Хризантема для госпожи

Туман в этих горах никогда не рассеивался до конца.

Он висел над ущельями, как молочная пелена, стекал по склонам, заполняя долины и превращая мир в бесконечное, размытое пространство, в котором невозможно было отличить небо от земли. Утром туман был белым и плотным, словно вата, и в нём тонули все звуки — крики птиц, шум реки, шелест листьев. Даже собственное дыхание казалось приглушённым, будто доносившимся из под толщи воды. Днём он редел, но не исчезал полностью, превращаясь в легкую дымку, которая дрожала в лучах солнца и делала горы полупрозрачными. А к вечеру он возвращался полностью — густой, холодный, липкий, проникающий под кожу, смешивающийся с кровью и дыханием. Он превращал всё вокруг в подобие Небесных чертог. Можно было закрыть глаза и представить, что там, за слоем тумана, скрывается целый Нефритовый дворец, в котором небожители ведут свою Небесную канцелярию, проводят Небесные собрания и устраивают пиры.

Горы были настолько древними, что их видел ещё сам Тайшан Лаоцзюнь. Они стояли здесь задолго до того, как люди пришли в эти земли. Их вершины уходили в облака — такие громадные, что даже птицы не поднимались так высоко. Их склоны были покрыты лесами — густыми, почти непроходимыми, где ветви деревьев сплетались в плотный шатёр, сквозь который едва пробивался свет. Деревья, разросшиеся корнями в землю старцы, стояли здесь с давних времен. Их стволы были покрыты мхом и лишайниками, их корни прорастали сквозь почву и века, впиваясь в твердь и образуя причудливые узоры, похожие на письмена на древнем, забытом языке. Воздух был влажным и тяжёлым, пропитанным запахом сырой земли, гниющих листьев и белых, почти прозрачных цветов уходящего солнца, которые распускались ближе к часу Петуха.

Река стекала вниз, в ущелье. Она была широкой и медленной, её вода была тёмной, отражающей небо. Река, этот нефритовый дракон, пропахавший известняк, была зеркалом для белых хризантем, что любовались в воду и видели не себя, а облака, упавшие в нефрит. Днём она рычала, как тигр, а ночью можно было уловить слухом как вода шепчется с галькой. Иногда, когда поднимался ветер, молочные лепестки падали в бирюзовую воду и речное течение уносило их в страну бессмертных. Местные говорили: «Реки Юньнаня не текут — они стекают с небес по каменным ступеням».

Дорога к деревне выдалась длинной и опасной. Она вилась по склону горы, иногда исчезая под толщей мха, а иногда превращаясь в узкий карниз, по которому нужно идти, прижимаясь к скале и стараясь не смотреть вниз, в пропасть. Камни были скользкими от влаги, корни — ловушками для неосторожных ног. Иногда дорога пересекала ручейки — быстрые, холодные, с водой такой прозрачной, что казалось, будто её нет.

Леса же были полны звуков: птицы кричали резко, отрывисто, их голоса были похожи на скрип старого дерева или треск сухих веток. Где-то глубоко в чаще слышалось шипение змей. Ветер иногда приносил запах — сладковатый, терпкий, почти приторный, — и тогда становилось трудно дышать, будто сам воздух становился гуще, вязче, как мёд.
А ночью лес оживал. Тогда туман светился лунным светом и серебром, и в нём можно было увидеть тени. Они двигались между деревьями — не люди, не животные, а что-то другое, что-то, что существовало в этом месте задолго до того, как сюда пришли первые люди. Они не причиняли вреда — они просто наблюдали. Хотя легенды ходили разные... Существа провожали тех, кто шёл по дороге. Запоминали их лица. Ритм их дыхания. Запах их страха.

Местные жители, которых можно было встретить на тропах, не любили говорить об этих горах. Они отводили глаза, когда их спрашивали о деревне, и молча указывали вперёд, на туман, который скрывал вершины. Один пожилой мужчина сказал, что эти горы помнят всё. Они помнят рождение и смерть, и всё, что было между ними. Они помнят богов, которые ушли, и демонов, которые остались. Они помнят кровь, пролитую на их склонах, и слёзы, упавшие в реки. Он сказал, что в этих горах граница между мирами становится тонкой, почти прозрачной, как тот самый туман в лучах солнца, что стекал по склонам.

Су Люхуэй наконец добрался до деревни по горам, истратив почти все силы и излив весь пот своего тела. Он успел поранить руку, почти что упал в пропасть два раза, получил ссадину на щеке, но всё равно прошёл весь этот долгий и тяжелый путь достойно. В конце его ждала каменная лестница из множества ступеней, но это уже не казалось таким страшным, как то, что он успел пережить. Ему было всего двенадцать, и если бы матушка с отцом узнали, на что послали своего единственного сына, то расплакалась бы и больше никогда не выпустили бы его за порог дома. Он и сам был готов разрыдаться, но не мог позволить себе войти в деревню со слезами на глазах, ведь он был сильным и ему нельзя было показывать слабость. Никогда. Особенно тогда, когда на кону стояла кандидатура в ученики лучших духовных мастеров, а он уже успел пройти большую часть пути.

Через час он, не чувствуя ног, гордо забрался на последнюю ступеньку лестницы, и перед ним предстали деревенские врата. Он двинулся вперед, и...

...и очнулся в тени дерева, тяжело дыша, и пытаясь сфокусировать взгляд. Постепенно он смог разглядеть тень, нависшую над ним. Чёрные длинные волосы, где-то до лопаток. Белые одеяния.

— Очнулся, малыш? — услышал он насмешливый голос.

— Ч-что... что...

— Ты явно меня младше года на два. Поэтому и малыш!

Люхуэй совсем не понимал, что происходит и кто с такой наглостью позволил себе нависнуть прямо над его лицом.

— Ну, ты как? Воды?

— Воды... — всё же согласился он.

Юноша выудил из сумки термос с горячей водой. Он помог Су опереться спиной на ствол дерева и передал воду. Наконец Люхуэй разглядел его лицо: это был красивый мальчик лет четырнадцати с улыбающимися угольными глазами, что были похожи на лисьи, и игривой ухмылкой, никогда, по всей видимости, не сходящей с хитрого лица.

— Я Ань Цзюйхуа.

Второй сделал несколько больших глотков и ответил:

— Су Люхуэй. Тебя назвали в честь хризантемы?

— Видимо, ты ещё и оглох от удара, — пошутил Ань. — Нет, это всего лишь омофон. Меня назвали «Собиратель великолепия».

— Если бы ты не тараторил, я бы услышал правильные тоны, — нахмурился Люхуэй.

Ань Цзюйхуа заливисто рассмеялся, откинувшись рядом с ним на ствол дерева. Смех его, высокий и чистый, неожиданно разлетелся по лесу и, судя по звукам, спугнул целую стаю птиц. Люхуэй поморщился — голова гудела, а в ушах всё ещё стоял шум ветра из ущелья.

— Омонимы — это довольно сложная часть нашего языка, особенно для таких уставших путников, как ты, — Ань ловко подхватил термос, который Люхуэй уже почти выронил, и спрятал обратно в сумку. — Ты откуда прибыл?

— Шэньян.

— Далеко! А я из Шанхая, — ответил тот.

— Шанхай... — пронеслось в голове Люхуэя. Слово, которое ассоциировалось у него с небоскрёбами, неоновыми огнями и бешеным ритмом жизни, сейчас казалось чем-то нелепым, почти абсурдным на фоне этих древних, замшелых скал.

Он исподлобья разглядывал Аня. В этом мальчике было что-то, что раздражало Люхуэя сильнее, чем собственная невыносимая усталость. В Ане не чувствовалось ни грамма того трепета, который, по идее, должен был испытывать каждый, кто оказался у подножия этой священной обители. Он выглядел так, словно не приехал сюда бороться за место ученика, а заглянул в местное кафе перекусить по пути в торговый центр.

«Китайский парижанин, — подумал Люхуэй. — Очередной избалованный ребёнок богатых родителей, который решил, что духовное просветление — это просто новый модный аксессуар, который можно купить или получить по блату».

Его взгляд зацепился за обувь Аня: белоснежные кроссовки, которые казались неестественно чистыми для этой пропитанной грязью и влагой тропы. Это было странно. Люхуэй, который продирался через колючие кусты и скользил по оврагам, выглядел как побитый пёс, а Ань... Ань будто сошёл с рекламного плаката.

— Что-то не так? — Ань заметил его изучающий взгляд и снова хитро прищурился, словно читал мысли, как открытую книгу. — Или мой акцент режет слух?

Люхуэй не ответил, лишь сильнее сжал губы. Ему не нравилась эта лёгкость. Не нравилось, как этот мальчишка играл с реальностью, как его улыбка казалась одновременно и дружелюбной, и пугающе пустой. Если Ань действительно приехал из Шанхая — города, где всё измеряется деньгами и статусом, — то зачем он здесь? Чего он ищет в месте, где время замерло на столетия назад?

«Он не такой, как я», — мелькнуло в голове Люхуэя.

Он пришёл сюда, чтобы доказать свою силу, свою решимость, чтобы заслужить место среди мастеров. Ань же... Ань казался наблюдателем, который пришёл в театр, где все остальные — актёры, и ему очень весело смотреть на то, как они стараются.

Эта мысль неприятно кольнула. Люхуэю не хотелось признавать, что его соперник — если это вообще соперник — может быть опаснее, чем кажется на первый взгляд. Ань Цзюйхуа был как туман: его можно было увидеть, можно было коснуться, но ухватить суть — невозможно. И эта неопределённость пугала больше, чем любая пропасть.

— Я упал в обморок? Спасибо, что поднял и донёс меня до тени. И за воду спасибо. Мне нужно идти.

— Эй, куда? Я с тобой! Ты же тоже потенциальный ученик? — схватил его за руку Цзюйхуа.

«Какой наглец», — чуть не сказал вслух Су.

— Да, но я пойду один, извини. Есть дела.

Люхуэй дёрнулся, пытаясь высвободить руку, но пальцы Аня, казалось, превратились в стальные тиски. Странно, ведь внешне этот «шанхайский принц» был тонким, как камыш, и походил скорее на изнеженного каллиграфа, чем на бойца.

— Какие дела могут быть у человека, который только что едва не отдал душу горным духам? — Ань не отпускал его, при этом лицо его оставалось расслабленным, почти скучающим, словно он обсуждал погоду, а не судьбу путника. — Послушай, малыш. Ты думаешь, что если ты дошёл досюда, то самое сложное позади? Ты даже не видишь дороги, по которой собрался идти.

Люхуэй оглянулся на тропу. Туман, который до этого лишь стелился по земле, теперь начал подниматься выше, переплетаясь в плотные, почти осязаемые жгуты. То, что секунду назад казалось твёрдой почвой, теперь подозрительно напоминало край обрыва. Он почувствовал, как внутри зашевелился холодок — тот самый, который пробирает до костей, когда понимаешь, что тебя водят за нос.

— Я справлюсь, — процедил Люхуэй, хотя уверенности в его голосе заметно поубавилось.

— Конечно справишься. Лет через десять, когда твои кости станут частью этого склона, — Ань вдруг отпустил его руку, но тут же сделал шаг в сторону, преграждая путь. — Посмотри на дерево слева.

Люхуэй посмотрел. Обычный старый вяз, покрытый мхом.

— А теперь вспомни, что ты за него держался, когда поднимался сюда пару минут назад. Посмотри внимательно на кору, — Ань улыбнулся, но в этой улыбке не было прежнего озорства. — Ты видишь следы своих пальцев? Нет. Ты видишь хотя бы примятый мох? Тоже нет. Ты уже почти потерялся, Су Люхуэй. Эти горы не выпускают тех, кто не знает, где здесь верх, а где — низ.

Люхуэй закусил губу до крови. Это была правда. Он помнил, как судорожно цеплялся за этот вяз, пытаясь не сорваться, но сейчас дерево выглядело так, будто к нему веками никто не прикасался. Его гордость боролась с очевидным фактом: он заблудился, даже не дойдя до ворот, и горы, казалось, играли с ним, меняя ландшафт по своему усмотрению.

— Почему ты мне помогаешь? — спросил он, наконец перестав сопротивляться неизбежному.

— Кто сказал, что я помогаю? — Ань пожал плечами, поправляя воротник. — Мне просто скучно идти одному до врат. А ты самый упрямый из тех, кто добирался сюда за последнее время. Ну, идёшь? Или предпочтёшь подождать, пока туман решит, что ты отличный экспонат для горной коллекции?

Люхуэй молча кивнул и сделал шаг вслед за Анем, который уже легко зашагал в сторону, где, казалось, вообще не было дороги. Он всё ещё не доверял этому парню, но в одном был уверен точно: остаться здесь одному было равносильно самоубийству.