Под прицелом беллингемов

**Часть 1: Осада в золотой клетке**

Джуд перевез меня обратно из Лондона в Испанию. Это было экстренное, паническое решение. Юристы и пиар-менеджеры семьи работали без перерывов, чтобы замять инцидент на шоссе и самоубийство Марка. Официально прессе скормили историю о том, что я прохожу реабилитацию после тяжелого падения дома. Но внутри этих стен все знали правду: мы были в состоянии осадного положения.

Джуд нанял новую охрану — шесть бывших военных из частного охранного предприятия. Они патрулировали периметр высокого забора каждые двадцать минут, их тяжелые шаги по гравию раздавались под моими окнами как бесконечный метроном. Но этот тотальный контроль больше не дарил чувства безопасности. Он лишь душил.

Я целыми днями сидела в своей спальне на втором этаже, глядя на серое, затянутое тучами мадридское небо. Джуд почти не заходил ко мне. Он уходил на тренировки до рассвета и возвращался поздно ночью, изможденный, с темными кругами под глазами. Он не мог простить мне ложь, но еще больше он не мог простить себе то, что допустил эту ситуацию. Джоб тоже отдалился — он проводил всё время в Англии, отказываясь возвращаться в дом, который стал для нас тюрьмой.

А в Барселоне Ламин медленно угасал в своей квартире. Пресса писала о «бессрочном отпуске по состоянию здоровья», но Джоб прислал мне короткое СМС: *«Его ногу прооперировали еще раз. Сухожилие практически уничтожено. О футболе больше никто не говорит. Он заперся и никого не принимает»*. Эта новость выжгла во мне последние остатки тепла. Мы оба были мертвы, просто мое тело еще продолжало механически дышать и передвигаться по комнате.

Я не знала, что настоящая угроза никуда не исчезла со смертью Марка. Для Джуда Марк был единственным врагом. Но он забыл про Гектора и остальных парней из мадридских трущоб Сан-Блас. Они были частью банды Марка, они помогали ему вести слежку и планировать шантаж. И теперь, когда Марк был мертв, а обещанные миллионы испарились, эти уличные отморозки остались ни с чем. Они винили Джуда в смерти своего лидера и в потере денег. И у них не осталось никаких тормозов.

——————————

**Часть 2: Гроза и тишина**

Это случилось в ночь с четверга на пятницу. Мадрид накрыл мощный грозовой фронт, пришедший с гор Сьерра-де-Гвадаррама. Ветер выл с такой силой, что ветви старого платана за окном скребли по стеклу, напоминая когти дикого зверя. Крупные, тяжелые капли дождя барабанили по крыше особняка, создавая сплошную стену шума, заглушавшую любые звуки снаружи.

Я лежала в постели, уставившись в потолок, и вздрагивала от каждого раската грома. Голова раскалывалась от низкого давления.

Вдруг около трех часов ночи комната погрузилась в абсолютную, непроглядную тьму. Погас свет. Даже дежурные ночники в коридоре, которые никогда не выключались, погасли. Резервные генераторы, способные питать весь дом в течение недели, почему-то не сработали. В доме воцарилась зловещая, мертвая тишина, нарушаемая лишь грохотом бури за окном.

Я приподнялась на локтях, чувствуя, как внутри нарастает холодная, липкая волна паники.

— Стив? Джон? — тихо позвала я, надеясь, что дежурный охранник у двери ответит мне.

Но в ответ раздался лишь очередной раскат грома, от которого задрожали стекла.

Вдруг дверь моей спальни тихо, без единого звука приоткрылась. В коридоре было темно, но я отчетливо увидела силуэт человека, вошедшего в комнату. Он был высоким, массивным, в мокрой кожаной куртке, от которой исходил резкий, удушливый запах дешевого табака, сырой земли и бензина. Тот самый запах, который преследовал меня в Лондоне.

— Кто здесь? — выкрикнула я, пытаясь нащупать на прикроватной тумбочке телефон.

Но договорить я не успела.

Силуэт мгновенно преодолел расстояние до кровати. Тяжелое, мокрое тело навалилось на меня сверху, вдавливая в матрас. Большая, мозолистая ладонь в грязной кожаной перчатке с силой зажала мне рот, перекрывая кислород и заглушая мой крик. Я отчаянно забилась, пытаясь вырваться, царапала его руки, но его хватка была железной.

Второй человек, вошедший следом, быстро приблизился ко мне. В тусклом свете молнии я увидела, как в его руке блеснул одноразовый шприц с прозрачной жидкостью.

— Держи её крепче, — хрипло бросил он на испанском.

Прежде чем я успела сообразить, что происходит, острая игла вонзилась мне в плечо прямо через ткань пижамы. Поршень шприца мягко ушел вниз.

Это не было обычным снотворным. Это был мощный синтетический транквилизатор, используемый в ветеринарии для иммобилизации крупных животных. Действие препарата началось мгновенно, и оно было ужасающим. Мое тело не просто обмякло — его парализовало по секундам. Сначала онемели пальцы рук, затем холодная, тяжелая волна покатилась по рукам к плечам, лишая мышцы малейшей способности сокращаться. Ноги превратились в свинец, дыхание стало редким, поверхностным и тяжелым.

Самым страшным было то, что мой разум оставался абсолютно, хирургически чистым. Препарат не выключил мое сознание. Я видела всё, слышала каждый шорох, понимала каждую секунду своего кошмара, но мое тело больше не принадлежало мне. Я была заперта внутри собственного физического трупа. Я не могла сделать ни одного движения, не могла закричать, не могла даже закрыть глаза. Из левого глаза медленно покатилась холодная слеза, застыв на щеке.

Они грубо завернули мое парализованное тело в простыню, как обычный тюк с грязным бельем. Один из них легко закинул меня на плечо. Мы спустились по винтовой лестнице черного хода. Я видела краем глаза, как на полу в коридоре без движения лежали двое наших охранников — их лица были серыми, изо рта шла пена. Их просто отравили, подсыпав яд в вентиляцию или воду.

Меня швырнули на заднее сиденье грязного фургона. Двери захлопнулись, и машина резко тронулась с места, унося меня в дождливую мадридскую ночь.

——————————

**Часть 3: Бокс номер восемь**

Я не знаю, сколько мы ехали. В полумраке фургона я могла лишь слушать мерный шум мотора и шуршание шин по мокрому асфальту. Паралич не проходил, тело казалось чужим, деревянным. Внутри меня бушевал дикий, животный страх, но снаружи я оставалась неподвижной куклой. Машина остановилась. Скрипнули тяжелые железные ворота. Фургон заехал внутрь какого-то помещения, и мотор заглох.

Двери открылись. Меня грубо вытащили наружу и бросили на холодный, грязный бетонный пол. Я больно ударилась плечом и бедром, но мое парализованное тело даже не вздрогнуло от боли — нервные окончания были заблокированы препаратом.

Я лежала на боку, глядя перед собой. Это был заброшенный автомобильный бокс в Карабанчеле — промышленной окраине Мадрида. Вокруг пахло старым машинным маслом, ржавым железом и сыростью. С потолка на длинном, пыльном проводе свисала одиночная лампа, которая мерцала и потрескивала, отбрасывая длинные, зловещие тени на кирпичные стены.

Гектор стоял у металлической бочки в центре бокса. На нем была грязная куртка, лицо казалось серым и осунувшимся в тусклом свете. Он медленно подошел к штативу, на котором была установлена небольшая черная видеокамера. Он нажал на кнопку на боковой панели устройства. На маленьком боковом дисплее загорелся ровный, неоново-красный значок: «REC».

— Запись пошла, — негромко произнес он, не обращаясь ни к кому конкретно. Его голос был хриплым и абсолютно спокойным, лишенным каких-либо эмоций. Так говорят люди, выполняющие привычную, рутинную работу. — Джуд Беллингем думал, что если его адвокаты замяли дело в Лондоне, то он победил. Но он забыл, что за каждое решение нужно платить. Марк был дураком — он хотел денег, славы, красивых заголовков. А мы практичные люди. Нам не нужны его миллионы, которые мы все равно не сможем потратить. Мы хотим, чтобы он страдал так же, как страдали наши семьи, когда полиция пришла в наши дома.

Он повернулся и посмотрел на меня. Его взгляд скользнул по моему парализованному лицу, по широко раскрытым, полным ужаса глазам, и на его губах появилась кривая, холодная усмешка.

— Твоя сестренка — отличный способ объяснить ему правила игры, — Гектор затянулся сигаретой и выпустил струю дыма прямо в объектив камеры. — Он получит это видео завтра утром. Пусть смотрит. Пусть видит каждую секунду.

Он кивнул своим людям — двум массивным парням в грязных рабочих комбинезонах.

— Тащите синюю.

Один из них ушел в глубь бокса и через минуту вернулся, толкая перед собой огромную двухсотлитровую пластиковую бочку ярко-синего цвета. Это была обычная техническая тара из-под химических реагентов. На её боку всё еще виднелась полустертая наклейка с предупреждением о токсичности. От пластика исходил резкий, едкий запах кислоты и дешевого полимера.

Они подошли ко мне. Два амбала грубо схватили меня за плечи и ноги. Мое тело висело в их руках, как мешок с песком. Они поднесли меня к бочке и вертикально опустили внутрь.

Пластик внутри был холодным и скользким. Из-за паралича мои ноги неестественно подогнулись, колени оказались прижаты к самой груди, а голова уткнулась в плечи. Металлическая стяжка на запястьях за спиной больно врезалась в кожу, но я не могла даже пошевелиться, чтобы ослабить давление. Бочка сдавливала меня со всех сторон, лишая возможности сделать глубокий вдох. Я оказалась заперта в синей пластиковой капсуле, глядя вверх — туда, где над круглым горлышком бочки висела тусклая лампа и лицо Гектора.

Один из рабочих достал широкий рулон серого строительного скотча. Он быстро, в несколько слоев, обмотал мою голову на уровне рта, закрывая скотчем губы и нос снизу, оставляя лишь узкие ноздри для дыхания. Клейкая лента пахла резиной и химией, она намертво прилипла к моей коже. Я больше не могла даже мычать.

Гектор подошел ближе, держа в руках тяжелую пластиковую крышку с толстым резиновым уплотнителем. Он посмотрел на меня через круглое отверстие бочки.

— Нас ждет лучшее будущее, Бланка, — тихо, с издевкой произнес он, цитируя те самые слова из нашего видео с Ламином. — Твое будущее — здесь. На глубине трех метров.

Он с силой нахлобучил крышку сверху.

——————————

**Часть 4: Погребение**

Мир мгновенно исчез. Наступила абсолютная, звенящая и непроглядная темнота. Запах пластика и химикатов внутри стал настолько густым, что его, казалось, можно было потрогать руками. Воздуха внутри бочки было крайне мало — объем легких парализованного тела был ограничен, но даже те крошечные порции кислорода, что я вдыхала через ноздри, быстро превращались в углекислый газ.

Вдруг раздался жуткий, визжащий звук.

Они начали затягивать широкий металлический хомут-зажим, который фиксировал крышку на бочке. Ритмичные, оглушительные удары пневматического гайковерта отдавались в моей голове невыносимой, разрывающей болью. Металл звенел о пластик, этот звук вибрировал внутри бочки, сводя меня с ума. Один, два, три... Восемь болтов были затянуты намертво. Герметично. Крышка села так плотно, что внутрь больше не проникал ни один звук снаружи, кроме глухой вибрации.

Затем я почувствовала легкий толчок. Бочку повалили на бок.

Из-за действия транквилизатора мое тело не могло сгруппироваться. Я просто покатилась внутри пластикового цилиндра, как тяжелый неодушевленный предмет. Моя голова с силой ударилась о скользкую стенку бочки, в глазах вспыхнули красные искры, но я не могла даже закричать от боли. Только глухой стон застрял где-то в горле под слоями скотча.

Ее тащили. Металлическое кольцо зажима с жутким, скрежещущим звуком скользило по бетонному полу бокса. Этот скрежет казался мне звуком закрывающихся ворот ада.

Вдруг движение прекратилось. Послышался глухой, тяжелый толчок, и бочка резко ушла вниз, принимая вертикальное положение. Ее опустили в глубокую яму, вырытую на пустыре прямо за ангаром. Земля вокруг была сырой, холодной и пахла глиной.

И тогда начался финальный отсчет.

Сначала раздался легкий, шуршащий звук. Затем — первый тяжелый удар по пластиковой крышке сверху. Бум.

Они начали закапывать меня.

Каждая лопата земли, падавшая на крышку бочки, отдавалась в моем теле глухой, страшной вибрацией. Звук становился все более тяжелым, плотным и тихим, уходя куда-то вглубь сырой испанской почвы. Бум... Бум... Бум...

Воздух внутри синей бочки стремительно заканчивался. Он стал горячим, влажным и удушливым от испарений пластика. Легкие обжигало при каждом вдохе, сердце колотилось в груди с такой силой, что мне казалось, оно проломит ребра. Мой парализованный мозг лихорадочно цеплялся за жизнь, но тело отказывалось повиноваться. Я не могла сделать ничего. Только лежать, свернувшись калачиком в этом пластиковом гробу на глубине трех метров под землей, и слушать, как удары земли становятся всё глуше. Перед моими глазами, сквозь нарастающую серую пелену удушья, вспыхнул тот самый, последний кадр из нашей прошлой жизни в Маласанье. Ламин улыбался мне с экрана телефона, его кудрявые волосы щекотали мне щеку, а его теплые руки крепко обнимали меня за плечи. *«Это так смешно!»* — прозвучал его тихий, нежный голос в моей засыпающей голове.

Я сделала последний, судорожный вдох через нос, но в легкие попал лишь горячий, ядовитый пар дешевого пластика.

Тьма сомкнулась надо мной окончательно. Металлическая стяжка на моих запястьях ослабла, когда пальцы окончательно потеряли чувствительность. Синяя пластиковая бочка, засыпанная тоннами испанской земли на заброшенном пустыре Карабанчеля, стала моей безымянной, вечной могилой. Меня больше никто не искал. Меня больше никто не мог спасти. Я исчезла из этого мира в семнадцать лет, оставив после себя лишь холодную видеозапись на маленькой флешке, которая уже лежала в кармане Гектора.