наш насущный дай нам на сей день!

И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим!

И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого!

Ибо Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святого Духа, ныне и всегда, и во веки веков. Аминь.»

 Голос в темноте был хриплым, шипящим, будто тление старой бумаги.

— Густав... Ты уже и молитвы читать начал? — раздался другой голос, резкий и полный презрения.

 Молитва оборвалась. Послышался влажный, клокочущий смех.
— Хах-ха-хах! Амадей, ты никогда не блистал умом. Мое время истекает, придурок! Я и так уже почти нежилец! Часики тикают, малой. Скоро всех настигнет участь Э́лиашей! И ты будешь первым в очереди! А теперь сгинь с глаз! Дай пожрать спокойно.

 Плевок громко шлепнулся о каменный пол. Амадей развернулся и удалился, высоко задрав подбородок. Гордость — вот все, что у него оставалось перед этим ничтожеством.
 Я могу убить каждого, — пронеслось у него в голове. — И этого урода тоже.

 Из-за угла, за грудой ящиков, выглянула пара детских глаз. Маленький Áртур затаился, подслушивая разговор отца с тем, кого он никогда не видел. Отец каждый день спускался в подвал — озираясь, крадучись, будто стыдился самого себя.

 Подвал был сырым и промозглым. Воздух был густым и спертым, пахнул влажным камнем, чем-то кислым и сладковатым одновременно — Áртур еще не знал, что это вонь плесени, смешанная с запахом гниющего мяса. Стены, сложенные из грубого булыжника, сочились влагой. Мальчик бежал пальцами по холодным, скользким камням, и его знобило. Узкие проходы казались ему лабиринтами великана, а тусклый свет факелов, чадящих жирным черным дымом, рисовал на стенах пляшущие, уродливые тени.

 В конце самого темного коридора стояла клетка. Массивная, железная, вся в ржавых подтеках.
Внутри копошилось что-то. Человек? Существо? Оно чавкало, громко и противно, поджаривая на свече куски чего-то темного. Мычало от удовольствия, бормоча бессвязные ругательства.

 Случайный камушек, выбитый ногой Áртура, отскочил со звоном. Чавканье прекратилось.
Существо в клетке медленно повернулось. Пара глаз, налитых кровью так, что не видно было белка, уставилась на мальчика. Из-под спутанных седых патлов, больше похожих на выдерганную шерсть, сияла желтая, оскаленная улыбка.

— Привет, дружок, — просипело оно хриплым, прокуренным голосом. — Будешь кушать? У меня есть еда. Вкусная еда. Только что поймал. Жареная крыса — лучший деликатес в этом царстве. Пробуй, не стесняйся. Да подойди же ближе. И как звать-то тебя?

— Áртур... — выдавил мальчик, и голос его дрожал, но еще не был сломлен. — Ударение на первый слог. Вы с моим папой разговаривали. Я вас слушал. Он к вам каждый день ходит. А почему вы в клетке?

— А-артур, — с наслаждением протянул старик, будто пробуя имя на вкус. — А меня Густав зовут. Артур... Э́лиаш?
— Да, все верно. Вы с папой говорили про участь Элиашей? Что это значит? Я хочу знать.

— Ты слышал? — Густав обратился к пустоте в углу клетки, к воображаемому собеседнику. — Артур Элиаш! Как оно звучит! Слышишь? Да, он один из них. Один из тех, кто обречен. Совсем маленький еще Артур... ЛОВИ!

 Кусок обгорелого мяса с мокрым шлепком ударил Артура в грудь. В следующее мгновение костлявая, грязная рука молнией выстрелила из клетки и впилась ему в горло. Когти впились в кожу.
— Ты никогда не будешь жить сладко, как другие! Ты сгниешь здесь! Умрешь и даже не узнаешь, какие муки готовит тебе этот мир! Проклятие Элиашей не обойдет тебя стороной, я обещаю!

 Артур, задыхаясь, из последних сил рванулся, лягнув ногой в клетку. Послышался глухой удар и болезненный хрип. Мальчик отлетел к стене, ударившись затылком. В ушах зазвенело. Сделать вдох было невыносимо больно — горло сжали стальные тиски.

 Старик в клетке что-то орал, беззвучно шевеля ртом, его глаза вылезали из орбит. По его подбородку текла струйка крови, он беззвучно кашлял, яростно тряся прутья.

— Я... п-пойду, — вежливо прошептал Артур.

 Он не слышал ничего, кроме высокого звона в ушах и стука собственного сердца. Мир плыл. Опираясь на холодную стену, он выбрался из подвала и не возвращался туда долгие годы.

* * *

Спустя 15 лет

 Артур проснулся от того, что на его кровати сидел Даниэль. Брат, на двенадцать лет младше, уткнулся в книгу, методично перелистывая страницы. Артур пытался его воспитывать — все попытки разбивались о каменную стену безразличия. Даниэль не поддавался. Не учился. Он только читал. Вечно читал.

— Там мама кричала, а ты спал. Как ты не проснулся? — спросил Даниэль, нарочито вздыхая. — Ты даже сейчас спишь, Артур!

— Не сплю! А если сплю, то Ярослав должен ухаживать за домом и мамой! — прошипел Артур сквозь зубы.

— Он в подвале… А еще не приближайся к нему.

 Даниэль уперся взглядом в книгу и замер. Словно кто-то вырубил звук. Отключил микшер. Оглох.

 Артур всегда считал, что брат болен — то ли аутизм, то ли ДЦП. Пока не перечитал кучу медицинских книг и не понял: братец просто ебнутый. С тех пор и начал пытаться вбить в него хоть каплю смысла.

 Придурок мелкий, — промелькнуло в голове.

 Несмотря ни на что, он любил брата. Или это ему так казалось.

 Артур поднялся и вышел из комнаты. Он прошелся по дому, заглядывая в каждый угол. Зашел в столовую — пустота. Проверил гостиную — пустота. Даже спустился в подвал — ни хера. Только сырость да плесень. Вслушивался — тишина. Абсолютная. Пусто. Никого.

 С полчаса он рыскал по комнатам. Дом не такой уж и большой. Его строил Амадей, отец Артура. Сначала построил слишком мелко — всем не угодил, пришлось сносить. Во второй раз вышло лучше — маме понравилось. Тогда Артура еще не было на свете. Порой казалось, что всем заправляла именно мать. А отец… у него будто вынули стержень. Сделали ничтожеством.

 На бумаге батя — император. Все его уважают, все ценят. На деле же — больше половины города сидит в жопе, загнанные в угол, и пытаются выпросить у него хоть гроши. Его презирают. Ненавидят. Но — втихаря. Бунтов не устраивают — боятся. Рабы. Живут в грязи, в своих конурах, а то и в подсобках.

 Артур решил вернуться к Даниэлю. Надо сказать ему, что в доме никого нет. Может, малец опять дурачится? Или это глюки?

 Подниматься на второй этаж после этой беготни было тяжело. Ковры на лестнице так и манили поскользнуться.

 Войдя в комнату, он почуял странный запах. И не увидел брата.

 Вместо него перед Артуром висела его мать. Петля на шее, веревка уходила к люстре. Мерзость.

 В этот момент он очнулся. Как всегда — сон обрывается на самом интересном. Как будто смотришь кино, а тебе в лицо лезет реклама. Твари.

 Артур когда-то начал писать ее портрет. Еще до смерти. Показывал — она радовалась, называла его чудом. Именно она научила его читать и искать правду. Говорила, что все врут, что все нужно проверять. Ему врали. Постоянно. Он верил ей и научился видеть людей насквозь — по мимике, по взгляду. Она была воплощением добра и красоты. Вот только он не помнил ее лица. После смерти образ стерся. Портрет так и остался незаконченным. Он смотрел на него семь лет, пытаясь выцарапать из памяти хоть одну черту — тьма. Пустота.

 Умылся. Вспомнил сон.

— Так оно и было, — прошептал Артур. — Именно так она и умерла.

— Только ушибов было много на теле, — сказала Ева.

 Она стояла сзади, он ее не сразу заметил.

 Темные густые волосы ниспадали до груди, светлые глаза ярко выделялись на чистом лице. Худая, белокожая, славянская внешность. Лет двадцать.

 В столовой сидела вся семья. То, что от нее осталось: Амадей, Ярослав и Даниэль. Сидели и смотрели на Артура своими тупыми, маниакальными глазами.

— Ну, наконец-то! — крикнул отец. Даниэль вздрогнул. — Мы тебя ждем, присаживайся.

 Императорский тон. Продавливающий, въедающийся в мозги. Таким он был не всегда. До смерти жены метался между паранойей и нерешительностью. А потом медленно, но верно съехал в тихий психоз. Теперь он — эпилептик и истеричка в одном флаконе.

 Ярослав ухмыльнулся. Так сильно фыркнул, что сопли полетели. Сразу сделал серьезное лицо, вытер свое дерьмо. Придурок.

 Они с Артуром никогда не ладили. Старший брат вел себя как последний инфантил: вечно соревновался, выпендривался, унижал других. Артуру всегда было плевать на него, но его бесила эта показуха. А Ярослав, в свою очередь, жаждал самоутвердиться за счет всех вокруг. Увы, получалось плохо. Ему двадцать четыре — а он все еще ребенок. Мог бы и книжку почитать для разнообразия.

 Начали завтрак. Артур ковырялся в тарелке, смотря в окно. На частичку города.

 Из книг по истории он мало что понял. Все они обрывались на девяностых годах двадцатого века. Вся информация — от отца, который и сам мало что знал. Ядерная война, политика, люди построили город из камня и дерева. И все. Город делился на две части: богатые и бедные. Высокие каменные стены, красиво и ровно. На окраинах — нищета, в центре — аристократы. Камень и дерево, пятьдесят на пятьдесят. Бедняки пашут, скот выращивают, лес рубают на дрова. Дерева мало, поэтому на отшибе есть угольная шахта. Есть и крематорий. Но там жгут только богатых. Остальных оставляют гнить на улице — пусть свои же и жрут. Хоть какая-то еда.

— Скоро один из вас займет мое место, — заявил Амадей. — Будет править городом и вершить суд. Карать неверующих и восхвалять благочестивых — его задача!

 Он доел свою жирную порцию и ушел. Бросил на прощание: «Ждите меня здесь».

— Кто больше хочет на трон? — Ярослав важничающе прищурился и усмехнулся.

 На кой хуй мне это сдалось? — промелькнуло у Артура. Глупость. А этот урод так мечтает об этом. Жалкое тело, безмозглое подобие человека. Вот ты кто.

 Он не заметил, как проговорил последние слова вслух, шепотом. Да, он годами копил ненависть к брату. Порой хотелось просто уничтожить его.

 Жаль, не прибил, когда был шанс.

 Отец вернулся с тканевым мешком. Тяжелым, провисающим.

— Подарок из этого мешка станет вашей ношей на всю жизнь. Поставите в рамку, будете хранить, может — детям передадите. Даниэль!

 Амадей подошел к младшему, засунул руку в мешок и вытащил рамку с тонким золотым слитком. Глянец отражал лицо Даниэля. Тот улыбался своему отражению, коротко стриженный и довольный. Кивал отцу, корчил рожи.

— Бог наградил тебя, ибо будешь богат, сын мой. Первые крупные деньги я вложил в эту пластину. Она приносила удачу мне и принесет тебе.

 Ярославу достался кинжал. Короткий, золотистый. Артуру захотелось шлифануть его, сунуть в кислоту — убрать все дефекты. Что за хрень вообще придумал папаня? Санта-Клаус, блядь. Старческий маразм. Можно было бы просто раздать, без мешков этих.

— Да, Ярослав, этим орудием я защищался долгие годы. Поздравляю! Именно ты станешь правителем! Этот кинжал воссоединит твою душу с душой императора!

 Несешь чушь. Фанатик сраный. А еще меня пытался переделать под себя. Хотел, чтоб я таким же стал. Таким же гнилым овощем.

— Шкатулка, Артур, — усмехнулся отец. — Тебе достается она. Самая бесполезная вещь в доме. Мы с Лилит хранили в ней кое-что, но после ее смерти ключ пропал. Взломать? Не сможешь. Глупый вопрос — я бы уже давно взломал. Внутри взрывной механизм. Сунешь что-то не то — рванет. Останешься без рук, без лица, заживо сгоришь.

 Все разошлись. Артур поставил «шкатулку» на стол. Большая для шкатулки. Но если внутри взрывчатка… Что же там такого, что потребовало такой защиты?

— Хмм, — Ева наклонила голову. — Интересная вещица, да, Артур?

— Насрать. Я к Серафиму.

 Вышел на улицу, вдохнул «свежего» воздуха и рванул через весь город.

 По богатым улицам было скучно — ничего не происходило. В бедных — могли и ограбить. Русская рулетка. Город был выдержан в стиле Ренессанса: широкие улицы, узкие переходы, дома-лебеди. Но часто попадались строения и готического стиля.

 Шел, наступил на что-то мягкое. Труп. Артур понял сразу. Не опуская глаз, пошел дальше. Любопытство пересилило — обернулся. Мертвая кошка. Людей тут тоже не хоронят — или жгут, или едят, или сбрасывают в углы, где их доедают падальщики.

 Открыл дверь в бар. Пахло деревом и перегаром. Подошел к стойке, уселся, разглядывая бутылки.

 Спиртное делали самогонным способом — водку, пиво, вино. Дорогое удовольствие. Водка — дешевле, проще в изготовлении. Вино — сложнее, нужен виноград, нужно ждать. Артур предпочитал не дешевую водку, а что-то благороднее. Бурбон. Его и заказал.

 Серафим принес полный стакан. Артур потягивал, наслаждаясь.

— Как дела? — спросил бармен.

— Отлично. Раз пришел — значит, все херово.

— Врать нехорошо. Знаю тебя. Вижу — что-то гнетет. Расскажешь — не сейчас, так потом.

 А рассказывать было нечего. Отец ебнулся, раздает подарки, как на Новый год. Кому это интересно?

 В баре пили дешевую водку. Артуру сначала было несладко — аристократа тут хотели прибить. Но он купил доверие информацией — стал своим.

 Оставил чаевые, вышел. Голова кружилась, но ноги держали. Пошел в богатый район, увидел в переулке движение. Избивали кого-то. Выпивка разожгла азарт.

— Ну, сука?! Говори! — орал стражник.

 Двое солдат отца избивали девушку. Светловолосая, грязная, глаза заплыли кровью. Красивая. Похожа на Еву.

 Артур подошел ближе.

— В чем дело?

— Мразь долги не платит! Выбиваем. Да? Слышишь, тварь?!

— Отвалите от нее.

 Оба повернулись. Взгляд злой, дикий. У одного губы дергались в улыбке. Совсем уже.

— Сейчас и тебя уложим, — один пошел на него.

* * *

 В своей комнате всегда было спокойнее. Здесь пахло им, а не ими — пылью, красками, старым деревом и тлением мыслей. И бурбоном, да. Сегодня его было чуть больше обычного.

 Рядом сидела Ева. Под алкоголем ее черты смягчались, становились почти привлекательными. Почти. Она втерлась в его жизнь давно, как настырный котенок, которого не вышвырнешь за дверь только потому, что он уже обжился. Она пыталась обниматься, искала точки прикосновения, а в ответ получала ледяную стену и очередной вариант посыла на хер. Он не воспринимал ее всерьез. Злиться на нее было… правильно. Как чистить оружие или проветривать комнату после трупного смрада.

— Опять напился? — ее голос врезался в тишину, как гвоздь в стекло.
— Угу, — его ответ был плоским и пустым, как взгляд мертвеца. — Я же говорил, что к Серафиму иду. Встретил по пути девчонку. Ее избивали за долги…
— Мне не так интересно про нее слышать, — отрезала Ева, и в ее голосе прозвучала та самая, знакомая до тошноты, нотка собственничества.

 Артур повернулся к ней медленно, с трудом фокусируя взгляд. Его глаза были двумя щелями во льду.
— Ну и иди-ка ты к херам собачьим, окей? — выдохнул он без злобы, с констатацией факта.

 Он развернулся к столу, к шкатулке. Дерево было темным, почти черным, без единой щели, без намека на замочную скважину. Древняя работа. Бесполезная. Он с силой поставил ее на стол, и снизу донесся тихий хруст — шкатулка встала прямо на портрет матери, на незаконченное лицо, которое он так и не смог вспомнить.

— Эй, ты видел? — Ева подскочила, и в ее голосе прозвучала детская удивленная радость, такая же неуместная здесь, как смех в морге.

 Артур присмотрелся. Холст на портрете неестественно выпирал в одном месте, будто под ним что-то спрятано.
— Вот ты только не говори мне, что это ключ, Ева, — он провел рукой по холсту, ощущая под тканью твердый прямоугольник.

 Он не стал церемониться. Разобрал рамку, разорвал холст — аккуратно, с какой-то странной, пьяной нежностью. В руках у него оказался ключ. Простой, металлический, с магнитом на конце.

— Я либо совсем ужрался когда-то настолько, что спрятал его туда, либо я не понимаю, — пробормотал он, вставляя ключ в едва заметное отверстие на торце шкатулки. Щелчок был тихим и четким. Крышка отъехала.

— Вот это да! — воскликнула Ева.

 Внутри, в бархатных ложементах, лежало наследие. Небольшая книжка в кожаном переплете, с торчащей из корешка шелковой закладкой-веревкой. Рядом — черная металлическая ручка и сверток бумаги с кривой надписью: «Покорность». А под всем этим, тяжелый и холодный, лежал пистолет. Рядом — глушитель. Настоящий, довоенный, тот, что стреляет тихо и наверняка. Ни у кого в городе такого не было. Пятнадцать патронов в обойме. Большего и не нужно. Он взял его в руки — вес был твердым, успокаивающим, обещающим решение всех проблем.

 Он открыл дневник.

* * *

— Ярослав! Убивают стражу, ты понимаешь, что это может значить? — голос отца резал воздух, как плеть. — Ты, мать твою, будущий правитель, думай! Их убивали и раньше, но сейчас это делают нагло! Раньше мы узнавали через день, а сейчас — через три часа! Три! По трупным пятнам определили, кретин!

— И что ты предлагаешь? — голос Ярослава был скучающим и раздраженным. — Да, убивают. Естественный отбор, пап. Пусть будут жестче.

— Я тебе этот естественный отбор запихну так глубоко, что ты от боли будешь стонать! Их убивали в нашем районе! В центре! Ты хоть каплю понимаешь, идиот? Наследник, блядь!

 Артур прошел мимо, впитывая каждый звук. Ему было все понятно и без этого цирка.
— Эй, Артур! — окликнул его отец.
— А?
— Подслушивал, да?
— Я только домой с бара пришел. Ты о чем?

* * *

— Я — принц Артур Элиаш. И я требую, чтобы вы отпустили эту девушку. Вы меня поняли, бойцы?

 Его голос прозвучал спокойно и властно. Почему бы и нет? Иногда можно и повеселиться. Стражники замешкались, поерзали, посмотрели друг на друга — и отступили. Извинились. Отдали девушку и растворились в переулке.

 Артур приподнял ее подбородок. Она смотрела на него пустыми глазами, вся сжавшись от страха.
— Да что ты будешь делать, а? — спросил он, почти с нежностью.

 Он достал из кармана перьевую ручку, ловким движением раскрутил ее и снял колпачок. Под ним оказалось лезвие, а на нем — тонкий слой желтоватого порошка. Он дунул им в лицо девушке. Она ахнула, пытаясь стереть порошок с глаз.

— Убивай стражу, — сказал Артур, вкладывая ручку в ее дрожащие пальцы.

 Он засунул руки в карманы и пошел прочь, под слепящие лучи заходящего солнца.

* * *

 Текст в дневнике был выведен тем самым вычурным, одинаковым для всей семьи почерком, но слова дышали ледяной, методичной жестокостью:

 «Нож был лишним. Слишком грязно, слишком лично. Веревка — куда практичнее. Петля уже ждала ее в гостиной, аккуратно закинутая над балкой. Я вошел к ней. Первый удар молотка пришелся по затылку слабо — она вскрикнула и попыталась подняться. Второй — точнее, тверже — уложил ее. Тишина. Я волок ее за волосы по коридорам. Ее пятки чертили по полу две темные полосы. Петля легко легла на шею. Я дернул за конец веревки, чувствуя, как ее тело обретает новый, невесомый вес. Когда я уходил, она уже качалась в такт сквозняку, будто маятник, отсчитывающий секунды до конца всего».

 Записи обрывались. Артур издал короткий, сухой звук, нечто среднее между вздохом и усмешкой. Его пальцы нашли рядом листок, испещренный другим, знакомым до боли почерком — легким, летящим, маминым. От мамы.

 «Артур. Да. Это сделал он. И я знала. Я знала, что это случится, потому что сама подарила ему этот молоток год назад — для хозяйства, для защиты. Ирония, да? Все — спектакль. Его гротескный театр жестокости. Эти жалкие подарки вам — часть пьесы. Шкатулку он выбрал для тебя как символ твоей никчемности. Он не учел, что у меня тоже есть роль. Ты помнишь «Покорность». Помнишь, что она может не только подчинять, но и стирать? Они стерли тебе сестру. Твою младшую сестру. Амадей вышвырнул ее, как мусор, потому что девочка не могла стать его копией, его наследником. Я искала ее годами. Теперь ищи ты. Он выбрал Ярослава за его удобную пустоту. Ты для него — угроза. Даниэль — просто фон. Он — раковая опухоль этого дома. Не верь никому. Проверяй всех. Даже себя. Эта правда — мое последнее оружие. Теперь оно твое. Распорядись им. Я люблю тебя».

 Артур откинулся на спинку стула. В воздухе повисло тяжелое, горькое молчание.
— Ну и ну, — наконец произнес он тихо, почти с восхищением. — Все знала. Все предвидела. Ключ спрятала, письмо составила, карту раскрыла. Настоящий стратег. А себя — не спасла. Неужели один гребаный порошок нельзя было сунуть в его вечерний чай? Взять под контроль и заставить перерезать себе глотку? Что, сложно?

 Он засмеялся, но смех вышел сухим и колючим.
— Сестра. У меня, оказывается, есть сестра. Представляешь, Ева? Выброшенная на улицу сестренка. «Найди ее, Артур». Как в дешевом романе для служанок. Идиотизм.

— Но дневник... — начала Ева, но он тут же взорвался, вскакивая с места.

— Дневник? Этот жалкий папин дневник? — его голос звенел от ярости. — Этот ублюдочный, выдрессированный почерк, который нам всем вдалбливали с детства? Ты хочешь сказать, что только он один может так писать? Да я, Даниэль, даже ты, блядь, после недели тренировок сможешь так выводить эти палочки и крючочки! Это доказывает только то, что кто-то хочет, чтобы я думал, что это он!

— Но твоя мать... ее повесили! Ты же сам видел!
— Я видел ее труп! Я не видел, кто это сделал! И я сейчас не о том, кто натянул эту веревку! Я о том, почему она, такая всезнающая и всемогущая, не остановила это! Почему не превратила его в послушное говорящее дерьмо с помощью своей магии! В чем был план?!

— Не знаю, Артур... Может, она не успела? Может, не смогла?
— «Не знаю». «Может быть». — Он с силой сжал виски пальцами. — Ладно. Хорошо. Неважно. Мы сейчас не об этом.

 Он глубоко вдохнул, и весь его гнев внезапно ушел, сменившись леденящей, абсолютной ясностью. Он посмотрел на Еву, и в его глазах не осталось ничего, кроме холодной стали.

— Мы сейчас о том, что у меня появилась новая цель. О том, что я теперь кое-что знаю. И мы это проверим. Мы все это проверим.

 В этот момент родилось не желание. Родилась уверенность. Твердая, как камень, и острая, как лезвие. Желание отомстить не просто за смерть. За ложь. За украденную сестру. За всю эту прогнившую, театральную хуйню под названием «семья».