Озвучивание не поддерживается в этом браузере
glava 1
Я ненавидела смотреть людям в глаза.
Для большинства этот жест был чем-то естественным, почти машинальным. Кто-то искал в чужом взгляде подтверждение искренности, кто-то демонстрировал вежливость, кто-то — банальную уверенность в себе. В фильмах говорили, что глаза — это зеркало души. Какая глупость.
Для меня они всегда были экраном, на котором транслировался чужой финал.
Я не помнила точно, когда это началось. В детстве мир казался мне устроенным одинаково для всех. Мне казалось нормальным, что, взглянув на маму, я на какую-то долю секунды проваливаюсь в темную, пахнущую лекарствами комнату, где она сидит на полу, судорожно держась за грудь. Помню, как дернула её тогда за край домашнего платья и тихо спросила:
«Мама, а почему ты плачешь во сне?»
Мама тогда испугалась. Слишком сильно, чтобы это можно было списать на детские фантазии. Она выронила кружку с чаем, и та с глухим стуком разбилась о кафель. После этого случая взрослые в доме стали говорить тише, стоило мне зайти в комнату. Они думали, что я маленькая и ничего не замечаю, но я видела, как менялись их лица. Они смотрели на меня с опаской, словно я была бракованной вещью, которая могла сломаться в любой момент.
Именно тогда, в глухом и душном детстве, я выучила свое главное правило выживания: никогда не смотреть человеку прямо в глаза.
Стоило мне нарушить этот запрет, как реальность со свистом схлопывалась, уступая место чужому, неотвратимому кошмару. Ровно на тридцать секунд. Мой дар не показывал причину. Он не давал предыстории, не объяснял, кто виноват и можно ли что-то исправить.
Я видела только самый конец. Мужчина, которого сбивает синий грузовик на влажном от дождя перекрестке. Пожилая женщина, закрывающая глаза в абсолютном одиночестве пустой квартиры. Девочка из параллельного класса, чьи пальцы разжимаются на перилах моста.
Я пыталась помочь. Честно пыталась. Один раз, второй, третий. Я кричала, хватала незнакомцев за рукава, умоляла повернуть назад. Но судьба оказалась слишком упрямой субстанцией. Те, кого я пыталась уберечь, всё равно уходили, просто декорации их гибели становились еще более жуткими, словно смерть мстила мне за попытку переписать её сценарий. Люди не верили мне. На меня смотрели как на сумасшедшую, от меня шарахались, а бывшие подруги шептались за спиной, называя ведьмой.
В какой-то момент я сломалась. Если я не могу изменить финал, то я хотя бы перестану пытаться.
— Юми, ты опять читаешь во время завтрака?
Я вздрогнула и медленно подняла взгляд от раскрытой книги. Передо мной у кухонного стола стояла мама. На ней был старый фартук, а в руках она держала полотенце. Я заставила свой взгляд остановиться на её подбородке. Выше смотреть было нельзя. Только не дома.
— Я уже закончила, — тихо сказала я, закрывая томик стихов.
— Ты даже не открывала рот, — мама недоверчиво покачала головой, кивая на стол.
Я опустила глаза. Моя тарелка с тостами действительно была пустой. Наверное, я съела всё на полном автомате, пока перелистывала страницы, даже не почувствовав вкуса еды.
— Значит, я быстро ем.
Мама тихо, едва слышно вздохнула. Это был её привычный жест — так она делала каждый раз, когда понимала, что спорить со мной или пытаться вытащить из моей скорлупы бесполезно. Она повернулась к раковине и принялась мыть посуду.
— Сегодня новый семестр, Юми. Последний год старшей школы.
— Знаю.
— И ты могла бы... ну, хотя бы попробовать общаться с людьми? Почаще выходить куда-нибудь.
Я поправила лямку своего безразмерного рюкзака, стоявшего на стуле рядом.
— Я общаюсь.
— С кем? — мама резко выключила воду и повернулась ко мне, вытирая руки полотенцем. В её голосе прозвучала застарелая, наболевшая тревога.
Я задумалась. В памяти не всплыло ни одного имени, ни одного лица. За последние три года я не обзавелась никем, кого можно было бы назвать хотя бы приятелем. Ответа не было, и это молчание затянулось слишком надолго.
Мама улыбнулась — немного грустно, с той самой обреченной нежностью, от которой у меня внутри всегда что-то болезнечно сжималось.
— Вот именно, Юми-я.
Я ничего не ответила, лишь плотнее натянула на лоб выцветшую черную кепку. Она не понимала. Никто не понимал. Мама думала, что я просто закрытая, нелюдимая девочка с психологической травмой после той давней автомобильной аварии. Она считала, что мне сложно заводить друзей из-за банальной скромности.
Но дело было в другом. Я до судорог, до ледяного пота боялась людей. Боялась привязаться к кому-то, впустить в свою жизнь, а потом случайно, мимолетно встретиться с ним взглядом в солнечный теплый день и увидеть, как этот человек задыхается, истекает кровью или падает во тьму. Знать чужую дату смерти и каждое утро смотреть на обреченного — это был ад, в который я не хотела возвращаться.
Школа встретила меня привычным, оглушительным хаосом. Начало осеннего семестра всегда было шумным: коридоры гудели от сотен голосов, взрывались громким смехом. Кто-то бурно обсуждал сложные летние тесты, кто-то хвастался новыми вещами, кто-то строил планы на вечер. Обычная, бьющая ключом жизнь здоровых подростков.
Иногда, стоя у стены в коридоре и глядя исключительно на плиточный пол, я ловила себя на глупой, детской зависти к этим людям. Они могли жить просто. Они могли ссориться из-за пустяков, влюбляться, совершать глупости и не думать о том, сколько секунд экранного времени им отмерено. Их мир был осязаемым и устойчивым.
Мой же — трещал по швам от каждого неосторожного взгляда.
Я зашла в класс и быстрым шагом направилась к своему привычному месту у самого окна на заднем ряду. Это было мое персональное убежище. Здесь я могла часами смотреть на улицу, на стекающие по стеклу капли дождя или на верхушки старых кленов, и мне не нужно было контролировать траекторию своего взгляда.
— Юми!
Я неохотно повернула голову, останавливая взгляд на уровне чужой школьной эмблемы. Рядом с моей партой стояла Чхве Наён. Пожалуй, она была единственным человеком в этом классе, кто с каким-то поразительным, непробиваемым упрямством продолжал делать попытки заговорить со мной, несмотря на всю мою холодность.
— Ты слышала? — Наён заговорщически понизила голос, наклоняясь ближе.
— Что? — мой голос прозвучал сухо и равнодушно.
— У нас в классе новый ученик. Перевелся откуда-то из элитного района.
Я снова отвернулась к окну, наблюдая за тем, как серые тучи затягивают сеульское небо.
— И?
— И он, говорят, очень известный. Ну, или его семья. В общем, в учительской только о нем и судачат с самого утра. Весь коридор уже на ушах стоит.
— Мне всё равно, Наён.
Новые люди меня не интересовали. Для меня появление любого незнакомца означало лишь одно — появление новых глаз. А новые глаза — это лишний риск, очередная порция чужого финала, которую мне придется переваривать в одиночестве. Наён еще что-то порывалась сказать, но в этот момент дверь кабинета с тихим скрипом отворилась, и в класс вошел классный руководитель. Все разговоры в ту же секунду начали стихать, ученики лениво потянулись к своим местам.
— Так, одиннадцатый класс, успокаиваемся и садимся, — учитель постучал ладонью по кафедре. — Как вы уже, наверное, растрепали по всей школе, сегодня к нам присоединился новый ученик. Надеюсь, вы проявите зрелость и поможете ему адаптироваться. Заходи.
За спиной учителя показался высокий силуэт. Первое, что бросилось мне в глаза, когда я мазнула взглядом по его фигуре — это абсолютное, почти неестественное спокойствие. Обычно новенькие выглядели иначе: они переминались с ноги на ногу, прятали руки в карманах, натянуто улыбались и всем своим видом пытались понравиться будущим одноклассникам.
Этот парень просто стоял. У него были темные, слегка растрепанные волосы, с которых на плечи темного школьного пиджака падали мелкие капли сентябрьского дождя. Лицо казалось бледным, с резкими, четко очерченными чертами, словно высеченными из холодного мрамора. Он смотрел на притихший класс так, будто перед ним были не живые люди, а пустые стулья. Ему было глубоко и искренне плевать на то, какое впечатление он произведет.
— Представься, — кивнул учитель.
Парень сделал едва заметный, формальный поклон.
— Ом Сонхён, — коротко произнес он.
Его голос оказался неожиданно низким, густым, без малейшего намека на подростковую несмелость. Он не говорил громко, но в наступившей тишине его слова отчетливо услышал каждый уголок кабинета.
— Надеюсь, мы хорошо проведём время.
На первых рядах девчонки тут же начали переглядываться и поправить воротнички блузок. Сзади меня раздался отчетливый, восторженный шёпот Наён:
— Ого... Он действительно красивый. Даже слишком. Интересно, где он учился раньше?
Я демонстративно уткнулась в свою тетрадь, стараясь выкинуть этот голос из головы. Мне было всё равно. По крайней мере, я отчаянно пыталась убедить себя в этом. Красивое лицо, богатая семья — какая разница, если под его веками скрывается точно такой же тридцатисекундный кошмар, как и у всех остальных?
— Так, Сонхён, давай посмотрим, где у нас есть свободные места... — учитель окинул взглядом ряды и остановился на самом конце кабинета. — О, отлично. Садись вон туда, на последний ряд у окна. К Пак Юми.
Я замерла. Пальцы, державшие шариковую ручку, мгновенно онемели. Внутри всё похолодело от резкого прилива паники. Нет. Пожалуйста, только не это. Из всех возможных свободных парт в этом душном классе... почему именно моя?
Шаги Сонхёна были мягкими, почти бесшумными. Он подошел к моей парте, остановился рядом и бросил свой черный рюкзак на соседний стул.
— Можно? — негромко спросил он, обращаясь ко мне.
Я принципиально не подняла головы, уставившись в пустую страницу.
— Да.
Он сел. Несколько минут между нами царило абсолютное, звенящее молчание. Учитель начал что-то писать на доске, мел противно скрипел по старой поверхности, а я изо всех сил пыталась делать вид, что нахожусь в кабинете совершенно одна. Но это было невыносимо. Я физически чувствовала его присутствие рядом — от него веяло прохладой мокрой улицы и едва уловимым, горьковатым запахом мятного табака.
— Ты всегда сидишь одна? — вдруг спросил он.
Вопрос прозвучал так неожиданно и прямо, что я вздрогнула. Обычные парни начинали с каких-то глупых шуток или расспросов о школе, но Сонхён говорил серьезно, без тени кокетства. Я медленно повернула к нему голову, но держала взгляд строго на его тетради, не поднимаясь выше его аккуратно застегнутых манжет рубашки.
— Да.
— Почему?
— Просто.
Я краем глаза заметила, как уголок его губ слегка дернулся вверх в едва заметной, мимолетной улыбке.
— Ты всегда отвечаешь так коротко?
— Да.
— Понятно.
Я внутренне приготовилась к тому, что он сейчас фыркнет, отвернется или посчитает меня высокомерной дурой, как это делали все остальные. Но Сонхён просто открыл учебник, взял ручку и спокойно начал конспектировать слова учителя. Это было странно. Большинство людей быстро уставали от моего ледяного тона и демонстративного безразличия. А он нет. Ему словно было абсолютно комфортно в этой тишине.
Весь оставшийся день прошел как в тумане. Я честно пыталась сосредоточиться на уроках, но присутствие нового соседа ломало мою привычную систему защиты.
Когда прозвенел финальный звонок, знаменующий окончание занятий, класс опустел в считанные минуты. Я не спешила, намеренно медленно собирая учебники и пенал в рюкзак, чтобы дождаться, пока коридоры станут свободными. Сонхён тоже не торопился. Он стоял у окна, закинув рюкзак на одно плечо, и смотрел на угасающий сеульский вечер.
— Юми, — вдруг раздался его голос совсем рядом.
Я подняла голову, машинально натягивая козырек кепки ниже, но Сонхён уже сделал шаг к моей парте. В его руке была моя черная гелевая ручка, которую я, видимо, случайно обронила, пока складывала вещи.
— Что? — тихо спросила я.
— Ты забыла ручку, — он протянул её мне.
Я посмотрела на его ладонь — длинные, бледные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями. На коже не было ни шрамов, ни царапин. Обычная рука обычного живого человека.
— Спасибо, — я протянула руку и забрала ручку, стараясь не коснуться его пальцев.
— Не за что.
Сонхён снова мягко улыбнулся. И в этот короткий, смазанный миг я совершила то, чего боялась больше всего на свете. Из-за резкого движения руки моя челка съехала в сторону, открывая лицо, и я, повинуясь какому-то глупому, необъясмимому порыву, случайно вскинула взгляд вверх.
Наши глаза встретились. Напрямую. В упор. В полупустом, тонущем в вечерних сумерках классе.
Я мгновенно застыла, затаив дыхание. Внутри меня всё сжалось в тугой, болезненный узел. Я приготовилась к привычному, сокрушительному удару по сознанию.
Я ждала, что сейчас мир вокруг меня потеряет краски, звуки исчезнут, и в уши ворвется тот самый давящий, вакуумный шум.
Я ждала чужую кровь, визг тормозов, ломающиеся кости или писк больничных приборов. Моё сердце испуганно замерло, готовое принять очередную порцию чужого финала.
Секунда. Две. Три.
Я ждала. Но ничего не происходило.
Передо мной по-прежнему оставался школьный кабинет. За окном всё так же монотонно шуршал сентябрьский дождь. В углу тихо гудел старый кондиционер. А прямо передо мной стоял Ом Сонхён. Его темные, глубокие глаза смотрели на меня с легким, спокойным любопытством. В его зрачках отражался свет блеклых ламп и мое собственное, побелевшее от ужаса лицо.
Никаких тридцати секунд. Никакой смерти. Никакого конца.
Я судорожно, почти испуганно вырвала свой взгляд из этого контакта и резко опустила голову, прячась за челкой. Сердце колотилось в ребра так сильно, что мне казалось, его стук слышен на весь этаж.
— Ты в порядке? — в голосе Сонхёна скользнуло легкое недоумение. Его низкий тембр вернул меня в реальность, которая никуда не исчезала.
— Да, — выдохнула я, чувствуя, как дрожат мои пальцы, сжимающие лямку рюкзака.
— Ты как-то странно посмотрела. Словно увидела призрака.
— Показалось. Просто... голова закружилась.
Сонхён немного наклонил голову набок, всматриваясь в мою опущенную фигуру, словно пытался разгадать какую-то сложную загадку. Но расспрашивать не стал. Он лишь коротко кивнул, развернулся и пошел к выходу из класса. Его шаги стихли в пустом коридоре, а дверь тихо захлопнулась за его спиной.
А я осталась стоять на месте, не в силах пошевелиться. Ладони были ледяными, а в голове эхом отзывалась одна-единственная, оглушительная мысль, от которой по спине полз настоящий, первобытный ужас.
Впервые за десять лет моё проклятие дало осечку. Впервые за всю мою жизнь я не увидела ничего. Ни аварии, ни болезни, ни последних секунд. Передо мной был просто человек. Живой, осязаемый Ом Сонхён, чье будущее оставалось абсолютно чистым, закрытым от моего дара листом.
И почему-то именно это пугало меня сильнее любой, даже самой жуткой смерти.
Комментарии